Rules for this game

Триумф в Монце должен ощущаться иначе. Это храм. Храм скорости, истории, страсти. Пересекая финишную черту под градом оранжевого конфетти, слыша гул трибун, которые ревут тебе даже здесь, в сердце земли Ferrari, ты должен чувствовать себя богом, на мгновение принятым в пантеон великих. Я чувствовал пустоту. Она была огромной, гулкой, как внутренности собора, в который я только что въехал победителем. Пустота, обтянутая тонкой, звенящей плёнкой адреналина. Победа была. Доминирующая, с поула до финиша. Машина работала как часы, команда безупречна. Всё по плану. Но плана не было для одного. Для него. Когда на двадцатом круге из его Ferrari повалил дым, а затем она медленно, почти стыдливо, съехала на обочину перед первой шиканой, что-то внутри меня сжалось. Не сочувствие к конкуренту. Не злорадство. Это было похоже на то, как если бы во время идеально сыгранного концерта внезапно замолчала одна из скрипок. Не фальшиво, не громко - просто перестала существовать. И мелодия, хоть и продолжала звучать, стала ущербной. Неполной. Наша дуэль, наш личный, извращённый балет агрессии и притяжения, снова закончился не нашей волей. Сначала в Баку, теперь отказ двигателя здесь. Его гонка, его борьба, его шанс отыграться - всё вновь растворилось в облаке масляного дыма на фоне исторических трибун Монцы. И теперь, стоя на подиуме, держа над головой тяжёлый трофей, я ловил себя на том, что глаза мои ищут не ликующих фанатов в оранжевом, а красные комбинезоны внизу, у подножия. Где он? Что он чувствует? Унижение? Ярость? Или ту самую ледяную пустоту, которую я знал так хорошо из Бахрейна? Пустота внутри меня наполнялась странной, тягучей злостью. Злостью на его команду, на его ненадёжную машину, на эту несправедливую вселенную, которая снова украла у нас настоящий бой. Злостью на него за то, что он не был там, в моих зеркалах, заставляя меня выжимать из себя и машины все до последней капли. Злостью на себя за то, что эта злость вообще существовала. За то, что его сход значил для меня больше, чем аплодисменты сотен тысяч людей. После обязательных процедур в виде пресс-конференции, дебрифинга, короткого празднования с командой, я сбежал. Не в отель. Я взял одну из служебных машин и просто поехал, куда глаза глядят, оставив позади шум и свет Монцы. Мне нужно было пространство. Тишина. Или я сам не знал, чего мне нужно. Я оказался на берегу озера Комо. Не на гламурной набережной Белладжио, а в тихом, почти заброшенном месте, где темная вода ласкала древние, поросшие мхом камни какого-то полуразрушенного причала. Сумерки окрашивали воду в свинцово-серый цвет, а горы на противоположном берегу тонули в сизой дымке. Здесь пахло влажным камнем, прелыми листьями и тишиной. Здесь не было Формулы-1. Я сидел на холодном камне, курил, хотя почти не курю, и смотрел на воду, пытаясь заглушить гул в ушах, оставшийся после моторов. Мысли путались, перескакивая с триумфа на пустоту, с злости на… На тоскливое ожидание? Вечер был тихим, но внутри бушевал шторм. И тогда пришло сообщение. Не от команды, не от менеджера. От него. Одно слово и координаты. Всего одно слово: «Правила?» Оно висело на экране, холодное и безжалостное, как приговор. Да. Правила. Победителю - всё. Проигравшему - ничего. Он проиграл. Сойдя. Его Ferrari подвела его, но в нашей игре причина не имела значения. Исход имел значение. Исход давал мне власть. Власть, которой я сейчас почти боялся. Что я буду с ней делать? После всего, что было между нами - после поцелуев, признаний, этой невыносимой близости, которая росла, как сорняк сквозь асфальт? Унижать его, когда он и так раздавлен? Требовать откровений, когда его глаза, наверное, полны лишь бессильной ярости? Но правила были правилами. Мы создали их сами. И если мы сломаем их теперь, всё рухнет. Всё это хрупкое, безумное здание доверия, которое мы трепетно построили, рассыплется в прах, и нам придётся смотреть друг другу в глаза просто как чемпиону и вечно второму. А я… я не был готов к этому. Не сейчас. Я послал в ответ свои координаты. То самое место на причале. Прошло около сорока минут. Я услышал шаги по гравию, прежде чем увидел его. Он шёл медленно, словно каждый шаг давался с усилием. На нём была тёмная кожаная куртка, накинутая на плечи поверх чёрной футболки, руки в карманах прямых джинсов. Он выглядел… измождённым. Не физически, хотя усталость, конечно, была, а внутренне. Словно что-то внутри погасло, оставив после себя пепел. Его лицо в свете угасающего дня было бледным, резкие черты выделялись ещё острее. Он остановился в нескольких метрах, его тёмные глаза смотрели на меня без выражения. Мы молча измеряли друг друга взглядами. Воздух между