И не наступит воскресенье

Дождь глухо барабанил по мостовой и не желал прекращаться. Сырость пропитала лондонский воздух – к утру появится туман. Гарри стоял на крыльце, принимая из рук Кричера недавно купленную шляпу. Сириус стоял рядом, прислонившись к косяку открытой входной двери. — Ничего не забыл? — спросил он, оглядывая крестника с ног до головы. Гарри помотал головой и надел шляпу, чувство мимолетного покоя вернулось. Верхняя мантия, поясной кошелек и палочка, которую ему отдали первым делом – всё было при нем. — Вроде нет, — Гарри привычным жестом наложил Отводящие взгляды чары и наколдовал прозрачный зонт, появившийся из кончика палочки. Взгляд Сириуса зацепился за этот жест. — Кстати, — начал он. — Новая палочка? Я еще в переулке обратил внимание. Вот и то, чего так боялся Гарри, – вопросы. Он на мгновение замер, а затем выдохнул. Атмосфера совершенно не располагала придумывать детальный ответ, тем более завираться. — Да. Старая сломалась – пришлось купить новую. Проторчал в лавке все утро, — Гарри улыбнулся, вспоминая свой первый поход за палочкой. — Ты знаешь Олливандера, не отпустит пока тебя не выберет «та самая». В процессе успел разбить вазу. Было что-то тоскливое в том, что Гарри так и не успел рассказать Сириусу о первом походе на Косую аллею, о письме из Хогвартса или о впечатлениях от Хогвартс-экспресса. Но сделать это сейчас, пусть и завуалированно, было приятно. Тихий смешок Сириуса, больше похожий на фырканье, наполнил теплом извечно сырой воздух города на Темзе. Однако Сириус все же задержал внимание на крестнике, после чего кивнул, принимая ответ. — Главное, чтобы она тебя слушалась. — Слушается. Даже лучше прежней. Сириус лишь хмыкнул и отступил в дверной проём. Гарри начал спускаться по ступеням Гриммо 12, направляясь к ближайшему входу на Косую аллею.

***

По прибытии в Хогвартс Дамблдор пребывал в раздумьях, его беспокоило поведение Гарри. И чем дольше он о нём думал, тем тревожнее становилось. Хоть месть не самый лучший мотиватор, однако в некогда безразличных глазах мальчика, наконец-то появилась цель – настоящий пыл гриффиндорца начал давать о себе знать. Но ощущение несоответствия не давало покоя. Дамблдор так и не пришёл ни к какому выводу, когда в кабинет бесшумно влетел Фоукс и аккуратно положил перед Дамблдором письмо невзрачной наружности. Феникс гордо нахохлился, после чего уселся на жёрдочку. Его перья отражали свет закатного солнца – в отличие от Лондона в шотландских горах погода была ясная. Дамблдор угостил птицу лакомством и поднял письмо с таким усилием, будто оно было невероятно тяжелым. Его выцветшие под влиянием лет глаза надолго задержались на конверте – он не спешил его открывать, а после и вовсе убрал в ящик стола, так и не распечатав. Директор привычным движением подошел к окну, откуда открывался вид на бóльшую часть школьной территории. Учеников в это время было мало, младшие курсы уже были в гостиных факультетов, в связи с ранним комендантским часом, а половина старших курсов готовилась к сдаче экзаменов. Дамблдор провел рукой по седой бороде. — Время идет слишком быстро, не так ли, Фоукс? Феникс наклонил голову вбок и ничего не ответил.

