Рука, что лечит вопреки

Свет в лесу приглушённый и вязкий, напоминающий замызганную мешковину, которая когда-то была белой, но за долгие годы впитала в себя пыль, влагу и серость времени. Он просачивается сквозь прорези между кронами вечнозелёных елей, старых сосен и деревьев, уже успевших наполовину осыпаться охрой и багрянцем, ложась на землю неровными выцветшими пятнами. Влажный воздух пахнет разрытой после дождя землёй, прелой корой, терпким мхом и сырой древесиной, которая медленно гниёт под толстым слоем опавших листьев. Ветер проходит между стволами длинными прохладными потоками, посвистывая в ветвях и цепляясь за кусты орешника, шиповника и рябины, чьи листья дрожат от каждого прикосновения. Прохлада оседает на коже колким покалыванием, забирается под ворот одежды, цепляется за дыхание сыростью, остающейся в лёгких после глубокого вдоха. В ложбинах между корнями подрагивают небольшие лужи, оставшиеся после ночного дождя, их поверхность периодически покрывается рябью от падающих капель, скатившихся с хвои. Где-то высоко перекликаются птицы, чьи голоса то теряются среди деревьев, то снова выплывают наружу коротким эхом, расползающимся по всему лесу. Чаща влажно дышит тяжёлым осенним спокойствием, внутри которого под землёй, мхом, корой, пнями и листьями продолжают двигаться сотни незаметных человеческому глазу нитей жизни.     Минхо стоит среди зарослей увядающего кипрея, чьи длинные стебли уже потемнели и поникли под тяжестью поздней осени, а узкие листья скрутились и подсохли по краям. Тёмные соцветия покачиваются вокруг него от ветра, цепляясь за рукава чёрной ветровки. Глаза закрыты. Дыхание медленное и глубокое, настолько ровное, что со стороны он кажется почти неподвижной частью самого леса, вписавшейся между влажных стволов и поросших мхом камней. Каждое чувство заострено до предела. Восприятие растягивается далеко за пределы собственного тела, прощупывая полный радиус энергетической досягаемости. Он ощущает тяжёлое движение воды в земле после дождя, чувствует слабые импульсы корней, переплетающихся глубоко под почвой, улавливает мельчайшие вибрации насекомых под корой и дыхание птиц, сидящих в спрятанных среди ветвей гнёздах. Где-то справа шевелится мышь под слоем листьев. Чуть дальше перепархивает с ветки на ветку дрозд. Вдалеке медленно двигается олень, оставляя за собой спокойный тёплый след. Лес переливается внутри него тысячами нитей, каждая из которых отзывается отдельным импульсом, отдельным биением, и Минхо стоит в самом центре живого поля, удерживая абсолютную концентрацию. После возвращения зрения его восприятие стало ещё острее. Возможно, дело в пережитом страхе потерять всё окончательно. Возможно, организм теперь цепляется за каждый сигнал с удвоенной силой, стараясь наверстать период вынужденной слепоты. В любом случае природа снова ощущается продолжением его собственного тела, а не чем-то внешним. Здесь нет тяжёлого запаха пластика, металла и химии. Нет холодных ламп и скрежета инструментов. Только лес, влажная земля и живые пульсирующие нити вокруг.     Глаза резко распахиваются, вспыхивая густым изумрудом. Правая часть энергетического поля внезапно вздрагивает чужим присутствием, коротким резким импульсом боли и паники, зацепившим его восприятие. Минхо мгновенно срывается с места. Ветви кипрея разлетаются в стороны от резкого движения, влажная земля уходит из-под подошв. Он подключает все инстинкты сразу, хватаясь чутьём за ускользающую энергетическую нить и вцепляясь в неё так, словно держит добычу руками. Лес вокруг превращается в размытую несущуюся массу из стволов, листьев и молочного света. Знахарь стремительно мчится вперёд, перескакивая мокрые пни, уходя корпусом от торчащих веток и не теряя концентрации ни на секунду. Чёрная ветровка хлопает от потоков воздуха, дыхание быстро становится глубже, мышцы работают резко и точно, подстраиваясь под рельеф раньше, чем сознание успевает его осмыслить, полностью полагаясь на ритмы природы. Энергетическая нить впереди дёргается в сторону и Минхо мгновенно перестраивает траекторию. Ладонь цепляется за влажный ствол клёна, тело резко разворачивается на инерции, ботинки скользят по мокрым листьям, и уже через секунду он срывается в другую сторону, перепрыгивая овраг с потемневшими после дождя камнями на дне. Под ногами трещат ветки, в лицо летят холодные капли с черёмухи.     Нить снова дёргается. Уже ближе, ярче. Паника внутри неё становится острее и рванее. Минхо прорывается через заросли калины, красные ягоды цепляются за рукава и тут же осыпаются вниз. Он одним движением перескакивает узкий ручей, осыпая воду трухой с кроссовок, и влетает в плотную еловую чащу, где воздух становится темнее и тяжелее от густого запаха хвои. Всё происходит за долю секунды. Рыжий силуэт мелькает впереди, и Минхо, не сбавляя скорости, одним прыжком налетает на перепуганную лисицу. Они вместе валятся в мокрую траву и листву, перекатываясь по земле. Животное начинает истошно верещать и брыкаться, когти скребут по его рукавам, задние лапы хаотично дёргаются. Минхо сразу прижимает её крепче к себе, удерживая руками извивающееся тело и концентрируясь на энергетике зверя. Его собственная энергия резко пронизывает чужую, подавляя вспышку паники, сглаживая хаотичный страх и навязывая спокойствие. Он буквально вдавливает в неё приказ затихнуть, успокоиться, не сопротивляться, впустить его в сознание. - Замри!     Несколько секунд лисица продолжает дрожать и скулить, пытаясь вырваться инстинктивно, но затем постепенно начинает обмякать под его руками. Верещание стихает. Тело перестаёт хаотично дёргаться. Только грудная клетка быстро поднимается и опускается от тяжёлого испуганного дыхания. Минхо сам шумно втягивает воздух, восстанавливая ритм после мощного рывка через лес. Сердце колотится где-то в горле, мышцы приятно горят от нагрузки. Он медленно отпускает животное и поднимается, оставаясь стоять коленями на влажной траве, земля холодит ткань штанов. Лисица лежит перед ним, всё ещё напряжённая, но уже не пытающаяся бежать. Рыжая шерсть местами потемнела от грязи и дождевой воды, бока тяжело двигаются от дыхания. Минхо осторожно проводит ладонью по её голове, между ушами, успокаивая дальше уже не только магией, но и самим прикосновением. Изумрудные глаза внимательно вглядываются в её расширенные зрачки, удерживая контроль глубже и плотнее, чтобы зверь окончательно не сорвался обратно в панику от боли. - Всё хорошо. Я тебе помогу.     Взгляд переходит на заднюю лапу. Тонкая металлическая проволока глубоко впилась в плоть чуть выше сустава, перекрутившись несколько раз и разрезав шерсть вместе с кожей. Мех вокруг слипся от крови и грязи. Каждый раз, когда лисица пытается дёрнуть лапой, металл врезается глубже. Очевидно, она попала в чью-то самодельную ловушку и сумела сорваться вместе с частью проволоки, вот только полностью освободиться так и не смогла. От животного тянет страхом, болью и истощением. Минхо хмурится сильнее и тянется к карману ветровки. Он достаёт небольшие плоскогубцы, за которыми как раз возвращался домой, и кладёт ладонь на шею лисицы, усиливая давление своей энергии, чтобы удержать её неподвижной.     Та тихо скулит, когда металл начинают осторожно разжимать. Тело дёргается от каждого движения инструмента, однако магия не даёт ей вырваться. Минхо чувствует, как внутри зверя волнами поднимается боль, как инстинкты требуют бежать, кусаться, вырываться любой ценой. Его собственная энергия плотнее окутывает её, заставляя мышцы оставаться расслабленными. Проволока сидит глубоко, кожа вокруг раны воспалилась и распухла, шерсть пропиталась кровью. Минхо медленно разжимает первый виток, затем второй. Металл скрипит под плоскогубцами. Лисица жалобно скулит сквозь стиснутую магией панику, дикие глаза влажно блестят. - Тихо, - глухо выдыхает Минхо, продолжая работать. - Сейчас сниму.     