И не наступит воскресенье

«Холодно», – мысль, заполняющая собой все пространство в черепе и погрузившая Гарри, вернувшегося с вокзала Кингс-Кросс, в ледяной омут ощущений. Звуков почти не было; или они были, но за гулом крови в ушах от вновь забившегося сердца и вернувшегося кровообращения их не было слышно. Тело было неимоверно тяжелым, неподатливым, трупным. Окоченевшие пальцы не желали сгибаться. А были ли у него до сих пор пальцы? Гарри не знает, он их не чувствует, как и конечностей в целом. Однако могильный холод, исходящий от влажной земли, пропитывал его мягкие ткани, доходя до костей. Веки, которые ощущались свинцовыми, открылись далеко не с первой попытки; на удивление, свет не ударил в глаза. Солнце умирало медленно и неохотно, вязло в чёрных зубцах деревьев, и опушка тонула в грязно-багряном сумраке, где тени вытягивались, ломались и ползли; воздух стоял неподвижный, с привкусом гниения и холодной сырости. На примятой траве лежал Гарри, выброшенный сюда, как ненужная вещь. Тело его живо, но жизнь в нём держалась неуверенно, дыхание шло рваными толчками. Тень смерти ещё не отпустила его полностью и стояла рядом, невидимая и терпеливая. Лес молчал, не шелестел и не отзывался, словно признавал в нём ошибку, и в этом гнетущем, гротескном безмолвии Поттер цеплялся за тающие в сознании образы посмертия. Как долго он был по ту сторону? Осознание приходило запоздало, мыслительные процессы только начинали свою работу в сером веществе, а нейроны нехотя передавали импульсы. Что с Хогвартсом? – первая сколь-либо осознанная мысль, которая посетила Гарри. Мышцы тут же напряглись, поднимая хладную тушу с сырого мха. По ощущениям их волокна рвались от резкой нагрузки, причиняя мерзкую боль, но Гарри было все равно на физический дискомфорт. Паника, начавшая разъедать его нутро, была лучшим топливом для его, казалось, заржавевшего тела. Шаги, слишком бодрые для того, кто только что вернулся из лап самой смерти, разрезали мертвенную тишину ломающимися ветками под подошвой. «Я должен успеть, я обязан.» – как мантру бормотал себе под нос Гарри. Отвратительное предчувствие, холодившее его затылок, нагоняло на него ужас. Было подозрительно тихо для места, где должно происходить ключевое сражение, ставящее точку в их противостоянии. Поттер судорожно осматривал развалины и повреждения от заклинаний в надежде найти хоть кого-то. Но не было даже трупов. Так он дошел до входа в некогда величественный замок, ранее провозглашавший себя самым безопасным местом во всей Британии. Открыв дверь, Гарри поморщился и замер, его будто парализовало. В полутемной комнате, где воздух густел от едкого дыма, словно ядовитый сироп, царил хаос геенны, вырванной из самых черных снов. Стены, покрытые копотью, отслаивались черными лохмотьями, а пол, усыпанный слоем серого пепла, прогибался под ногами. В центре этого кошмара громоздились тела – десятки, сотни обугленных фигур, сцепившихся в последней, бессильной судороге. Их кожа, некогда живая и теплая, теперь превратилась в сморщенную корку, треснувшую и сочащуюся черной, маслянистой жидкостью, которая отравляла воздух запахом горелой свинины, смешанным с металлическим привкусом крови и сладковатой гнилью разлагающейся плоти. Каждое тело – это вопль, застывший в вечности: руки, скрюченные в мольбе, лица, искаженные в безмолвном крике, где рты растянуты в оскалах, обнажая обожженные зубы и языки. Глаза... о, эти пустые провалы, где когда-то теплился свет, теперь зияли черными ямами, усеянными сажей, и от одного взгляда на них подкатывала тошнота, приказывая телу бежать от этой мерзости, но Гарри не мог заставить ноги пошевелиться. Мир будто сдвинулся на