***

Выходной был потерян, и Гарри понял это только утром понедельника, пока лежал завернутый в тонкое одеяло на продавленном матрасе и наблюдал за очередным мокрым пятном на потолке, которого вчера не было. У него был всего один выходной в неделю, растворившийся в напряженной атмосфере дома на Гриммо, 12. Но время вспять не повернуть, как минимум из-за отсутствия маховика времени, поэтому придется принять факт наступления рабочего дня. После недолгой борьбы с теплом кровати, на которую Гарри каждый вечер накладывал Согревающие чары, он все-таки сумел выкарабкаться из постели. Утренняя сырость пронизывала до костей, а отсутствие солнечного света из-за скученности застройки в Лютном переулке только усиливало дискомфорт от раннего пробуждения. По мере продвижения к ванне, каждая вторая доска намеревалась издать протяжный скрип. Конечно, их можно было починить с помощью Репаро, но Гарри не знал, как часто пол, да и все здесь, был подвержен этому заклинанию. Вдруг доски вообще в пыль превратятся, ведь при каждой подобной починке скорость изнашивания вещи увеличивается. Открыв кран, Гарри, к своей радости, обнаружил, что управляющий домом все-таки удосужился починить горячую воду. Слава Мерлину, хоть что-то хорошее за последнее время. Почувствовав перемену в настроении своего волшебника, Хедвиг спикировала на край раковины, заставив Гарри улыбнуться. Завершив все свои дела в ванной, он налил в раковину теплой воды для Хедвиг, – она, как и большинство сов, любила купаться. Через пару минут и один нагретый чайник, Гарри стоял у окна, держа в руках кружку с кофе. Утро было серым, но спокойным: дождь все еще моросил, усиливая меланхолию. Гарри вдруг вспомнился Хогвартс. Не тот, что горел, а совершенно другой – родной и величавый. Тот, в котором неизвестность была очередной загадкой, а не угрозой и поводом для траура. Тогда магия была другой. Она не причиняла боль, а брала за руку и бережно показывала, какой мир на самом деле огромный. Он мысленно видел себя, близких друзей и однокурсников, теплую гостиную Гриффиндора. Огонь в камине ненавязчиво трещал, на столе раскрытые книги, пергаменты. А вот и Гермиона, которая в очередной раз пытается объяснить двум оболтусам, в лице ее лучших друзей, правильное произношение заклинания. Вот и Рон, что между делом рассказывает Гарри последние квиддичные новости. А Гарри сидит между ними и улыбается, чувствуя под ребрами бесконечную привязанность. И этого достаточно для счастья. Тогда они ещё верили, что если быть достаточно смелыми, умными и дружными – всё обязательно закончится хорошо. Он ненавидел ностальгию. Гарри допил кофе и поставил кружку на подоконник, рядом с другой такой же, оставленной еще в пятницу. В комнате было так тихо, что стало слышно, как капли с крыши ударяются о жестяной карниз. Кровать занимала почти половину помещения, а вторую половину – стол и шкаф. «Как в гробу,» — промелькнула у Гарри мысль, после которой он снял шляпу с ручки двери, накинул верхнюю мантию со значком Министерства и вышел на улицу. За неделю Гарри уже выбрал для себя удобный путь в Министерство – через камин в «лавке Кобба и Уэбба», расположенной недалеко от дома. Гарри наткнулся на него непреднамеренно, когда, воспользовавшись каминной сетью Министерства, по ошибке произнёс «Лютный переулок», после чего его перенесло в случайный камин в районе. Это стало приятным открытием, так как до этого он знал только о камине в «Горбин и Бэркес», куда лишний раз совершенно не хотелось наведываться не только из-за переплаты в четыре кната. Работа в Министерстве встретила его