Он чувствует, как её сердце колотится под тонкими рёбрами безумным темпом, чувствует жар воспаления, распространяющийся от раны по всей лапе. Эти импульсы изначально и привлекли его внимание, но лисица была слишком далеко, чтобы он успел подчинить себе её волю, а заметив его, она сбежала. Так что знахарь сходил в логово за плоскогубцами, вернулся обратно и стал ждать, поймав отчётливые лисьи маршруты, говорящие ему о том, в какой зоне они обычно обитают и где можно будет поймать раненое животное. Проволока наконец ослабевает. Минхо осторожно вытаскивает последний впившийся кусок из плоти, и лисица снова скулит, дёргаясь всем телом. Кровь сразу начинает течь сильнее, освобождённая рана раскрывается рваными влажными полосами. Минхо тут же прижимает ладонь к повреждённой лапе, пропуская через неё свою энергию. Изумрудное тепло проникает глубоко под кожу, приглушая боль. Лисица тяжело дрожит под его руками, не пытаясь убежать. Только смотрит прямо на него расширенными янтарными глазами, пока лес вокруг продолжает шуметь ветром, качать мокрые ветви и дышать холодной поздней осенью. - Сейчас я тебя подлечу.     Знахарь вытаскивает из внутреннего кармана маленький бумажный свёрток, разворачивает его и достаёт круглую травяную таблетку тёмно-зелёного цвета. От неё сразу начинает тянуть терпкой горечью сушёных корней и хвои. Лисица чувствует движение и напряжённо дёргает ушами, однако магия всё ещё удерживает её сознание в вязком спокойствии, не позволяя сорваться в паническое бегство. Минхо проводит пальцами по её челюсти, осторожно разжимая пасть. Острые зубы блеском мелькают среди влажных дёсен. Он кладёт таблетку ей на язык, после чего приподнимает голову выше, заставляя проглотить лекарство. Лисица недовольно морщит морду и дёргается, но всё-таки сглатывает, кадык едва заметно двигается под рыжей шерстью, язык активно бегает по пасти.     Следом из кармана появляется маленькая баночка болотного цвета, крышка тихо щёлкает под пальцами. Внутри густая тёмная мазь с резким запахом полыни, смолы и холодным ментоловым подтоном. Минхо зачерпывает немного кончиками пальцев и осторожно наносит её на рваную рану вокруг сустава. Лисица снова тихо скулит от неприятного жжения, тело напрягается под его ладонью, но уже через несколько секунд боль начинает постепенно стихать под действием трав. Воспалённая кожа блестит от мази, кровь смешивается с зеленоватой массой и перестаёт активно течь. Минхо внимательно осматривает лапу ещё раз, убеждаясь, что внутри не осталось мелких кусков проволоки, после чего достаёт бинт. Белая ткань быстро пачкается от влаги и грязи, пока он аккуратно обматывает повреждённую лапу, фиксируя повязку плотнее, но не пережимая кровоток. Его движения точные и привычные, отработанные сотнями подобных ранений, которые приходилось лечить ещё задолго до лаборатории и всей последующей крови.     Закончив, Минхо утирает руки и начинает водить ладонью по спине лисицы. Рыжая шерсть влажная и прохладная после сырой земли. Под пальцами чувствуется мелкая дрожь постепенно успокаивающегося тела. Он продолжает гладить её медленно и размеренно, пропуская через прикосновения свою энергию, внушая спокойствие, безопасность и отсутствие боли. Лес вокруг тихо шумит ветвями, где-то над головой перекликаются птицы, по еловым иглам срываются капли вчерашнего дождя. Минхо ощущает, как бешеный ритм маленького сердца под его рукой постепенно выравнивается. Паника внутри животного растворяется, уступая место осторожной усталости.     Только спустя почти минуту он ослабляет контроль и отпускает её сознание полностью. Лисица сразу несколько раз быстро моргает, приходя в себя. Зрачки перестают быть стеклянно расширенными и начинают постепенно возвращаться к норме. Она остаётся лежать ещё пару секунд, тяжело дыша и настороженно глядя прямо на него. Уши дёргаются, улавливая каждый звук леса. Затем лисица осторожно пятится назад, не сводя с Минхо взгляда. Забинтованная лапа сначала неуверенно касается земли, проверяя боль, после чего зверь переносит на неё часть веса и замирает, прислушиваясь к ощущениям. Лисица опускает голову и принюхивается к повязке, затем снова поднимает морду в сторону Минхо. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга среди влажной хвои и мха. После чего лисица неожиданно делает короткий шаг вперёд и осторожно тыкается влажным прохладным носом в его ладонь. Контакт длится всего мгновение, после которого она разворачивается и ковыляет между еловых стволов. При этом она не срывается на бег, не мечется в панике и не пытается как можно быстрее скрыться из виду. Она позволяет себе оставить спину незащищённой, потому что больше не чувствует от него угрозы. Только запах хвои и странное спокойствие, остающееся после прикосновения знахарской энергии.     Руки отряхиваются. Минхо выпрямляется и делает глубокий вдох. Ниша внутри приятно заполняется от выполненного долга. Он чувствует правильность от помощи живому существу, природа почти даже отвечает на его действия, оплетая его лодыжки нитями ластящихся трав. Хотя это и не восстановит какой-либо баланс, не поменяет обстановку леса полностью, он всё равно сделал именно то, ради чего когда-то родился. Залечил крошечную рану в огромном просторе экосистемы.     Подобрав куски проволоки, знахарь шагает обратно в сторону Логова, ориентируясь на внутренний компас и выстроенную карту местности. Ветер надувает одежду, подкидывает ореховые волосы, ерошит кусты, кружит осыпавшиеся иглы. Спрыгнув с каменного склона в ворох накиданных листьев, чтобы сократить путь и не продираться через плотные заросли колючих веток, Минхо чувствует холодное скольжение металла по груди. Пальцы вытаскивают из-под футболки серебряное кольцо в форме кота. Некоторое время изумрудные глаза рассматривают его так, как будто не выучили каждый изгиб до последнего миллиметра. Глупое украшение. Детское и вообще бестолковое.     Наружу вырывается вздох. Ноги продолжают шагать по лесной тропе. За прошедшую неделю неловкость успела затереться и стать чем-то отдалённым. Тем не менее, воспоминания продолжают накатывать на сознание, вызывая дурацкую вибрацию в груди. Минхо по-прежнему не понимает, как это вообще произошло. Как он умудрился настолько забыться и поддаться непонятным позывам, идущим вразрез со знахарскими канонами? Что это вообще было? Почему оно происходит? Он не должен ничего из этого испытывать. Тогда откуда оно берётся?     Под подошвой хрустит старая шишка. Руки разводят в стороны ветки, освобождая проход. Ужин был неловким, хотя рыба оказалась вкусной. На кухню пришли другие члены стаи и если обычно Минхо старается уходить к себе, чтобы не торчать среди людей, то тогда их наличие оказалось едва ли не спасением. Он ещё долго не мог огородиться от этого ощущения чужого тепла, полностью обхватывающего собственное тело. Даже сейчас эти мысли продолжают накатывать на него, постоянно напоминая о себе. Знахарь стал чаще уходить в лес, чтобы поддерживать безопасную дистанцию, вот только радикальная правда кроется в том, что он не может выстроить дистанцию от своих собственных чувств. Которых быть не должно.     С ветки дуба на нос падает холодная капля, заставляющая вскинуть голову и утереться. Спустя несколько метров впереди начинает мелькать белёсый просвет. Минхо приходится признаться себе в том, что Джисон слишком сильно на него влияет. Ему даже не нужна природная магия. Каким-то образом тот умудряется дёргать за определённые нити в его душе, которые управляют множеством важных функций. Минхо был уверен, что все они отмерли. После возвращения свободы он был намерен строго придерживаться канонов, исключая разве что пункт, касающийся неприкосновенности чужой жизни, потому как месть за знахарей стала его священной миссией, это было позволено. Он верил, что если он снова станет приверженным знахарем и не будет нарушать каноны, то природа больше не будет наказывать его, она будет на его стороне. А затем появился Хан Джисон и всё сломал.     Минхо не нуждался в его голосе, пока не услышал его впервые в своей новой жизни. Он не нуждался в его энергии рядом, пока не почуял её впервые в своей новой жизни. Он не нуждался в поддержании его безопасности, пока не испытал угрозу ей впервые в своей новой жизни. С каждым новым пунктом барьеры рушились. Ты не знаешь, что теряешь, пока не испытаешь этого. Испытав тишину от контакта с Джисоном, Минхо открыл для себя её существование, как таковое. И её стало не хватать. А сейчас… сейчас он чуть ли не с жадностью вгрызается в воспоминания о том, каково это - прижиматься к Джисону грудной клеткой, чувствуя вокруг себя безопасное кольцо его рук. Ему это не было нужно, пока оно с ним не случилось. Теперь же знахарь ловит себя на том, что возвращается к этим ощущениям, за что потом строго себя одёргивает. Это запрещено. Фокус должен быть на мире, а не на человеке.     