Rules for this game

Искусственная бирюза воды в бассейне нашего отеля казалась почти оскорбительно яркой на фоне моего внутреннего состояния. Майами бил по всем органам чувств одновременно: кричащая неоновая реклама, липкая влажная жара, неумолчный гул машин и басов из ночных клубов. И бесконечный, тошнотворный цирк вокруг "шоу". Формула-1 превратила этот уикенд в гламурное карнавальное шествие, где мы, пилоты, были главными экспонатами в стеклянных витринах паддока-сада. А я чувствовал себя так, будто меня выставили на всеобщее обозрение с треснувшим стеклом. Джидда… Эмилия-Романья… Цепочка поражений тянулась за мной, как железная гиря, прикованная к лодыжке. Не поражений в общепринятом смысле, я финишировал на подиумах, набирал очки. Но в нашей личной, тайной войне я терпел крах. Макс выиграл их все. И он выбирал день. Каждый раз уводил меня в какую-то параллельную реальность, где не было Ferrari и Red Bull, не было чемпионата. Но были его правила. После Джидды я еще пытался сохранить дистанцию, отнестись к этому как к абсурдной игре. Но с каждой встречей стены между нами становились все тоньше. В Мельбурне он заставил меня провести целый день, обучая его основам французского ("Если уж я должен слушать твои нытье, то хотя бы на красивом языке", — заявил он). Мы сидели в тихом кафе, и я, краснея, пытался объяснить разницу между "lа́" и "la", а он корчил уморительные гримасы, пытаясь выговорить "œil". И смеялся. Его смех, громкий, незамысловатый, заразительный, заставлял забыть, что это часть нашего противостояния. В Имоле было хуже. Дождь, холод, грязная трасса. Он выиграл в тяжелейших условиях, доказав всем, включая меня, свое абсолютное превосходство. Его вопрос стал послудующей долгой, молчаливой прогулка по пустынным, затопленным улицам исторического центра. Мы шли под одним зонтом, вернее, он держал зонт, а я просто шел рядом, чувствуя, как его плечо периодически находит на мое. Мы не говорили ни слова. И это молчание было громче любых слов. В нем была усталость, отчаяние от моей беспомощности на трассе и… странная солидарность. Как будто, выиграв, он брал на себя часть тяжести моего поражения. И вот теперь Майами. Город-имитация, город-иллюзия. И я чувствовал себя самой большой иллюзией из всех. "Звезда Ferrari", "новая надежда ". А внутри - сбитый летчик, потерявший ориентацию. Его победы давили на меня не как спортивные результаты, а как доказательство моей личной несостоятельности. Он видел меня насквозь, он забирал все больше кусочков моей приватности под предлогом наших "дней" и "вопросов", а я… Я ничего не мог ему дать взамен. Кроме своего поражения. Квалификация снова закончилась для меня вторым местом. Его поул был безоговорочным, как приговор. На пресс-конференции я улыбался, говорил правильные слова о хорошем результате и борьбе в гонке. Он сидел рядом, отстраненный, отвечая привычно коротко и односложно. Но когда камеры выключились, он повернулся ко мне. — Завтра,после гонки. Будь готов к воде, — сказал он тихо, чтобы не услышали уходящие журналисты. — К чему?— выдохнул я, уже ненавидя этот вопрос и свое ожидание ответа. — Увидишь. Гонка была адом. Не физическим — трасса в Майами быстрая, но не техничная. Ад творился у меня в голове. Я вел машину автоматически, инстинктивно, но мысли были там, в "после". Что он придумал на этот раз? Что еще от меня потребуется? И самая предательская мысль: а хочу ли я, чтобы это "после" наступило? И ответ, который заставлял меня сжимать руль до хруста в костяшках, был: да. Да, черт возьми, хочу. Потому что в эти странные, вывернутые наизнанку дни я чувствовал себя более живым и реальным, чем на любом подиуме. Потому что только там, с ним, я