полшага в сторону, звуки стали громче, свет – резче, воздух – слишком плотным. Его сердце пропустило удар, к горлу подступил ком, и Гарри вырвало в ближайший пустой угол. Тело казалось чужим, дрожь проходила по рукам, по спине, ладони холодели, а лоб покрывался липкой испариной. Его горло спазматически сжималось, стараясь вытолкнуть наружу всё несуществующее содержимое желудка. Мерзкий вкус желчи повис на языке. Глаза наполнились слезами. Гарри не нужно было быть провидцем, чтобы понять кому принадлежали останки. Они проиграли. Избранный не справился. Шкура «избранного» еще никогда так его не душила, сжимая гортань до треска хрящей. Он не мог дышать. Бронхи горели от недостатка кислорода. Взгляд опять метнулся к костям на полу, будто надеясь, что это лишь его галлюцинации, но они никуда не пропадали, а лишь сильнее въедались в сетчатку выцветших зеленых глаз. Он выбежал на улицу и только там смог сделать живительный вдох. Судорожно хватая ртом воздух, Гарри невротически перебирал спутавшийся комок мыслей. Время растянулось, как закатные тени, несколько минут ощущались вечностью. Внутри бушевали гулкая пустота и оглушающий ужас, не имеющий формы, но заполняющий всё. «Надо похоронить то, что осталось от тел.» – Нет, он не был готов возвращаться туда, не сейчас. Отомстить? Смешно, что он сделает в его то положении провалившегося героя? Желудочный сок раздражал слизистые горла, заставив Гарри зайтись в приступе кашля. Было желание возлечь средь обугленных костей, уйти вместе со всеми. Почему он один остался жив? Он отчаянно откинул челку назад и тут же закрыл лицо руками. Вина подступала уверенными шагами, его предательски живое сердце набатом стучало в груди. Почему его не сожгли со всеми? Он замер. И правда, почему? Его тело лежало в лесу совершенно беспомощным куском мяса, так отчего же его не предали огню? С чего такая милость от самого Волдеморта? — Издевается, ублюдок, — процедил Гарри сквозь зубы. Голос сорвался, осипший и дрожащий, и от этого показался ему пугающе ненастоящим. Он услышал его словно со стороны, будто между ним и реальностью пролегла толстая прозрачная стена. «С чего ты решил, что жив?» — не голос и не мысль, а липкое вторжение. Оно медленно развернулось прямо в сознании, шипящее и растянутое, не имеющее источника, но Гарри узнал эти интонации. Это был Волдеморт, туманный образ которого поселился прямо в его черепной коробке. Такой эфемерный, расплывчатый, но до боли пугающий. Гарри резко дернулся и огляделся в поисках источника звука, но вокруг стояла кладбищенская тишина, даже кроны деревьев молчали при движении от порывов ветра. Всё вокруг казалось зыбким, словно снятым с памяти, нереальным и чужим. Он сам казался себе чужим. Гарри посмотрел на руки и не узнал их. Они словно растворялись, тонкие и полупрозрачные, будто их волокна вытягивались в пустоту. Плоть перестала существовать, а с ней вес, тепло и дыхание. Он попытался шагнуть, но ноги не слушались, пространство скользило сквозь них, и чувство опоры исчезло. Каждое движение давалось как бы по инерции сознания, а не тела. Он потянулся к себе, к своему животу, к груди – и пальцы проходили сквозь пустоту. Отчуждение разрасталось, обволакивая разум. Страх бился внутри, холодный и отчаянный. Гарри попытался сосредоточиться на себе и не нашёл границ. Не было оболочки, не было центра. Его «Я» расползалось, как дым, который осознаёт, что больше не может собраться обратно. Мир стал плоским и далёким, как отражение в стекле. Цвета не давили, звуки не мелькали на периферии. Все его существо постепенно отдалялось от расплывающейся реальности. И тогда Гарри осознал: «Я не вернулся с вокзала Кингс-Кросс.»