Атмосфера над головой начинает гудеть. Минхо всматривается в проглядывающее среди крон небо с набухшими графитовыми сгустками и чует начало дождя. У него как раз осталось несколько минут, чтобы добраться до дома, временные промежутки были рассчитаны правильно. Чуть ускорив шаг, знахарь преодолевает последний отрезок леса и выходит к уже отлично знакомой калитке Логова. Пройдя через двор, он огибает дом и заступает на веранду со стоящей там корзиной трутовиков и опят, которые успел собрать до столкновения с лисицей.     Минхо останавливается у двери и стряхивает с рукавов налипшие влажные листья. Ветер уже сильнее треплет верхушки деревьев, протаскивая по двору запах дождевой воды и холодной земли. Где-то над лесом негромко перекатывается первый далёкий раскат. Знахарь бросает взгляд на корзину с грибами, после чего заходит внутрь дома. Половицы тихо скрипят под ступнями. Через минуту он возвращается обратно с двумя деревянными подносами, затянутыми тонкой марлей, маленьким тазом, коротким ножом с потемневшей деревянной рукоятью и плотной щёткой из жёсткой щетины. Всё это опускается рядом со скамьёй.     Минхо садится, вытягивая ноги вперёд и устраивая корзину у коленей. Веранда наполнена терпким лесным запахом, принесённым вместе с грибами, влажной корой и землёй, застрявшей между складками плетёной корзины. Первым делом он берёт крупный трутовик. Тёмная шероховатая поверхность ещё влажная после леса. Пальцы проходятся по жёсткой корке, счищая прилипший мох и мелкую труху, затем в ход идёт щётка. Земля и хвоя с сухим шорохом осыпаются на пол веранды. Минхо работает спокойно и размеренно, привычными точными движениями, которые тело помнит само. Трутовики он собирается засушить, раздробить и потом использовать для отваров, настоев, порошков и прочих нужных в его деятельности лекарств. Некоторые помогают при воспалениях, некоторые замедляют жар, некоторые ускоряют восстановление организма после истощения. После истории с глазами он особенно внимательно пополняет запасы всего, что связано с регенерацией и внутренним восстановлением. На всякий случай.     Нож входит в плотную мякоть с глухим скрипом. Минхо разрезает гриб на длинные неровные пластины и раскладывает их на подносе поверх марли так, чтобы куски не касались друг друга. Влажная светлая сердцевина быстро темнеет на воздухе. Следом в руки попадают опята. Они пахнут сырой древесиной и прелыми листьями. С ножек счищается грязь, срезаются подгнившие участки, между пластинок вытаскиваются застрявшие иглы хвои. Мелкие грибы он откладывает отдельно для готовки, а более крупные собирается засушить. Зимой сушёные опята пойдут в бульоны, отвары и густые супы, особенно когда снег окончательно придавит лес и найти что-то свежее станет почти невозможно.     Начинает моросить. Капли шуршат по крыше веранды, простукивают листья плюща, оплетающего боковую стену, и разбиваются о деревянные ступени мелкими тёмными точками. Минхо продолжает работать, пребывая в медитативном ритме понятных повторяющихся действий. Кончики пальцев пропитываются грибным соком, землёй и древесной сыростью. На подносах постепенно вырастают ряды очищенных грибов, аккуратно разложенных для просушки. Внутри дома тихо гудит холодильник, где-то наверху хлопает дверь одной из комнат, однако здесь, на веранде, всё это ощущается далёким и размытым. В его личной реальности существуют только звук дождя, лесной запах и спокойное механическое движение рук.     Знахарь достаёт из корзины очередной трутовик, бегло осматривая поверхность. Внутри становится спокойнее. Хотя бы без постоянного ощущения кипящей под рёбрами проволоки. Природа всё ещё остаётся единственным местом, где его сознание перестаёт рваться в разные стороны. Единственным местом, где он чувствует себя частью чего-то живого, а не сломанным существом, застрявшим между местью, страхом и собственными канонами. Пальцы снова подцепляют нож. Лезвие проходит через гриб медленно и ровно, дождь за крышей постепенно усиливается, превращаясь в плотный шум, укрывающий веранду от остального мира.     Закончив с подготовкой грибов, Минхо расставляет подносы на шкафу в прихожей, так как это место хорошо проветривается из-за часто открывающейся двери и держит относительно низкую влажность благодаря стоящим под обувными этажерками осушителям. Метла очищает веранду, скидывая весь травяной мусор вниз к подрагивающим от дождя лужам. Подхватив тазик с маленькими опятами, пригодными к готовке, знахарь проходит в кухню и фасует их в пакет, который отправляется в морозильник. Постучав ногтями по столешнице, он решает заварить чай, чтобы согреться после зябкости деревьев.     Щёлкает кнопка, вскоре чайник начинает шипеть. Опорожнив заварник в ведро для отходов, Минхо споласкивает его, засыпает новую порцию чёрного чая, вбрасывает листья свежей мяты и достаёт мешок с засушенными дольками яблок. Внутреннее поле вздрагивает, ощущая появление новой энергетики в зоне досягаемости. Голова поднимается в сторону крыльца. Вид из окна цепляет только крайнюю часть веранды, а с учётом растекающихся струй дождя, то различить что-то, кроме массивных блоков растений и забора вдали, невозможно. Впрочем, ему и не нужно видеть, чтобы понимать, кто пришёл. Аура Феликса, открывающего входную дверь, отлично чувствуется и на расстоянии. Ботинки стучат в зоне обувной выемки, слышно недовольный выдох, за которым следует цоканье металлических заклёпок на кожаной куртке, а затем направляющиеся в сторону кухни шаги. - О, привет, вот это удачно, - негромкий бас отдаётся от стен. - Привет. Показывай.     Феликс с россыпью крошечных капель на выбеленных волосах усмехается на мгновенное указание без лишних расшаркиваний и объяснений. Всё же это удивительная способность, абсолютно ему непонятная и даже чуть пугающая, но при этом всё-таки не отторгающая. Это магия в чистом виде и в реалиях их мерзкого жестокого мира она ощущается единственным светлым пятном. Рукав шоколадной толстовки с прорезанной тканью, пропитавшейся кровью, закатывается. Над внутренней стороной левого локтя виднеется уже сочащаяся марля, окрашенная в алый. - Уёбок цепанул меня ножом. Ладно хоть по вене не попал, но льёт знатно, конечно.     Помыв руки, Минхо вытирается полотенцем. Затем он подходит к Феликсу и аккуратно разматывает потяжелевшую от влаги марлю, которая сразу с чавканьем отправляется в раковину. Изумрудные глаза внимательно вглядываются в ровную полосу рассечённой кожи, уходящую под углом вправо, видимо, от быстрого выброса лезвия изнутри наружу. Пальцы по очереди сгибаются над порезом, прощупывая энергетические уровни повреждений и определяя степень нанесённого ущерба. - Можно без швов. Смой кровь.     Знахарь указывает подбородком на кран, а сам подходит к холодильнику и достаёт из него свежую заживляющую мазь. Из оборудованного под его личную аптечку шкафчика появляется новый бинт. Феликс послушно промывает рану, собирает влагу одноразовым кухонным полотенцем и отходит к столу, давая пространство. Чайник начинает активно бурлить, образуя пузыри. Минхо черпает мазь на основе эхинацеи и, подхватив пульсирующую от болезненных ощущений руку, начинает осторожно наносить её на порез, несильно надавливая, чтоб та попала и внутрь. Ткани нужно продезинфицировать и запустить регенерацию клеток. Феликс морщится, чуть шипя, но всё же не дёргается, выдерживая крайне неприятные ощущения. Члены стаи проходили через травмы и похуже. Когда ему вывернули палец, чуть не выдрав его из сустава, было намного больнее, а это можно и потерпеть. - Хорошо, что ты теперь с нами.     Басовитый голос заставляет Минхо недоумённо поднять голову. Изумрудные глаза проходятся по янтарным веснушкам, усеивающим аккуратное лицо, вводящее в заблуждение всех, кто оперирует определёнными стереотипами в криминальной среде. - Не надо больше стреляться со мной за навар? - И это тоже, - Феликс глухо усмехается. - Но это ладно, не ты, так кто-то другой может припереться и мозги все вынести. Я про то, что стало как-то морально спокойнее. Знаешь, что тебя подлатают. Не надо зависеть от подпольных врачей, которые и бабки сдирают, и хер пойми кого там у себя лечат. Всегда знаешь, что дома помогут. Тем более, в разы быстрее, чем от обычной химии. Твоим травам я как-то больше доверяю.     