мог перестать быть "Леклерком из Ferrari" и был просто Шарлем. Сбитым с толку, злым, уязвимым, смеющимся Шарлем. Я финишировал вторым. Снова. Вечный серебряный призер в нашей дуэли. На подиуме шампанское имело вкус пепла. Я видел, как он смотрит на меня поверх брызг, и в его взгляде не было триумфа. Была та же натянутая серьезность, что и в Имоле. Как будто победа больше не приносила ему радости. Как будто и для него это превращалось в ритуал, смысл которого ускользал. Он нашел меня поздно вечером на частном причале. Я стоял, глядя на темную воду, в которую падали отражения небоскребов Майами, разбиваясь на тысячи золотых осколков. Было душно, пахло солью, топливом и дорогими духами с проходящей яхты. — Садись,— его голос прозвучал прямо за спиной. Я обернулся. Он указывал на небольшую, стремительную моторную лодку, покачивающуюся у пирса. Куда-то протестовать или спрашивать не было сил. Я молча шагнул в лодку. Он отчалил одним плавным движением, и мы выскользнули из гавани в открытые воды залива. Сначала мы мчались молча, ветер рвал дыхание, брызги холодной соленой воды хлестали в лицо. Он вел лодку с той же уверенностью, что и болид. Я сидел, вцепившись в сиденье, и чувствовал, как напряжение недели, месяца, всех этих недель начинает отступать под натиском скорости и стихии. Не было паддока, не было камер, не было ожиданий. Только ночь, вода и рев мотора. Он выключил двигатель далеко от берега, там, где огни города стали просто свечением на горизонте. Нас окружила бархатная, живая темнота. Тишина после рева оглушила. Было слышно только плеск воды о корпус и наше дыхание. — Правила сегодняшнего дня,— сказал он, не глядя на меня, уставившись на черную воду. — Только один. Никакого прошлого. Ни Бахрейна, ни Джидды, ни одной из гонок до сегодняшнего дня. Ни слова о Ferrari, Red Bull, чемпионате, очках, стратегиях. Как будто все это началось прямо здесь, в эту секунду. Понятно? Его голос звучал устало. Не физически устало, а какой-то глубинной, экзистенциальной усталостью. И это задело меня сильнее, чем любая агрессия. — Понятно,— тихо ответил я. — А что можно? Он наконец повернул ко мне голову. В свете приборной панели его лицо казалось вырезанным из темноты, резким и загадочным. — Все, что не является прошлым. Настоящее. Будущее, если осмелишься. Он достал из-под сиденья небольшую сумку, вытащил две банки какого-то местного пива и протянул одну мне. Наши пальцы почти коснулись. Искра, маленькая и жгучая, пробежала по моей руке. — За что? — спросил я, открывая банку. — За то, что ночь хорошая, — сказал он просто и отхлебнул. Мы сидели, пили пиво и молчали. Но это молчание больше не было неловким. Оно было созерцательным. Общим. Я смотрел на него украдкой. Он сидел, откинувшись на спинку, ноги вытянул, смотрел на звезды, которых в городе почти не было видно. Его профиль в полумраке казался уязвимым. Таким я его никогда не видел. Лишенным своей брони победителя. — Что будем делать? — спросил я наконец, нарушая тишину. — Ничего,— ответил он. — Просто будем. Разве этого мало? Этого было слишком много. И в то же время ровно столько, сколько нужно. Сидеть в полной темноте посреди залива с человеком, который должен быть твоим врагом, и не чувствовать вражды. Чувствовать лишь странное, тянущее родство душ, заблудившихся в одном и том же лабиринте славы и давления. — Почему ты все время выбираешь день? — сорвалось у меня, и я тут же мысленно выругался за нарушение его же правила о прошлом. Но вопрос висел в воздухе между нами. Он не рассердился. Он задумчиво потягивал пиво. — Потому что вопросы слишком опасны,— сказал он наконец. — С их помощью можно ранить. Унизить. Я… не хочу тебя ранить, Шарль. Мое имя, произнесенное его голосом в этой темноте, прозвучало как откровение. Как прикосновение. Воздух перестал поступать в легкие. — А что ты хочешь?— выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло, чужим. Он медленно повернулся ко мне. В темноте его глаза казались черными, бездонными. — Я не знаю,— признался он. — Сначала хотел доказать свое превосходство. Заставить тебя… я не знаю, признать что ли. А потом… Потом стало интересно. Что ты скажешь. Как отреагируешь. Как будешь смеяться над моим французским. Как будешь карабкаться на эту чертову дюну. И теперь…— Он замолчал, снова глядя в воду. — Теперь я просто жду этих дней. Даже когда выигрываю, часть меня думает не о трофее, а о том, что будет после. Это больная, извращенная игра, и мы оба в нее влипли. Его слова падали в тишину, как камни, оставляя на воде круги, расходившиеся прямо ко мне. Он чувствовал то же самое. Эта связь, это притяжение, эта болезненная близость - они были взаимны. Не только моя слабость. И это открытие было одновременно освобождающим и пугающим. — Я тоже жду,— прошептал я, прежде чем страх мог остановить меня. — И ненавижу себя за это. Каждый раз, когда ты меня обходишь на трассе, я злюсь. Но потом… потом я думаю о том, куда ты меня поведешь в этот раз. И злость куда-то уходит. Остается только… ожидание. Он резко повернулся ко мне. В темноте я почувствовал, а не увидел, как напряглись его плечи. — Ты понимаешь,что это ненормально? — его голос был низким, сдавленным. — Да. — И что мы не можем это остановить?» — Нет. Не можем. Мы смотрели друг на друга через узкое пространство лодки. Воздух между нами сгустился, наполнился невысказанным, темным, манящим. Я видел, как его взгляд опустился на мои губы. Мое сердце заколотилось, как сумасшедшее. — Правило о прошлом,— сказал он хрипло. — Оно все еще в силе. Но настоящее… настоящее принадлежит нам. Только нам. Это было не вопросом. Это было заявлением. И разрешением. И вызовом. Я не помню, кто сделал первый шаг. Кажется, мы двинулись навстречу одновременно. Пространство исчезло. И тогда его губы нашли мои. Это не был нежный, исследовательский поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, полное всей накопленной ярости, разочарования, любопытства и того невыразимого влечения, что копилось все эти недели. Его губы были твердыми, требовательными, а руки вцепились в мои плечи, притягивая ближе, почти с болью. Я ответил с той же силой, впиваясь пальцами в ткань его футболки, обвивая плечи, чувствуя под ней железную напряженность мышц. Мир сузился до точки соприкосновения наших губ, до вкуса пива, сахара, что-то неуловимо своего; до запаха его кожи - соленого пота, моря и чего-то чистого. Это было как падение с огромной высоты. Страшно, головокружительно, неизбежно. И вместе с тем как возвращение домой. В место, о котором не знал, что оно существует, но которое узнал сразу. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, лодка слабо покачивалась под нами. Мы сидели, почти касаясь лбами, дыхание сбитое, учащенное. Его глаза в двух дюймах от моих были широко раскрыты, в них читался шок, почти испуг, и дикая, первобытная радость. — Черт,— прошептал он, и это было не ругательство, а констатация факта. Факта, который менял все. — Да,— выдохнул я. — Черт. Он снова поцеловал меня, на этот раз медленнее, глубже, с какой-то обреченной нежностью. Его язык коснулся моего, и все внутри меня вспыхнуло и поплыло. Руки сами нашли путь под его футболку, ладони легли на горячую кожу его спины, ощущая рельеф мышц, шрамы, жизнь. Он вздрогнул от прикосновения и притянул меня еще ближе, так что наши тела слились воедино в тесном пространстве лодки. Мы исследовали друг друга в