Выборы

Жизнь любит подкидывать нам неразрешимые вопросы. Словно юная душа, наблюдающая с жестоким любопытством за копошением насекомых. Муравьи алые идут войной на чёрных, волна на волну, кого-то давят, кто-то цепляется за высокие травинки. Вирен чувствует себя муравьём. Когда всё вокруг рушится, погружается в хаос, что можешь сделать ты? Бежать, спасая себя? Попытаться бороться? Да, ты можешь выбирать. Выбирать даже приходится. Иногда во вред другому. Когда всё вокруг рушится, прострёшь ли ты руку над миром, сохраняя как можно больше, рискуя пожертвовать близкими, или охранишь близких своих, оставшись в руинах умирающего мира? Вирену жизнь подкидывает такие вопросы, пожалуй, слишком часто. Вирен любит своих детей. Клаудию учит магии, прекрасному искусству, а Сорена настолько боится потерять, что излечивает неизлечимое тёмным заклинанием, из-за чего любимая жена уходит из семьи. С Сореном отношения с годами холодеют, но он всё ещё его сын. Он, конечно, не виноват, но Вирен не может заставить себя посмотреть ему в глаза. Вирен ради детей готов, наверное, почти на всё. Почти – потому что после смерти короля Харроу – больше, чем короля – сердце неумолимо черствеет, а гордыня приливает к голове. Вирен осмеливается поставить благо Католиса и людей выше всего. Он спорит с Советом, рвётся к власти, плетёт интриги против принцев, посылает Сорена их устранить. Наконец, собирает армию для войны с Зедией. Кто, как не он, прекратит тиранию эльфов и драконов? Заставит их преклонить колени, признав могущество людей? Даже если это значит превратить целую армию в огненных зомби. Даже если среди них будет собственный сын. Но Сорен малодушно отказывается быть предводителем этой армии. Отказывается разделить ответственность и власть, встать на сторону справедливости. Впрочем, он всегда был самым слабым из их семьи. Рядом остаётся только Клаудия, всегда понимавшая отца лучше всех. Вера в правоту и победу ведёт их обоих, не давая отступить. Вера их обоих ослепляет, и всё стремительно рушится. Вирен никак не ожидает, что его жизнь закончится падением с Грозового Шпиля. Только что победа была в сантиметре от рук, и вот он уже летит вниз. За свистящим в ушах воздухом и холодом мгновенно обрушивается тьма. Два года спустя его воскрешает Клаудия. Вирен не хочет думать, из каких кусочков она его собирала. Какие лишения и страхи ей пришлось перетерпеть. Какую жизнь она могла бы иметь, если бы просто отпустила, не цепляясь за прошлое зубами и окровавленными пальцами... Клаудия так и не научилась отпускать. Когда Вирен узнаёт, что его жизни осталось всего тридцать дней, он не слишком удивляется. После воплощения в этом мире вновь он никак не может прийти в себя, разуверивается во всём, во что верил раньше и жаждет лишь одного: покоя. И, может быть, взглянуть на обоих детей в последний раз. Но что-то – или, скорее, кто-то – вмешивается в ход событий вновь, оставляет за собой флёр из звёздной пыли и лёгкой рукой толкает Клаудию дальше и дальше в кровавое море. Ритуал свершается, Вирен не умирает вновь. Видеть Клаудию такой – с откусанной левой икрой, спутанными, липкими от крови волосами, с необратимыми изменениями от тёмной магии – больно почти физически. О, да, она истинная дочь своего отца. А он, Вирен, никудышный отец. Он не спас её, не остановил, повёл за собой по ложному пути... Но теперь Вирен знает: если тело побито и изломано, всё ещё можно спасти душу. Как иронично и горько признавать: Сорен оказался лучшим из их семьи. Он, должно быть, в Католисе... И Вирен забывает обо всём. В голове набатом и небесным громом стучит: Виновен - виновен - виновен... Католис - Католис - Католис... Вирен знает, где он должен быть. Он оставляет позади захлёбывающуюся рыданиями Клаудию на попечение её возлюбленного, взглянув напоследок ей в глаза – запомнить бы, чтобы только их и видеть там, в посмертии. Он бредёт будто в трансе, опираясь на посох. Стирает ноги в кровь с остервенением кающегося, наконец доходя до города, который станет ему последним пристанищем. Конечно, его бросают в камеру. Холодный взгляд молодого короля с немым укором сверлит бывшего советника-узурпатора. Конечно, нельзя простить того, что он сделал. Юный Эзран даже милосерден – еду в камеру приносят исправно, даже перо со свитком можно получить. Но Вирен знает, что его всё равно казнят. Вскоре его навещает Сорен. Вирен сперва долго разглядывает такие знакомые, но будто бы совсем другие черты сына: волевое, но красивое лицо, лёгкая небритость, из-за которой он выглядит гораздо старше своих двадцати... Но больше всего изумляют глаза: светло-голубые и бесхитростные, только со стальным отблеском, свойственным истинному воину. Как же он вырос. Впрочем, Сорен явно не рад его видеть, отвечает молчанием на любые попытки поговорить и смотрит исподлобья. И всё же каждый раз приносит ему еду. Позже пара разговоров даже случается: на повышенных тонах, с недоговорками, застарелыми ранами и слезами. Вирен хочет было написать письмо, правду о болезни в глубоком детстве, уходе матери и всём-всём... На следующий день он сжигает написанное и не отводит взгляда. Пускай Сорен никогда его не простит. Ему это не нужно. Ни к чему бередить и так с трудом зажившее. Через пару дней на Католис обрушивается смерть в лице Сола Регема, слепого дракона, готового сжечь дотла всю округу и людей. Вирену кажется, что он так и умрёт прямо в этой камере, в кандалах, среди серых каменных стен. Но Сорен всё же приходит его освободить. Даже не просто освободить – попросить о заклинании, которое может спасти людей. Но нужных ингредиентов нет, и сотворить чудо – какая ирония – может только тёмная магия. И в данном варианте нужно человеческое сердце. – Возьми моё. – говорит Сорен. У него не дрожит ни голос, ни единый мускул в лице, а у Вирена леденеет в груди от его тона. Два года назад он бы решился – на благо мира все средства были хороши. Но сейчас, когда жизнь снова ставит перед ним этот вопрос, Вирен цепенеет, не может вдохнуть. Мысли мечутся лихорадочно, правильный ответ не находится. Что сейчас правильно? Что можно сделать под шквалом огня, дерева и камня? Вирен находит ответ: не правильный и не ложный. Свой. Вирен восходит на балкон. Пульс ещё бьётся, стекает по руке липкой кровью. Счёт на секунды. Вирен творит своё последнее заклинание, сжимая собственное сердце. У него получается. Перед глазами проносится семья: нежная улыбка Лиссы, звонкий смех Клаудии, взгляд Сорена... При падении с Грозового Шпиля этого не было: была лишь тьма. Теперь он сделал всё, что мог. Тяжесть, кажется, всего мира обрушивается сверху. Угасающий разум становится лёгким. Вирен встречает долгожданный покой.