Веснушки ползут вверх, когда лицо снова морщится. Минхо втирает мазь в край раны, размазывает дополнительный слой по всей длине и берётся за бинт. - Это моя работа. - Но это же всё равно выбор. Не хочу ударяться в какую-то ебическую философию, но по факту мы каждый раз делаем выбор тебе довериться, а ты делаешь выбор нас лечить. Хотя не обязан. - По природе обязан. - Ну, ты ведь всё равно можешь этого не делать. Короче я к тому, что рад, что ты здесь. Все рады. Ты пиздатый знахарь. Спасибо, что лечишь нас.     Бинт обматывается вокруг повреждённой части руки, прижимаясь плотнее, но не перетягивая слишком сильно. Минхо кидает короткий взгляд на Феликса, прощупывая его энергетику, и ощущает искренность. Язык проходится по внутренней стороне зубов, он растерян и не совсем понимает, как реагировать на все эти неожиданные слова и чужие эмоции. Так что Минхо просто кивает, завязывает марлю, убирая кончики под верхний слой, и отворачивается. Он достаёт из аптечки свёрток с таблетками, вынимает оттуда нужный травяной блок и протягивает Феликсу. - Запей. Чтобы инфекции не было. - Ага, - тот закидывает таблетку в рот, хватает из холодильника бутылку воды и вскидывает голову, глотая. - Спасибо. - Пожалуйста.     Феликс улыбается в ответ, чуть кивает и разворачивается, покидая кухню, пропитавшуюся терпким ароматом лекарственных трав. Не требуя каких-либо душеизливаний за то, что он вдруг решил поделиться своими мыслями. С четверть минуты Минхо продолжает стоять на том же месте, держа в руках пустую упаковочную бумагу, оставшуюся от таблетки. Он озадачен услышанным, которое одновременно запустило рой мыслей в непонятные круговороты и при этом вызвало какой-то парализующий ступор внутри. Знахарь поворачивается и возвращается к прерванному процессу, только когда чайник щёлкает, выключая сапфировую подсветку.     Бумага выкидывается вместе с подбирающимися из раковины кровавыми бинтами. Руки снова споласкиваются, кипяток заливает травы в заварнике, пуская вверх влажный горячий пар, оседающий неровными пятнами на днище верхних шкафчиков. Минхо продолжает осознавать полученные в свой адрес слова. А заодно и тёплую отдачу в своей энергетике от проведённого лечения, в которое он так или иначе вкладывает часть своей духовной магии. Кричащая пустота внутри слегка разбавляется от латания чужой жизненной силы. В отличие от тех моментов, когда он отнимает жизнь и пустота воет лишь громче, вызывая ноющий раздрай. Странное ощущение контраста. Странно слышать от кого-то подобные вещи. Да и в принципе как-то осознавать вес и влияние своего присутствия в этом доме, который ещё пару недель назад казался совершенно диким.     Заварив пахнущий тёплыми яблоками чай, Минхо подхватывает горячую кружку, выходит из кухни и поднимается по лестнице. В прихожей за спиной витают запахи нарезанных грибов, влажной земли, попавшего на кожу дождя и промокшей резины. Сумрак на втором этаже кажется гуще из-за затянутого набухшими тучами неба. По стене бегают крошечные тени от барабанящего по стеклу дождя. Знахарь сворачивает направо, шагая вдоль комнат и, остановившись у своей, смотрит на дверь соседней. Джисона там нет, он уехал по делам ещё утром. Минхо чувствует впитавшиеся в жилое пространство обрывки его энергии даже через стену. И всё-таки… что-то в груди кажется не совсем на месте, когда его нет в зоне досягаемости. Когда не получается полностью считывать его состояние и точно знать, что он в безопасности. Хотя знахарь знает, что физически тот на данный момент в порядок. Энергетика Джисона настолько сильно въелась в него, что он бы почувствовал её повреждение даже на расстоянии.     Ручка двери опускается. Минхо проходит в комнату, приветствующую его шелестом покачивающихся под потолком сухих букетов. Поставив чашку на стол, он прикрывает щель оставленного для проветривания окна, чувствуя, что стало уже слишком прохладно. Зажигалка щёлкает, поджигая новую палочку мускусного благовония. Переодевшись в домашнюю одежду и натянув кардиган, знахарь аккуратно отпивает горячий чай из кружки и затем ложится на заправленную кровать. Тело немного устало от погони и работы с грибами. Около десяти минут он просто лежит с закрытыми глазами, давая себе небольшой перерыв от внешнего мира. Затем с тумбочки берётся толстая книга. Стеллажи в гостиной ломились от разнообразного чтива и Минхо заметил за собой то, что ему нравится читать энциклопедии. Почему-то бесчисленные наборы фактов и объяснений различных явлений его успокаивают, заставляя сосредотачиваться на этой информации, а не на своих мыслях.     На самом деле, было тяжело найти в себе какой-то баланс. Обычно его время было занято бесконечными поисками данных и наводок, вылазками, беготнёй по крышам для поддержания формы, либо реже отработкой песен. Это была вся его рутина. Ему нужно было занимать себя чем-то полезным и связанным с достижением своей цели. В Логове же он постепенно научился давать себе больше свободы действий. Помимо прогулок по лесу и возни с растениями знахарь начал читать и даже смотреть какие-то видео, что для него в принципе было чем-то незнакомым, ведь это не относилось к полезной деятельности. Однако он почувствовал тягу своего сознания к подобным статичным бестолковым вещам. Потому что они не требуют никаких действий и моральных вложений. Ему начало нравиться смотреть различные видео по облагораживанию садов и постройке зданий. К тому же, несмотря на свою содержательную простоту они давали какую-то полезную для хозяйства информацию.     Поэтому устав от поглощения букв, ближе к вечеру Минхо спускается проверить вчерашние настойки, делает себе сэндвич и включает одно из таких видео. Дождь начинает затихать, отдаляясь и оставляя после себя истончающиеся разводы на окне. На протяжении следующих часов двери коридора открываются чаще, жители Логова один за другим возвращаются домой, снизу доносятся обсуждающие что-то голоса, писк микроволновки, звон столовых приборов, гулкий смех. Голова знахаря отрывается от экрана, когда он ощущает всполох самой знакомой и чёткой для восприятия энергии на веранде. Это всегда напоминает трель колокола, пускающего вибрации по привязанной от одного конца к другому верёвке. Минхо закрывает глаза, сосредотачиваясь на поле Джисона, просто чтобы проверить его состояние. Тот явно устал, но в общем и целом в норме, никаких повреждений нет. Знахарь старается игнорировать то, как от получения этой информации у него опадают плечи и фокус уже в полном расслаблении возвращается обратно к видео.     Вскоре энергия Джисона проходит мимо двери. Тот заходит к себе, через минуту выходит обратно, идёт в ванную, затем спускается вниз, исчезая где-то в стороне кабинета Кристофера. Видимо, чтобы отчитаться о выполненной работе. Минхо отпускает нить его энергетики, сосредотачиваясь на процессе постройки тростникового сарая. Он допивает вторую кружку чая, садится в кровати и занимает новое положение, перемещая зарядившийся телефон с тумбочки на свои колени. Где-то через полчаса внимание снова привлекает внутренний всполох. По коридору опять проходит Джисон, уходящий к себе. Правда почему-то он почти сразу выходит обратно и останавливается прямо напротив двери комнаты знахаря. - Да, - тот отзывается, когда слышит стук, и поднимает взгляд на появляющегося в проходе человека. - Привет, Кыс. - Привет. - Чем занимаешься? - Видео смотрю. - Ужинал? - Перекусил. - А как ты смотришь вот на это?     Джисон, на чьих губах была крайне подозрительная улыбка, достаёт из-за спины какую-то стеклянную бутылку с тёмно-янтарной жидкостью и минималистическим логотипом. Минхо недоумённо присматривается и понимает, что это виски. Брови ползут вверх. - Давно ты просто так надираешься? - Кто сказал, что я собираюсь надраться? Ну, и повод тоже есть. У мамы сегодня день рождения. Хотел предложить отметить.     