темноте, как слепые, жаждущие узнать каждую черту, каждую реакцию. Его пальцы в моих волосах, на шее, скользящие под моей футболкой. Мои губы на его щеке, скуле, в уголке его губ. Каждое прикосновение было одновременно открытием и подтверждением. Да, вот он. Тот самый человек. Тот, кто все это время был по ту сторону вражды. Он остановился, тяжело дыша, положил лоб мне на плечо. — это гребаное сумасшествие,— прошептал он в ткань моей рубашки. — Это… этого не должно было случиться. — Но это случилось,— ответил я, гладя его взъерошенные волосы, удивляясь тому, как естественно это движение. — И мы не можем это отменить. Он поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах бушевала буря сомнений, страха, желания. — Что мы будем делать? — спросил он, и в его голосе впервые за все время нашего знакомства прозвучала неуверенность. Настоящая, человеческая неуверенность. — Я не знаю, Макси, — честно сказал я, вздохнув. — Я не знаю. Но… обратной дороги нет. Ты это чувствуешь? Он долго смотрел на меня, а потом медленно, почти с обреченностью, кивнул. — Чувствую. Это как… точка невозврата. Мы прошли ее. Еще в Бахрейне, наверное. А теперь мы просто… упали. Он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе уже не было отчаяния первоначального столкновения. Была печаль. И принятие. И что-то, отдаленно напоминающее надежду. Мы сидели, обнявшись, в раскачивающейся лодке, под бесконечным небом, усеянным звездами, которых никто в городе не видел. Говорили мало. Обрывками фраз. О том, как все это безумно. О том, что будет завтра. О том, как мы будем смотреть друг другу в глаза на следующей пресс-конференции. — Ничего не изменится, — сказал он с горькой усмешкой. — На трассе я буду стараться размазать тебя по стенке. И ты будешь стараться сделать то же самое со мной. — А после?— спросил я. — После…— Он вздохнул. — После будет сложнее. Но правила остаются. Победителю - все. Проигравшему…— Он не договорил, только крепче сжал меня за плечо в объятиях. Я понимал, что он имел в виду. Теперь "все" и "ничего" приобрели новый, пугающий смысл. Физический. Интимный. Игра стала смертельно опасной. И от этого желание играть в нее стало только сильнее. Он завел мотор, и мы поплыли обратно, к огням города. Мы не касались друг друга, но связь между нами была теперь осязаемой, как тугая нить, натянутая через все пространство лодки. Я смотрел на его профиль, освещенный теперь огнями приближающегося берега, и понимал, что больше никогда не увижу его прежним. Он мой Макс. Человеком, чьи губы я только что целовал. Человеком, который признался, что ждет наших встреч. Человеком, который так же потерян, как и я. У пирса он помог мне выйти, его рука крепко сжала мою, задержалась на секунду дольше, чем нужно. — До Барселоны,— сказал он, и в этих словах был весь наш мир: гонка, борьба, и эта новая, хрупкая, страшная реальность после. — До Барселоны,— кивнул я. Я стоял на пирсе и смотрел, как его лодка растворяется в темноте, в стороне пирса, унося с собой часть меня и оставляя внутри хаос, в котором страх и ликование боролись на равных. Я поднес пальцы к губам, все еще чувствуя его вкус. Это случилось. Мы перешли черту. И теперь нам обоим предстояло жить в новой, непредсказуемой стране, законы которой нам только предстояло написать. Оглядев сверкающий, фальшивый город, я вдруг понял, что впервые за многие недели не чувствую себя одиноким. Во всем этом безумии был кто-то, кто понимал. Кто был в той же лодке. В буквальном и переносном смысле. И это понимание было самым страшным и самым прекрасным, что случалось со мной за долгое время. Игра только что перешла на новый, неизведанный уровень. И выйти из нее было уже невозможно.