обыденным равнодушием. Высокие своды атриума и гул голосов делали Гарри лишь частью серой массы, где он не представлял из себя ничто больше функции, которую выполнял. Сегодня все было как всегда: внедрение в поток людей, отметка присутствия на входе, злоебучая статуя «Магия – Сила» и очередь в лифт. Рутина почти заставила Гарри поверить, что день пройдет спокойно. Из размышлений о предстоящей работе его выдернула вспыхнувшая во лбу боль. Она была внезапной, словно от удара раскаленным металлом. Жжение растекалось по голове, мозг пульсировал, намереваясь вытечь из, казалось, расколотого пополам черепа. Перед глазами на мгновение потемнело. Нервная система забила тревогу, инстинкты обострились. Гарри сдавленно выдохнул и прильнул, чуть не упав, к ближайшей колонне. Он судорожно вцепился в мрамор, ногти беспомощно скребли по безупречно гладкому камню. У этого тела не должно было быть шрама, не должно было быть этой боли, но вот он снова проходит через это. Ощущение чужого присутствия внутри, списанное ранее на пошатнувшийся рассудок после смерти, сдавливало внутренности. Надо было дышать, выровнять дыхание и сделать вид, что все хорошо. Нельзя было привлекать слишком много внимания. Но боль не отпускала, сколько бы раз Гарри не приказывал себе собраться. В этот момент Гарри почувствовал его. Взгляд тут же метнулся сквозь толпу и остановился, прикованный к одному единственному человеку. Один из ногтей болезненно надломился о мрамор колонны, но Гарри этого не заметил. Там стоял Волдеморт. В противоположном конце атриума, среди безликих людей, двигалась фигура в безупречной мантии тончайшего кроя с акцентом в виде знака Министра Магии на лацкане. На вид ему было едва за сорок – значительно старше Тома, которого Гарри видел в Омуте памяти, но и не было следов от прожитых им семидесяти лет. Короткие, чуть вьющиеся темные волосы лежали идеально. А вот глаза были подобны винолицему морю, описанному Гомером – оттенок глубокой, поглощающей свет штормовой пучины. В них не было ничего змеиного, не было красного оттенка, однако вызывали животный ужас намного сильнее. Шум Министерства исчез, люди слились в неразборчивую массу. Для Гарри остались только они, стоящие на разных концах атриума, который стал слишком маленьким. Волдеморт остановился, и рефлексы Гарри отреагировали быстрее мозга. Тело развернулось слишком резко, едва не врезавшись в проходящего мимо сотрудника. Гарри прорывался между кучившимися, расплывающихся образов волшебников, стараясь создать как можно больше слоев преграды между ними двумя. Боль во лбу стала невыносимой, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Гарри был готов поклясться, что они встретились взглядами! Он вбежал в ближайшую уборную, захлопнул дверь и склонился над раковиной, тяжело дыша. Капля со лба сорвалась вниз и ударилась о фарфор. Кровь. Гарри медленно поднял голову. В зеркале его лицо превратилось в хаотичный набор пятен, четким был только неровный кровоточащий след – шрам – на том самом месте. Его клеймо вернулось. Значит, голос, появляющийся в моменты слабости не был признаком безумия. «Как неловко», — прозвучало в голове тихо и лениво. — «Ты правда думал, что мы так просто расстались?» Гарри вцепился в край раковины, заставляя себя дышать. «Интересно вышло», — продолжил голос, будто рассуждая. — «Новый мир. Новое тело. А вот я, видишь ли, оказался куда более постоянным.» Жжение усиливалось, шрам продолжал проявляться и удлиняться, пока не стал больше изначального размера. «Он тебя почувствовал», — довольно проговорил крестраж. — «Это многообещающе.»