Джисон пожимает плечами. Взгляд знахаря переходит с него на висящий около шкафа календарь. Он совсем забыл про эту дату. За несколько лет она успела полностью стереться из активного сознания, долгое время сосредоточенного на том, чтобы просто выжить. Палец нажимает на экран, ставя видео на паузу. Минхо потирает ступни друг о друга и гулко выдыхает. Он старался не оставаться с ним наедине. Чтобы опять не попасться в ловушку из той самой непонятной силы, не позволяющей говорить ему «нет». Хотя видя ожидание в полных уставшей надежды круглых глазах, ему кажется, что он уже оступился, не успев сделать ни шага. - По рюмке хватит. - Да ладно тебе, кто пьёт виски рюмками? - тянет Джисон, взмахивая рукой. - Хотя бы по стаканчику. Пошли, я сыр нарезал, с крекерами на закуску самое то. - Это разве не для вина? - Это если сырная тарелка, виноград, инжир, ещё какая-нибудь залупа. Я уж так, чтобы пожевать. Элементаль купил, вкусный, крекеры солёные нашёл, не сладкие, как обычно. Пошли, погода такая, грех не выпить.     Джисон мотает головой в сторону своей комнаты и выходит, намеренно оставляя дверь открытой. Несколько секунд Минхо продолжает сидеть, борясь со внутренним сопротивлением. Точнее с тем, что сидит в голове, потому что натянувшаяся в груди нить усиленно тащит его следом. Нельзя снова подбираться к Джисону слишком близко. Но его мать имела для знахаря определённое значение при жизни. Это были два единственных человека, которым было не наплевать на него. Да и, честно говоря, он вполне не против выпить, чтобы ощутить тяжесть в конечностях и вату в сознании. Как-то заглушить весь этот хаос в голове.     Телефон откладывается, ноги соскальзывают на пол. Минхо поднимается и шагает на выход, шлёпая ладонью по выключателю. Он проходит по коридору и сворачивает в следующую комнату, прикрывая за собой дверь. Тыквенная настольная лампа золотит угольные волосы Джисона, разливающего виски по гранёным стаканам с кубиками льда. На одеяле лежит деревянная тарелка со светло-кремовыми ломтиками сыра с округлыми дырками, уложенного поверх небольших квадратных крекеров. В углах комнаты парят чернильные тени, основное освещение выключено. В совокупности с остаточными каплями, падающими на карниз, это создаёт ощущение некой камерности и уединённости от остальной части дома. - Садись, - Джисон указывает на кровать и берёт стаканы, один из которых вручает Минхо, когда тот опускается рядом с подушками. - Ты голяк пьёшь? Если что, у меня кола есть. - Пью.     Знахарь принимает напиток, холодящий ладонь. Покачивающаяся внутри янтарная жидкость как будто слегка искрится изнутри из-за бликов лампы. Джисон садится по другую сторону тарелки с закусками, осторожно елозя по одеялу, чтобы ничего не пролить и не рассыпать. Графитовая кофта с расстёгнутыми до груди пуговицами слегка перекручивается и оттягивается, оголяя смуглую медовую кожу. - Ну что, за маму? С праздником её. Надеюсь, что на там свете есть вкусные морковные торты.     Джисон тихо посмеивается над собственной глупой шуткой. Так вспыхнувшая тоска ощущается менее остро. Минхо скользит взглядом по его лицу, чокается и делает два глотка. Виски отдаёт лёгкой нотой сладости, сглаживающей жгучее ощущение, опускающееся по пищеводу и дающее первый фундамент для опаляющего внутренности вихря. - Ух, хорошее дерьмо.     Джисон одобрительно шипит и устраивает наполовину опустевший стакан с брякающим о стенки льдом на колене. Крекер звонко хрустит, когда они оба закусывают, стягивая по одному с тарелки. - Нормальный сыр? - Пойдёт.     Минхо отвечает своей типичной фразой. Джисон как обычно дёргает на неё уголком губ, безошибочно распознавая удовлетворение. Сыр терпкий, на послевкусии отдаёт приятной горечью, которая хорошо сочетается с кристаллами соли на несладком постном крекере. Несколько секунд в комнате тихо. Слышно посвистывание ветра в щелях здания и шелест трущихся о стены кустов. Они впервые остались наедине после случая на кухне. - Чем занимался сегодня? - Джисон всё же начинает разговор, намереваясь получить свою порцию общения со знахарем, которого ему стало снова до ужаса не хватать. - Собрал грибы, вылечил лисицу. Лапа в ловушку попала. - Лисицу? Блин, почему я никогда их тут не вижу? - Потому что они не подходят к людям. - Не, ну это понятно, я к тому, что я тоже хочу на зверьё посмотреть хоть издалека. Мы же раньше их гладили, ну, в деревне. Когда ты их подзывал. Помнишь? - Помню. - Хочу квокку погладить, жалко их у нас нет. А грибы зачем? Ты же их не любишь. - Засушил для отваров. Мелкие опята в морозилке, можете жарить. - О, класс. С луком бы их пожарить и на гарнир к стейку, да?     Джисон с чувством втягивает воздух сквозь зубы, щерясь с приятным предвкушением. Глаза превращаются в месяцы, верхняя губа выгибается, оголяя десну. Минхо снова скользит по нему взглядом, ловя это выражение. Как у него получается выражать свои эмоции с такой живостью? Это всегда удивляло. Мимика Джисона иногда почти мультяшная, настолько подвижные у него мышцы лица. Даже энергетика как будто становится ярче, заполняя комнату плотнее, делая воздух более живым. - Что вообще значит этот «блонд»? - Джисон поднимает стакан на уровень глаз, вглядывается в янтарную жидкость и делает новый глоток. - На бутылке написано. Я не разбираюсь в этих их терминах. Почему вообще мафиозники во всяких фильмах и книгах шарят за дорогое бухло? Откуда у них время проходить курсы по тонкостям алкашной индустрии? - Без понятия. - Мне вот абсолютно насрать, чем бурбон отличается от скотча. Если отличается. Может потому что мы с тобой просто деревенские оборвыши и не шарим?     Минхо на это глухо усмехается. Он покачивает напиток в своей руке и отпивает. Он пьёт достаточно редко, потому что должен сохранять чистоту сознания для собственной защиты. Да и все ресурсы уходили на поиски информации об учёных. Первый плавный завиток закручивается где-то во лбу. - Мне даже интересно стало, - Джисон достаёт телефон и чуть хмурится, набирая запрос, а затем листая открытую ссылку. - Так… Блонд, блонд… Это не отдельный официальный вид виски как, например, бурбон или скотч. Обычно «блонд» используют как маркетинговое название для более лёгкого, мягкого и сладковатого виски, который легче пить новичкам. Например, у Jameson есть Jameson Blonde, там виски дополнительно выдерживают в бочках после сладкого американского напитка, поэтому вкус получается более ванильный, карамельный, без жёсткого спиртового удара. Хера себе какие у них там замуты, ты прикинь. - Градус-то всё равно высокий. - Это да, я чувствую, что по мозгам дать может. Но, кстати, реально сладкое что-то есть как будто.     Закинув голову, Джисон в два глубоких глотка осушает стакан полностью, затем шумно выдыхая и встряхивая голову от обжигающей волны алкоголя, проходящей по горлу. Изумрудные глаза в это время неосознанно переходят на его кадык, двигающийся под кожей, переходят к выделяющейся линии челюсти, опускаются на мышцу на шее и затем на расстёгнутые пуговицы на крепкой от постоянных тренировок груди. Язык пробегается между губ. Минхо одёргивает себя и тоже залпом допивает виски, зажмуриваясь. Нужно запить эти странные мысли и реакции, которые после их неожиданного танца стали наседать на него с каким-то особенно ощутимым давлением. Ведь он помнит ощущения от того, как их тела прижимались друг к другу. Как от этого по мышцам бежало тепло и казалось, что все разбросанные части души вставали на место.     Бокалы наполняются новой порцией виски. Часть закусок исчезает с тарелки. Пульсация в желудке усиливается, ватный завиток в голове становится плотнее, руки двигаются с меньшим контролем. Минхо смотрит на заваленный одеждой стул, на какие-то распечатки и рукописные схемы на стенах, на валяющиеся у шкафа кроссовки с порванными шнурками, на полки стеллажа с пыльными румбоксами. Мелькает глупая мысль о том, что это выглядит очень привычным и чуть ли не правильным. Джисон всегда таким был. Ещё когда они жили в деревне, он приходил к нему домой, бросал где-то свои книги, одежду, конфеты, ставил вёдра в каких-то непонятных местах, забывал убрать на место баночки со специями. Знахарь каждый раз ворчал и раскладывал всё за ним правильно, аккуратно, систематизировано. Джисон каждый раз отмахивался и говорил, что какая разница, главное, что всё под рукой. Минхо это бесило. Но бесило скорее по наитию, ведь он никогда не ругался на него всерьёз и бубнил больше ради галочки. Это был их устоявшийся бытовой принцип, не мешающий самой жизни. Поэтому сейчас, видя все эти разбросанные вещи, он как будто оказывается в отлично знакомом кармане вселенной. Правильном. Пропитанном Джисоном, привычки которого он знает от и до. - Может на вопросы какие-нибудь поотвечаем? - Чего? - Ну, всякие рандомные вопросы, - Джисон ведёт плечом. - Зачем? - Скучно так сидеть. Я хочу поболтать, а ты сам в курсе, что не шибко разговорчивый, так что вопросы хоть какой-то повод дают. Можно обсудить всякую херню. Чего ещё делать-то? В тишине сидеть?     