нами, обычно заряженный электричеством вызова или тяготения, сейчас был тяжёлым, как перед грозой, которую не могут разразиться. — Поздравляю,— наконец сказал он. Голос был ровным, пустым. — Идеальный уикенд. — Спасибо,— ответил я, гася о камень сигарету, которую так и не докурил. — Жаль, что так вышло. С машиной. Он резко, почти болезненно усмехнулся. — Да. Вечная история в этом сезоне. Я почти привык к этому вновь. — Он подошёл ближе, к самому краю причала, глядя на воду. — Итак? Твой ход. Что выбираешь? Вопрос или день? Как планируешь вновь уничтожить меня? В его тоне не было вызова. Была горечь, выжженная дотла, и усталая готовность принять удар. И это… это взбесило меня. Взбесило больше, чем любая его дерзость. — Заткнись,— вырвалось у меня, низко и резко. Он обернулся, брови взлетели вверх. В его глазах промелькнул не страх, а удивление. — Что? — Я сказал, заткнись, — повторил я, поднимаясь с камня. Злость, которую я не мог направить ни на кого другого, наконец нашла выход. — Ты думаешь, мне нужно это? Видеть тебя вот таким? Сломленным? Жалким? Ты думаешь, это доставляет мне удовольствие? Он смотрел на меня, его лицо постепенно оживало, но не от понимания, а от ответной ярости. — А как ещё, по-твоему, должен чувствовать себя проигравший по своим же правилам, Макс? Должен ли я улыбаться и благодарить за "ценный опыт"? Моя машина разваливается. Я даже не мог бороться. А ты стоишь здесь и читаешь мне проповедь? — Я не читаю проповеди, — я сделал шаг вперёд, и теперь мы стояли нос к носу, наше дыхание смешивалось в холодном воздухе. — Я пытаюсь понять, зачем ты вообще пришёл. Чтобы получить свою порцию унижения и уйти? Это то, чего ты хочешь? — А что ещё мне остаётся? — его голос сорвался, в нём впервые зазвучала надрывная нота. — Ты выиграл! Ты всегда выигрываешь! В последнее время даже когда я быстрее, что-то ломается, прокалывается, идёт не так. А ты… ты просто идешь вперёд, как танк, и берёшь своё. И по нашим идиотским правилам я теперь должен склонить голову и сказать: "Делай со мной что хочешь"! Ну так делай! Что ты выберешь, Макс? День? Его слова резали, как стёкла. В них была вся боль, вся фрустрация сезона, вся ярость человека, который отдаёт всего себя и видит, как его усилия разбиваются о металл и электронику. И в этой ярости было столько жизни, столько огня, которого не было в его пустом взгляде минуту назад. Он не сломлен. Он в ярости. И почему-то это заставило что-то болезненно ёкнуть у меня в груди. — Я выбираю, — сказал я, и мой голос прозвучал тихо, но с такой твёрдостью, что он замолчал, уставившись на меня. — Я выбираю вот что. Я не стал выбирать ни день, ни вопрос. Я выбрал действие. Я закрыл оставшееся между нами расстояние и прижал свои губы к его. Это не был поцелуй нежности. Это было просто столкновение. В нём была вся моя злость на эту несправедливость, всё разочарование от несостоявшейся дуэли, вся ярость от того, что он позволяет себе быть жалким, и всё то невыносимое, неистовое влечение, которое только разгоралось от этого пламени его гнева. Он замер на мгновение в шоке. Потом ответил. О, да, он ответил. Со всей яростью, которую носил в себе. Он практически до крови прикусил мою губу. Его руки вцепились в полы моей куртки, не чтобы притянуть, а будто чтобы разорвать меня на части. Наши зубы стукнулись. Дыхание стало тяжёлым, грубым. Это была не любовь. Это была война, выраженная на единственном языке, который оставался у нас, когда слова отказывались работать. В этом поцелуе было что-то первобытное, животное. Очищающееся. Вся накопленная за день, за неделю, за сезон горечь выливалась в этом жестоком, почти болезненном контакте. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, мы стояли, всё ещё вцепившись друг в друга, лбы прижаты друг к другу. Дыхание вырывалось клубами пара, смешиваясь в одно облако. — Что…что это было? — выдохнул он, его голос был хриплым. — Мой выбор,— прорычал я в ответ. — Победитель получает всё. А я хотел этого. Вот этого. Твоего огня. Твоей ярости. Тебя. А не той мёртвой тени, что пришла сюда десять минут назад. Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза пылали. — Ты сумасшедший. Ты знаешь это? — Да, ты говорил уже, — без колебаний согласился я. — И ты тоже. Иначе бы ты уже давно послал меня к чёрту вместе с нашими правилами. Он качнул головой, как бы отгоняя муху, но его руки не отпускали мою куртку. — Я ненавижу тебя, — прошептал он, но в этих словах не было прежней силы. Была констатация факта, смешанная с чем-то невероятно усталым. — Я ненавижу, что ты выигрываешь. Я ненавижу, что когда всё идет к чёрту, я думаю о тебе. Я ненавижу… это. — Он дёрнул меня за куртку, притягивая снова. Ярость ещё не утихла, но к ней добавилось желание, отчаяние, потребность. Это было похоже на то, как тонешь и хватаешься за единственный островок в бушующем море, даже если этот островок - скала, о которую можно разбиться. Его губы стали менее жёсткими, более ищущими. Его язык теперь не атаковал, а исследовал, словно ища ответы, утешения, забвения. И я ответил тем же. Мои руки поднялись, одна запуталась в его волосах на затылке, другая прижалась к его спине, чувствуя под тканью напряжение каждой мышцы. Я целовал его, стараясь передать то, чего не могли слова: что я видел его ярость, что я понимаю её, что она… прекрасна. Что эта его ненависть и эта моя злость - единственные честные вещи в этом мире пресс-конференций и политкорректности. Что наше безумие - единственное, что имеет смысл. Мы медленно опустились на колени на холодные камни причала, не разрывая контакта. Мир сузился до точки соприкосновения наших губ, наших тел, наших рук. До звуков нашего тяжёлого дыхания и далёкого плеска воды. До запаха его кожи - пота, парфюма, чего-то горького и неуловимо сладкого, смешанного с запахом озера и осени. Одежда мешала, была барьером. Руки действовали почти без сознательного участия, расстёгивая, задирая, отодвигая. Холодный вечерний воздух обжёг кожу, но под ним немедленно вспыхнул жар прикосновений. Когда моя ладонь наконец коснулась голой кожи его спины, он вздрогнул и издал звук, нечто среднее между стоном и мычанием, зарывшись лицом мне в шею. — Макс… — моё имя, вырванное его губами, было больше мольбой, чем зовом. — Я здесь,— прошептал я в его мягкие волосы. — Я здесь, Шарль. Злой. Но здесь. Мы не говорили больше. Мы исследовали. Языками, губами, пальцами. Каждое прикосновение было и вопросом, и ответом, и новым вызовом. Ярость медленно, очень медленно переплавлялась в неистовую, всепоглощающую нежность, рождённую из понимания всей глубины нашей взаимной боли и гнева. Я целовал следы слёз, которые я не видел, но чувствовал солёный привкус на его щеках. Он кусал мне губы, плечо, как бы помечая, утверждая своё право на эту близость, даже будучи "проигравшим". Это было жарко, быстро, почти жестоко, п потом - тихо. Мы лежали, сплетённые конечностями, на моей куртке, которую положил чтобы было удобно, пытаясь отдышаться, глядя в тёмное небо, где зажигались первые звёзды. Холод снова начал пробираться к коже, но под ним оставалось глубинное, дрожащее тепло. Он лежал, прижавшись головой к моему плечу, его дыхание постепенно выравнивалось. Моя рука лежала на его груди, чувствуя под ладонью быстрое, но уже спокойное биение сердца. — Правила,— тихо сказал он наконец, голос его был сиплым. — Мы только что их окончательно доломали, да? Я провёл рукой по его боку, чувствуя мурашки на коже. — Я думаю, да Он слабо фыркнул. — Ты выбрал неплохой способ использовать своё право победителя. — Я взял то, что хотел, — сказал я просто. — То, что было настоящим. Не твоё унижение. А тебя. Злого. Живого. Он помолчал. — Я не проиграл тебе сегодня на трассе, Макс. — Я знаю. — Но я проиграл. Всему этому. — Мы оба проигрываем каждый раз, когда что-то ломается, — сказал я, и это была горькая правда. — Не только ты. Он поднял голову, оперся на локоть, чтобы посмотреть на меня. Его лицо в сумерках было серьёзным. — Что мы делаем? Я встретился с его взглядом. — Я не знаю. Но я знаю, что не могу остановиться. И ты — нет. Он медленно кивнул, затем опустил голову, снова положив её мне на плечо. — Тогда, наверное… просто продолжаем. До Сингапура, Сочи же отменили. — До Сингапура, — повторил я, глядя на звёзды. И какое-то время мы просто лежали так, слушая, как озеро нашептывает что-то древним камням причала, а наше дыхание окончательно сливается с тишиной ночи. Позже, когда холод стал нестерпимым, мы молча оделись. Он вернул мне мою куртку. Наши пальцы снова встретились, на мгновение зацепившись. — До Сингапура,Макс, — повторил он, и в его глазах теперь была не ярость и не пустота, а сложная, глубокая усталость и что-то, что я не мог назвать. Может быть, принятие. — До Сингапура Я смотрел, как он уходит по тропинке обратно к миру огней и машин, его силуэт постепенно растворялся в темноте. На губах всё ещё горел вкус его - гневный, живой. Триумф в Монце по-прежнему казался пустым. Но эта пустота теперь была заполнена, не удовлетворением, не счастьем. Пониманием. Пониманием того, что наша война, наша игра, наше безумие вышли на новый, ещё более опасный виток. Где правила были окончательно забыты, а ставки стали непомерно высоки. Где победитель и проигравший теряли смысл, оставались только мы - два пилота, потерявшие контроль над своей самой важной гонкой. Гонкой друг за другом и друг с другом.