***

Том Реддл замедлил шаг, после чего долго всматривался в толпу. Вежливые приветствия отошли на второй план, все его внимание привлек слабый магический резонанс. Мимические мышцы дернулись, на мгновение сведя брови к переносице, но он быстро вернул контроль над лицом. Необычный шум в системе, аномалия, нарушал выстроенный ритм жизни. Зеленая вспышка мелькнула и растворилась в серой массе министерских сотрудников, унеся с собой ощущение вибрации магии. Реддл вновь повернулся к ранее оставленному собеседнику и почти сразу перестал думать об этом – большинство сбоев не стоили внимания.

***

Невилл Лонгботтом всегда сидел прямо на официальных встречах, и сегодняшняя не была исключением. Приглушенный свет и запах пыли сгущали атмосферу в помещении до концентрации сиропа, который вместо воздуха стекал в легкие. Окон не было, а метры земли и бетона над головой ощущались как надгробная плита. Мантия была тщательно выглажена и уложена позади на стуле так, чтобы складок было как можно меньше. Невилл слушал, впитывая каждое слово членов Ордена Феникса; после перечисления Дамблдором насущных вопросов, голос подала Гестия Джонс. Она пересказывала мысли основной массы магического мира, разговоры на улицах и слухи. Всё было предсказуемо – неоднородность мнений о нынешнем Министре магии вызывала волнения в обществе, но в то же время, по сравнению с прошлыми годами, всё больше людей стали отдавать свой голос за Реддла. Аластор Грюм раздраженно стукнул по полу посохом, который использовал как костыль, и поднялся с места. — Мои оболтусы говорят, что поступил новый приказ, — сказал Аластор, начав ковылять по помещению. — Деталей не знают, но ходит слух, что ожидается чистка среди министерских. Наказал им не отсвечивать как нарлы среди ежей. Тонкс, стоящая у дальней стены, хмыкнула и, прокрутив между пальцами палочку, починила мигающую все это время лампочку. — Грюм, они уже давно не твои, забыл? Если так хочешь с ними нянчиться, то не уходил бы из авроров. — Она оттолкнулась от стены и уже намеревалась плюхнуться на место Грюма, однако Аластор ловким движением подцепил стул краем посоха и подтянул его к себе. — Они в моем отряде были, когда еще мамкину сиську сосали. Хочу и буду этих сосунков своими назвать, — проворчал он и уселся обратно, пока кто-нибудь другой не позарился на его место. Грюм вздохнул и посмотрел на Дамблдора. — Я некоторое время не могу приходить на собрания. Последнюю неделю часто замечаю одних и тех же волшебников рядом. Невилл сжал сцепленные на коленях руки, нехорошее предчувствие, словно плющ, обвил его тело. Во всеобщем молчании, очередной, проехавший станцию поезд, оглушал стуком колес о рельсы, а вибрация, прошедшая по помещению, сбила кусок плитки с обветшалой стены. Среди неполного состава Ордена Феникса – всего около десяти человек – начались перешептывания. Все понимали, что что-то назревает, вопрос был в том, когда. За всю встречу Невиллу не выдался шанс вставить слово, да и говорить было нечего. Раньше, когда для большинства он был лишь «мальчиком-который-выжил», сродни легенде, его слова имели куда больший вес, нежели сейчас, когда титул «Избранного», обличенный в безмилостную реальность, стал подобен лозунгу на плакатах магловских оппозиционеров; в такие моменты ему хотелось быть простой фацелией, а не центром композиции в саду значимых людей. Через время люди стали расходиться, поочередно аппарируя в разные места. Оставшись одним из последних, Невилл вышел к платформе, столь же печальной в своей ущербности, сколь и помещение станции, оборудованное для собраний. Там он увидел Рона и Гермиону, около уставшей, облупившейся лавочки. Они снова что-то не поделили – их стычки становились всё чаще. — Мы не можем позволить себе действовать вслепую, — в полголоса говорила Гермиона, невольно наклоняясь к Рону. — Особенно когда появились новые переменные. — «Не можем позволить»? Тебе не кажется смешным то, что мы прячемся как крысы, в то время как Скитер будто сам Мерлин охраняет? — Рон насупился, ковыряя носком ботинка трещину в полу. — Ты вообще видела, что она пишет? Невилл остановился на полушаге, после чего почти машинально сменил направление и подошел к ним. —  Мне кажется, что «Ежедневный пророк» специально не трогают, чтобы все думали, будто можно говорить что угодно, — начал он, но был остановлен неловкими взглядами в его сторону. Молчание затянулось. — Невилл, не в обиду, но это очевидно, — Рон взлохматил волосы на затылке. — Да, это довольно известный прием… Если интересно, могу посоветовать одну книгу о пропаганде, правда в библиотеке Хогвартса ее нет, но я могу попросить родителей прислать ее, — сказала Гермиона и незаметно потянула Уизли за рукав мантии. — Нам пора возвращаться, скоро комендантский час. Ты тоже не задерживайся. Они спешно удалились и, воспользовавшись рунной вязью на одной из колонн, аппарировали в Хогсмид. Невилл остался один на платформе. Он опять сказал глупость, опять не был полезен. В груди разрасталось выматывающее давление, от которого хотелось сбежать от мира и побыть Невиллом Лонгботтомом. Но он должен объединять людей, поэтому, подойдя к тем же рунам, он погреб внутри себя угрожающие чувства и аппарировал к другой рунной цепи в «Кабаньей голове». Дорога до Хогвартса была прохладной; частые майские грозы оставляли после себя вечера, полные свежести, а влажный воздух обволакивал тело. За пять лет этот маршрут стал для Невилла получасом спокойствия, временем, которое он мог потратить на себя, на свои мысли, не оглядываясь на остальных. Он не заметил, как прошел вдоль Запретного леса, обогнул озеро и оказался у теплиц, было что-то необычайно спокойное в этих незначительных сооружениях для школьных занятий. Невилл позволил себе зайти внутрь. — Ты знаешь, здесь иногда водятся мозгошмыги, — Луна сидела на корточках около грядки с цветущей чемерицей, ее голос был как всегда спокоен, лучи заходящего солнца преломлялись в зачарованном стекле и падали на ее светлые волосы. Она была залита теплым приглушенным свечением. — Особенно возле камней, поросших мхом. Он вздрогнул и, помедлив, подошел ближе, после чего опустился на корточки рядом с ней. — Неужели? — Конечно, — кивнула она со свойственным ей опозданием. — Только сейчас они все около тебя. Очень хотят размягчить тебе мозг. После небольшой паузы Невилл моргнул и вдруг понял, что несмотря на жуткие слова, он улыбается. — И что же мне сделать, чтобы они отстали? Уголки губ Луны мягко поднялись в ответ, и она начала рассказывать всё, что знает об этих удивительных невидимых существах, которые обнаружил ее отец. От ее размеренного повествования прежние переживания отошли на второй план, а на душе Невилла стало очень тепло; он протянул руку и незаметно убрал опавший листик из ее волос. Видимо один из мозгошмыгов все-таки успел размягчить ему мозг.