Минхо слегка хмурится, не совсем понимая концепт такого неожиданного предложения. Он действительно не особо болтливый, обычно эфир заполняет Джисон, вещающий о каких-то своих занятиях, книгах, фильмах, ещё о какой-нибудь бестолковой по сути чепухе, которая, тем не менее, всегда делала атмосферу живее и почти даже приятнее из-за тембра его голоса. Знахарь неопределённо вскидывает плечи и отпивает виски, показывая, что ему в общем и целом всё равно. - Окей, сейчас открою какой-нибудь рандомайзер, - Джисон вновь берётся за телефон и забавно закусывает язык, оставляя самый кончик снаружи. - Давай грузись, скотина. Так, ага… поехали. Что тебе казалось взрослым в детстве, а сейчас выглядит смешно? - Что это за вопрос вообще? - Минхо выгибает брови. - А по-моему прикольно. В детстве же реально смотришь на взрослых и думаешь, что, ебать, вот это по-взрослому, вот я вырасту и тоже буду как взрослый вот это делать. А потом вырастаешь и типа… и что? - Хрень какая-то. - Ты просто зануда. - Отвечай тогда сам. - Ладно. Например… мне казалось, что когда водишь тачку, то ты прямо такой крутой, дофига всего умеешь, знаешь, вот ты прямо взрослый. А когда сам начал водить, то понял, что… ну, ты крутишь баранку и всё. На дороге одни дебилы и то, что им дали права, - это какое чудо господне, а не показатель того, что они что-то там умеют. Ни хера они не умеют. И я типа тоже веду тачку и что? Взрослым я себя от этого не чувствую.     Минхо хмыкает, слегка кривя уголок губ. Он по-прежнему считает этот вопрос глупым, однако ответ Джисона его всё равно забавляет. Сам он о подобном даже не задумывался. - Твоя очередь. - Не знаю я, что на это отвечать. - Ну подумай.     Джисон выпячивает губы вперёд, голос становится более гнусавым. Как и всегда, когда он что-то просит от Минхо, тем не менее, действительно каждый раз добиваясь своего. Знахарь вздыхает, закатывая глаза, делает глоток обжигающего виски и старается поймать какую-нибудь мысль. - Мне казалось, что те, кто могут сами ездить всяким городам, - это настоящие взрослые. Они могут купить билет и уехать куда-то. Значит у них всё под контролем, они всё могут сами, сами делают всё, что хотят, и им не надо больше ни о чём переживать, ведь они могут просто свалить, - Минхо постукивает ногтем по стеклу. - Как оказалось, это ни хрена не показатель. Ты можешь свалить куда угодно, но каким-то полноценным взрослым ты себя чувствовать не станешь. Скорее потерявшимся ребёнком, который понятия не имеет, куда ему дальше идти. - О, кстати да, - после небольших раздумий Джисон кивает. - У меня тоже такие мысли были. А по факту то, что ты можешь куда-то смотаться, просто даёт тебе возможность болтаться как говно в проруби в разных местах. Дети реально такого не осознают. Да и правильно. Проще жилось, когда не было таких осознаний.      Лёд цокает, ударяясь о стенки стакана. Язык собирает терпкое послевкусие с дёсен и проходится по зубам. С тарелки исчезают ещё два крекера с сыром. Экран телефона вновь загорается. - Окей, дальше. Ты бы хотел уметь читать мысли? - Нет, блять, точно нет, - Минхо насмешливо фыркает и частично закатывает глаза. - Почему? - Нахер надо? Мне хватает того, что я чувствую. Люди, они… бывают очень мерзкие. С отвратными намерениями. Ты чувствуешь их к себе, чувствуешь их к другим. Всю эту грязь, говно, жестокость. И даже когда ты пытаешься от этого как-то отгородиться, то всё равно не можешь выключить себя полностью. Я не хочу ещё до кучи слово в слово знать, что они думают. - Бля, ну в твоей-то ситуации да, - Джисон понимающе мычит. - Я-то даже представить не могу как это. После некоторых уёбков и без этого хочется как-то помыться, что ли, настолько они противные. - Только это не помогает. - Понятное дело. Ты же через себя всё это пропускаешь. Наверное, было бы классно читать мысли по желанию Надо - прочитал. Не надо - не читаешь. Или хотя бы тупо на день заиметь такую способность. Чтобы просто почувствовать, как это. - Это уже какая-то фантастика. - Я это слышу от знахаря?     Многозначительно поднятые брови Джисона пробивают Минхо на смешок. Он по-кошачьи улыбается, ловя на себе очарованный этим действием взгляд, и качает головой. Ореховая прядь откидывает с глаз, пальцы покачивают стакан с виски. - Это природная магия. - Но это всё равно магия. Я-то давно к тебе привык и для меня это база. Но если подумать в общем и целом, то ты сам и есть какая-то фантастика, Кыс. - Скажешь тоже.     Знахарь шумно выдыхает и отпивает алкоголь. Тот как будто становится слаще и мягче на вкус. Жар прокатывается по телу, впрочем, уже не так остро. Чем меньше виски остаётся в бутылке, тем проще становится пить. Они обговаривают ещё несколько вопросов, успевая заново обновить стаканы и полностью доесть закуски, тарелка от которых перемещается на стол. По большей части как обычно вещает Джисон, чьи жесты с каждым глотком становятся шире и ярче, смех громче. Однако Минхо тоже постепенно отвечает больше, чувствуя меньше сопротивления внутри. Дымка минута за минутой разрастается, вата становится плотнее, сознание выпускает наружу больше слов и размышлений. Мысли о поддержании дистанции сами по себе отодвигаются куда-то подальше. Звон льда в янтарном виски, тыквенный свет настольной лампы, свист ветра в ложбинах дома, стук капель по карнизу - всё это начинает сливаться друг с другом и заставлять атмосферу плавно плыть по комнате. - Окей, дальше, - проморгавшись после очередного запитого вопроса, Джисон снова фокусируется на телефоне. - Какое у тебя любимое растение? - Мы что, анкету заполняем? - цыкает Минхо. - Ну, если такой вопрос попался. Тебе-то несложно ответить, ты же миллиард этих растений знаешь. Цветочки там всякие, травки, кустики. - И смысл из них любимое выбирать? - Я же тебе говорил, что если искать везде смысл, то можно ёбнуться. Просто выбери. - Я не знаю, что выбирать. Нет у меня любимых растений. - А нелюбимое? - Как растение может быть нелюбимым? - Так я откуда знаю? - Джисон глухо смеётся. - Я в них не шарю. Ну, может тебя бесит какое-то растение? Не знаю, по внешнему виду. По свойствам. По вайбу. Выбери что-нибудь, ну, от этого ж ничего не зависит. - Господи, блять, - Минхо закатывает глаза, вздыхает и пытается что-то придумать. - Ну, пусть будет борщевик. - Ого, а чего так? - А ты не помнишь какой у тебя волдырь от него вылез? - Помню, конечно. Но типа это ж не единственное такое растение, которое может тебе пизды дать. Крапива вон тоже противная. - Крапива полезная. А борщевик лезет во все стороны, душит всё вокруг себя, толку от него тоже нет. Только место занимает и всё портит. Ещё и сдохнуть нормально не может. Ты его выкорчёвываешь, а он опять лезет. - Бля, ну да, так-то, противный хер, - Джисон почёсывает затылок. - А как ты вообще их все отличаешь? - Как ты палец от жопы отличаешь? - насмешливо фыркает Минхо. - Это не то. Растения ж они все почти одинаковые. Ладно, хер с ним с тем, как они выглядят, там ещё можно запомнить и сообразить. Но как ты их по чуйке-то определяешь? Ты же всегда знаешь, где что растёт. Как это вообще работает? - Просто чую. - Ну, а как это ощущается? Их же миллиард. - Ты же по запаху можешь банан от клубники отличить. - Всё равно не то. Запах - это запах. - Я не знаю, как это объяснить, - Минхо вздыхает и какое-то время думает, что выходит делать уже значительно сложнее. - Просто чувствую и всё. Я ощущаю это внутри. Я как бы… чувствую энергию растения и она резонирует с нужной… ну, пусть будет ячейкой внутри. Так я понимаю, что это за растение. - Ага. Ну, так уже понятнее, - Джисон задумчиво смотрит куда-то наверх, пытаясь примерить это на себя и осознать. - И с людьми то же самое? - Да. - Понял. О, а тогда как ощущается моя энергетика?     Внезапный вопрос ловит Минхо врасплох. Он поднимает глаза на Джисона, застывает, теряясь в собственном потоке мыслей, и затем переводит взгляд куда-то на шкаф, не понимая, что вообще на это отвечать. Ведь это что-то слишком… личное. То, как он чувствует его. - Как и все остальные. - В смысле? Ты же говорил, что у всех они разные. Есть противные, есть, получается, приятные. Какая у меня? - Нормальная. - Нормальная - это какая? - Это нормальная. - А поконкретнее? - Чего ты пристал? - Мне же интересно. Ну, Кыс, ну скажи. Жалко тебе, что ли?     Джисон в своей манере куксится и дёргает его за рукав кардигана. Лицо с чуть порозовевшими от выпитого круглыми щеками становится требовательным и чуть ли не обиженным. В его душе чувствуется искренняя просьба и желание услышать ответ. Минхо старается держать непоколебимость и стоять на своём, не выдавая ничего настолько личного. Тем не менее, от взгляда на Джисона контроль с удивительным отсутствием сопротивления выскальзывает из пальцев. Возможно, из-за того, как алкоголь ослабил хватку, замедлил обычно присутствующие блокаторы, и протолкнул вперёд действие говорения и уже потом осмысления своих слов. - Цитрусовая. - Цитрусовая? - Да. - Почему? - Ты всегда себе брал цитрусовые гели и шампуни. Сейчас тоже. - Прикольно. А тебе нравятся цитрусы? - Да.     Знахарь осознаёт, на какой именно вопрос отвечает, только когда слово уже срывается с языка. Он каменеет, ощущая всполох воодушевления в чужой душе, несколько раз моргает и прикладывается к стакану, залпом допивая виски. Просто чтобы как-то перекрыть эти дурацкие реакции внутри обжигающим органы огнём и хоть чем-то прикрыться от устремлённого на него взгляда. Джисон улыбается, чувствуя, как рёбра начинают дребезжать от стремительно застучавшего сердца. Он видит, как знахарь тушуется, как кончики его ушей предательски краснеют, и едва сдерживается, чтобы не начать улыбаться ещё сильнее. Он тоже осушает стакан с уже растаявшим кубиком льда. Несмотря на прохладу дома, окружённого засыпающим лесом и влажной осенью, становится жарко, хочется обмахнуть себя рукой. Наверняка из-за выпитого. Бутылка пустая, они даже не заметили, как это случилось. Как на деле прошло уже почти полтора часа, которые пролетели как всего несколько минут. Грани восприятия успели значительно размыться. - Чего там дальше по этим тупым вопросам? - Минхо прочищает горло и отставляет потерявший смысл стакан на тумбочку. - А, сейчас, - Джисон, опомнившись, оживляет телефон и не с первого раза попадает по кнопке, переключаясь на следующий пункт. - Так, грузится, ага… Ты… ты когда-нибудь скучал по человеку, которого сам вычеркнул из своей жизни?     Смысл прочитанного обрабатывается только через пару секунд. Какое-то время Джисон продолжает смотреть на экран, после чего медленно переводит взгляд на Минхо. Тот сидит с чуть приоткрытым от явного ступора ртом. Вопрос прозвучал слишком хлёстко. Слишком обнажающий и точечный, который в обычной ситуации бы вывел на что-то философское, но для них двоих уходит в сторону чего-то слишком острого, личного и настоящего. Атмосфера глупых вопросов и весёлого опьянения растворяется, начиная подрагивать от того, какой тонкой становится. Неожиданно и бесповоротно. Как и большая часть того, что происходит в жизни.     Знахарь сипло выдыхает, опуская взгляд на поджатую под себя ногу. Ногти дёргают резинку на ногте. Лёгкие как будто набирают вес и затрачивают усилия для работы. Он хочет промолчать. Сделать вид, что вопроса не было, или физически уйти от него. Но почему-то не может. Рычаги контроля не поддаются попыткам сдвига. - Я никогда никого не вычёркивал. Так просто получилось.     Тихий голос проносится по комнате чуть звенящим шелестом. Свист ветра в оконной раме становится громче. - Я понимаю. Ты… ты был занят другим. Тебе надо было как-то всё это пережить.     Джисон кивает, принимая этот ответ и не настаивая на лишних пояснениях. Они частично затронули это в тот день, когда выяснилось, что Минхо жив. Джисону было больно от того, что тот не обратился к нему сразу же, как оказался на свободе. Но он понял, что знахаря слишком сильно изломали, перелопатив ему буквально все его устои. Его каноны и месть стали его самым доступным крепким якорем, чтобы не потонуть в своей боли от пережитого.     Тыквенный свет преломляется через стекло опустевшей бутылки, чьё содержимое сильнее пропитывает сознание сидящих на кровати мужчин. Расплавляя рамки и заслоны. Вытягиваю наружу то, что обычно прячется в углах. Джисон сжимает и разжимает пальцы. А затем всё же решается задать ещё один мучавший его вопрос. - Слушай, Кыс, я… я понимаю, что уже лезу туда, куда не надо, но… я просто хотел узнать. Когда ты был там. В лаборатории. Ты… ты вспоминал обо мне? Хотя бы иногда. Можешь сказать честно, я не обижусь. Я правда… очень хочу знать.     Ногти скребут потёртость на колене домашних штанов, разрывая нити. Минхо чувствует, как от этого вопроса у него физически холодеет поясница, а горло сковывает. Дышать становится сложнее. Это та зона, в которую он не пускал даже себя. Правильно будет перекрыть всякий доступ, обрубить эту тему, не колупать то, что до сих пор иногда протяжно ноет. Надо защитить себя. Выставить чёткое ограждение. Не пускать туда никого. Вот только почему-то все его барьеры оказываются покорёженными, сломанными, они разъедаются как туманящим голову виски, так и искренней болезненной просьбой в душе Джисона, которую он чувствует в своей собственной. Диафрагма подрагивает. - Постоянно.     Тихий ответ отдаётся в висках. Джисон поднимает голову, округляя глаза. - Я… я постоянно тебя вспоминал. Наш дом. Просто чтобы не ёбнуться. Чтобы мне было, за что цепляться. Помнить, что… что мне надо выжить. Что есть не только эта ебаная лаборатория и постоянная боль. Я вспоминал, как мы гуляли. Читали комиксы эти дурацкие. Как ты смеялся. Как ты засыпал под мои песни. Я очень хотел… я так хотел обратно к тебе. Проснуться и быть дома, а не в этом ебучем аду. Я думал… думал: «Хан меня ищет, он подумает, что я его бросил». Я… поэтому я всё время тебя вспоминал. Чтобы помнить зачем мне вообще жить эту ебучую жизнь.     Слова вытекают из знахаря отрывистым бесконтрольным потоком. Всё то, в чём он боялся признаться самому себе в том числе. На что он пытался закрывать глаза. Его самая страшная тайна, которая почему-то решила вырваться наружу. Он дёргается к бутылке, чтобы заполнить это пугающее опустошение, но та уже пустая. Позвоночник начинает дребезжать от отчаяния.     А в следующий момент на щёки ложатся горячие руки. Джисон в одно короткое мгновение преодолевает оставшееся на кровати расстояние, когда внутри него всё сжимается и затем загорается тысячей изумрудных огней. Он как будто может почувствовать боль знахаря в собственной груди, которая при этом одновременно залечивает все повреждённые участки, потому как услышанное прорывает последние плотины. Он больше не может без него. Они оба не могут. Они оба друг другу нужны.     Минхо не сразу осознает происходящее. Когда Джисон целует его, лицо обдаёт искрящим теплом, а пустота внутри схлопывается. Кричащие голоса в голове пронзительно замолкают. Нос утыкается в мягкую щёку. Он продолжает поражённо смотреть перед собой, когда Джисон отстраняется буквально на несколько сантиметров, удерживая его лицо в своих ладонях и с горящей решительностью заглядывая в глаза. - Я тоже всё время думал о тебе, Кыс. Постоянно. Каждый день, каждую, блять, секунду. Я выжил ради тебя. Всё ради тебя.     Горячие губы снова плотно прижимаются. Шёпот отдаётся в ушах, в висках начинает бурлить кровь, сердце исступлённо заходится, заставляя грудную клетку трястись. Глаза закрываются, собственные губы начинают инстинктивно двигаться в ответ на тепло, как в голове вспыхивая алая сирена. Яркая, вопящая, дающая трещины по черепу. Каноны требовательно верещат, пуская молнии по рёбрам. - Нет, я не могу, я…     Голова отворачивается, губы проскальзывают по щеке, разрывая контакт. Правда в следующую же секунду руки поворачивают его лицо обратно. Джисон снова целует его, обрывая весь торопливый поток контролируемых устоями слов. Он знает, что это не сам Минхо, он знает, что Минхо чувствует то же, что и он, он знает, что Минхо только страдает от этих идиотских старых канонов, которые требуют от него послушания и полной изоляции, когда он достоин полного принятия и свободы.     Мышцы напрягаются. Джисон толкает его назад, наваливаясь сверху. Очередной поцелуй ловит удивлённый вдох, пальцы крепко обхватывают запястья знахаря и вжимают их в подушку. Колени занимают точки рядом с бёдрами, ступни уходят вовнутрь, почти под самые колени, создавая полный блок движений. Они уже достаточно набегались друг от друга, они оба устали от этого, они оба настрадались от этих проклятых канонов, несущих только глухое одиночество. Джисон не позволит Минхо страдать в одиночестве.     Знахарь дёргается ещё раз, по большей части рефлекторно, чем осознанно. Паника раскалёнными иглами мечется по сознанию, впиваясь в рёбра и позвоночник. Каноны вопят так громко, что начинает казаться, что череп сейчас треснет изнутри. Они требуют вырваться. Немедленно прекратить. Оттолкнуть его. Уйти. Уничтожить все прикосновения и чувства, вернуть фокус на мир, убрать фокус с человека, его фокусом должен быть мир, мир, мир. Всё внутри, что десятками перерождений вбивалось в него правилами его народа, сейчас заходится истеричным воем, реагируя на происходящее как на смертельную катастрофу. Страшный грех. Нарушение правил.     Вот только тело перестаёт подчиняться этой панике. Потому что душа хочет совершенно другого. Минхо чувствует горячие губы Джисона на своих, чувствует, как его дыхание смешивается с собственным, как пальцы продолжают крепко удерживать запястья, ловя его бешеный пульс, как тяжесть тела прижимает его к кровати, отрезая от остального мира, полного ненависти, боли, страданий, ограничений, холода. И вместо ужаса внутри вдруг начинает разливаться что-то тёплое. Живое. Что-то настолько необходимое, что грудную клетку начинает болезненно ломить от физического осознания того, насколько сильно ему этого не хватало. Как же ему не хватало Джисона.     Очередной поцелуй влажно проскальзывает по губам. Руки, до этого напряжённо пытавшиеся вырваться из хватки, постепенно перестают сопротивляться. Мышцы больше не дёргаются в судорожной попытке сбежать. Напряжение медленно уходит из плеч, из груди, из живота, из ног. Минхо ощущает, как энергия Джисона течёт в него через каждое прикосновение, через губы, через дыхание, через кожу, через прижатые друг к другу тела. Она смешивается с его собственной, проникает глубоко в кости, заполняет ту самую пустоту, которая годами только расширялась внутри него, полная агонии, криков, упрёков, боли. Душа Джисона оплетает его, окутывая вязким, живым, человеческим теплом. И вместе с этим начинают затихать голоса.     Сначала чуть тише становятся истеричные вопли страха. Затем отступает паника. Потом, наконец, захлёбываясь, глохнут и сами проклятые каноны, до этого рвавшие его сознание в клочья, осуждающие и проклинающие всё его грешное нутро. Их перекрывает тепло. Вес Джисона сверху. Его цитрусовый запах. Его руки. Его сердцебиение, ощущающееся прямо над своим собственным. Всё остальное начинает растворяться и терять значение. Лаборатория. Боль. Месть. Постоянное ожидание удара. Вина. Страх. Прошлое. Будущее. Всё это внезапно отдаляется куда-то настолько далеко, что перестаёт иметь какую-либо власть над ним.     Минхо отвечает на поцелуй сам. Он перестаёт думать, анализировать, пытаться следовать правилам, удерживать контроль. Ему нужен Джисон, ему нужно чувствовать его, ему нужна его самая светлая, самая знакомая, самая важная энергетика. Губы жадно двигаются навстречу, тело ликует от того, что наконец-то дорвалось до чего-то жизненно необходимого после многолетнего истощения и пустоты. Он чувствует язык Джисона, чувствует, как тот сбивчиво дышит ему в губы, как его мышцы гудят, а сердце бешено колотится от переполняющих эмоций. Пальцы Минхо расслабляются полностью, переставая бороться с удерживающими их руками. Вместо сопротивления внутри поднимается совершенно другое желание, желание прижаться ближе, почувствовать его ещё сильнее, впитать в себя его жизненную энергию, забыться в нём полностью.     Тепло Джисона оказывается повсюду. На губах, на коже, в лёгких, в сердце, под рёбрами. Минхо впервые за долгие годы перестаёт ощущать себя сломанным на части существом, которое держится только на ненависти и инстинкте выживания. Впервые в жизни внутри всё становится целым. Таким целым, что от этого почти становится больно, ведь такого никогда не было. Он чувствует себя живым человеком. С кипящей кровью и не покалеченной душой. Удовольствие расходится по телу мягкими горячими волнами, заставляя мышцы подрагивать и плавиться под прикосновениями, когда правая рука Джисона, почувствовав отсутствие сопротивления, отпускает запястья и опускается на его щёку. Через минуту запястья отпускаются полностью и левая рука скользит по шее, по плечу, по груди, идёт ниже, забирается под футболку и поглаживает живот. Просто чтобы ощутить его кожу, собрать его тепло, почувствовать его полностью.     Воздух сипло втягивается внутрь, когда Джисон отстраняется. Только для того, чтобы заглянуть в полыхающие изумрудные глаза, смотрящие на него без звенящего стекла ограничений, и затем начать целовать его лоб, нос, щёки, подбородок. Как тогда, когда Минхо находился в регенеративной коме, только теперь уже без ощущения недосказанности и кражи. Джисон скользит губами по линии его челюсти, касается мочки уха и опускается к шее. Он хочет зацеловать всю его боль. Полностью уничтожить все следы, оставшиеся от пыток и опытов. Он хочет, чтобы тело Минхо забыло все эти ужасные ощущения и научилось новым. Он хочет, чтобы для Минхо прикосновения стали свободой и удовольствием. Ведь сам Джисон счастлив от одной лишь возможности чувствовать его кожу на своей.     Мышцы поджимаются и корпус невольно приподнимается, когда Минхо ощущает поцелуй на своей шее. Глаза зажмуриваются, лёгкие втягивают в себя воздух. Руки поднимаются с подушки и плотно обхватывают Джисона, жадно прижимая его к себе. Одна ладонь скользит по горячим лопаткам, пальцы другой зарываются в угольные волосы. Голова поворачивается, щека потирается о макушку Джисона. Минхо не помнит ничего, кроме этих тёплых гипнотизирующих ощущений. Он шумно дышит от прикосновений, обнимая его крепче. Для него есть только Хан. Хан, Хан, Хан, Хан, Хан. Это всё, что он знает, всё, что он хочет. Ему нужен только Хан, ему плевать на мир, плевать на природу, плевать на всё. Значение имеет только Хан Джисон. - Нет!     Спина чуть не влетает в стену, когда в плечи приходится мощный импульсивный удар, откидывающий его назад. Джисон ошалело смотрит на знахаря, едва успевая выставить руку, чтобы не свалиться с кровати. Сознание сбоит, совершенно не понимая, что так резко произошло. Выдох застревает в горле, изображение перед глазами плывёт, с трудом фокусируясь на Минхо, который садится и хватается руками за голову, морщась и впиваясь ногтями в кожу чуть ли не до крови, как будто та трещит по швам изнутри. - Нет, нет… - К-кыс? Ты чего? - Я не могу, я… нельзя. - Всё хорошо, - Джисон прочищает охрипшее горло и подползает к нему, осторожно опуская ладонь на плечо. - Извини, я… мы можем остановиться здесь. Я не хотел тебя пугать, прости, я… - Нет, я не могу, мне нельзя.     Минхо подскакивает с кровати. Бешеный взгляд пылающих изумрудных глаз подрагивает, мечась по комнате так, словно начался пожар. Он стремительно шагает к двери, однако до того, как он успевает открыть её, та впечатывается обратно в раму. Ладони Джисона вжимаются в древесину по бокам от знахаря. Грудь прижимается к лопаткам, восстанавливая контакт и не давая отстраниться. - Стой, давай поговорим. - Отпусти меня. - Давай это обсудим. - Я сказал отпусти меня. - Я люблю тебя, Кыс, - голос Джисона опаляет затылок. - Всегда любил и буду любить. И ты меня любишь. Пожалуйста, не делай это с нами. Мы с тобой можем быть счастливыми вдвоём. Ты и я. Как раньше. Мы это заслужили. Ты это заслужил.     Холодный влажный сквозняк скользит по полу. Воздух трясётся, как хлипкое тонкое стекло. Звон отдаётся где-то в висках. Минхо стискивает зубы так, что те трещат. Позвоночник дребезжит. Он поднимает руки, обхватывает запястья Джисона поледеневшими пальцами и скидывает их с двери. Лопатки врезаются в грудь, заставляя его сделать шаг назад. Ручка поворачивается. Знахарь выходит в коридор и молча закрывает за собой дверь. Щелчок засова пускает по стеклу треск, разбивая его на крошечные острые осколки, которые с каждым новым вдохом разрывают грудь.     Лоб Джисона прижимается к двери. Руки сжимаются в кулаки, заставляя кожу натянуться и побелеть. Подбородок начинает трястись. Когда колени теряют силу, а мышцы сдаются, он безвольным холодным мешком сползает на пол, откидывается спиной к стене и обхватывает голову руками. Грудная клетка вздрагивает. Он устал. Он так устал от всего этого.