Часть 1
24 декабря 2025 г., 22:38
С точки зрения Гермионы, утренние матчи по квиддичу были священными.
Просто не в том смысле, как для большинства учеников.
В то время как все остальные обитатели замка спускались по парадной лестнице и выходили на ледяное поле для квиддича, Гермиона наслаждалась неторопливым завтраком в одиночестве в пустой общей комнате восьмикурсников, а затем принимала душ в полном одиночестве, заняв самую большую кабинку и наслаждаясь горячей водой и роскошной пеной с ароматом кокоса. И от души распевала песни, которые приходили ей в голову.
Это было глупо, но эти моменты принадлежали только ей, и Гермионе нравилось, что у нее есть повод испытывать волнение в преддверии игры, как и ее сверстники.
Конечно, она не смогла бы пропускать игры, если бы Гарри и Рон все еще были здесь — ей пришлось бы дрожать на трибунах вместе со всей школой. Но ее лучшие друзья проходили стажировку в аврорате и, хотя само по себе завершение учебы в Хогвартсе без друзей имело свои недостатки, она, конечно же, не скучала по тому, как каждые выходные, замерзая, тащилась к трибунам для квиддича, чтобы понаблюдать за несколькими бессмысленными часами игры в павлинов на метлах.
Да, утро для квиддича было священным.
И Гермиона была совсем не рада, когда ее привычный распорядок был нарушен.
***
Это особенное квиддичное утро началось так же, как и любое другое: она ждала, пока в коридорах уляжется шум студентов, прежде чем забрать горячий завтрак из Большого зала и вернуться в гостиную, чтобы насладиться им. Только шестнадцать учеников решили вернуться в Хогвартс после войны, но все они, казалось, были одержимы идеей превратить их общую гостиную в одно из самых шумных и беспорядочных помещений, которые Гермиона когда-либо знала, к большому ее огорчению. Но в такие дни, как этот, ей доставляло особое удовольствие занимать пространство, вытягивать голые ноги на общем диване и с хрустом откусывать кусочек тоста, смакуя подтаявшее масло и покрывая диван хлебными крошками. Зима уже некоторое время угрожала своими ледяными пальцами, но теперь она наконец-то завладела замком, и оконные стекла за пределами ее маленького убежища начали покрываться инеем по углам. Рождество было уже совсем близко, и мысль о нем пробудила ностальгическое тепло в ее груди. Когда с тостом, наконец, было покончено, она собралась, наложила очищающие чары на диван позади себя (в конце концов, она же не чудовище) и направилась в душевую для девочек, где в ее любимой кабинке уже ждали полотенце и целая армия средств по уходу за волосами. Вскоре она уже стояла под струями горячей воды, ее волосы были покрыты густой пеной, и она мысленно листала каталог рождественских песен, которыми можно было развлечь себя. Гермиона пела не особо хорошо, она это знала. Но было что-то прекрасно очищающее в том, чтобы распевать мелодию, уверенная в том, что ее не услышит ни одна живая душа. Она лениво промурлыкала несколько нот, пока в памяти не всплыла старая маггловская рождественская песня. Текст, конечно, был слегка сомнительный — ей никогда не нравился очевидный смысл этой песни. Но в припеве было что-то цепляющее, и она открыла рот, прежде чем успела подумать о том, чтобы выбрать другую песню. — Я правда не могу остаться Я должна уйти Этот вечер был Таким приятным… Моя мама начнет волноваться… Мой отец будет расхаживать по комнате… Мне правда лучше уйти… Ну, разве что ещё бокальчик… Она прочистила горло, запрокинула голову и начала смывать шампунь со своих кудрей. — Соседи могут подумать плохое… Скажи, что в этом напитке? Хотела бы я знать, Как устоять перед этими чарами. Я должна была отказаться, сказав: «Нет, сэр, нет!» — Ты не против, если я подойду?.. — По крайней мере, могу сказать, что я пыталась. — Зачем задевать моё самолюбие? Что это? — Я правда не могу остаться?.. — неуверенно продолжила она. — О, детка, перестань… Адреналин захлестнул ее, и она оборвала себя как раз вовремя, чтобы услышать, как ее таинственный партнер заканчивает: — Детка, на улице холодно! Гермиона выскочила из-под лейки и схватилась за полотенце, обернув его вокруг тела. Отдернула занавеску в душе и лихорадочно осмотрела комнату, но не обнаружила ничего, кроме пустых кабинок, и только ее испуганное дыхание было единственным звуком. Когда сердцебиение успокоилось, она задумалась. Это был мужской голос. В женской душевой никого не было. Но, возможно… Она прижалась ухом к кафелю в задней части своей кабинки и прислушалась. И вскоре смогла различить звук падающей на пол воды, доносящийся из-за стены. Значит, кто-то был в мужской душевой. Невероятно несносный человек, который решил, что лучший способ сообщить ей, что он слышал ее пение, — это присоединиться к нему. Негодующая ярость пронзила ее с головы до ног. Это было ее время, черт возьми. Какой сумасшедший остался в замке вместо того, чтобы спуститься посмотреть матч? О, подождите. Она. Смущение раскалило ее грудь, как печь, она снова включила воду и нырнула под струю, смывая остатки шампуня с волос. В ее наготе было что-то по-новому уязвимое, как будто у нее украли ее личный момент, и вскоре она уже наносила кондиционер и перебирала свои растрепанные кудри так быстро, как только могла, сильно дрожа. — Мне просто надо идти… О, нет, нет, нет. Это был нежный баритон, мягкий голос, который полностью противоречил тому факту, что дерзкая сволочь продолжала свою песню. — Мой ответ — нет, — сердито сказала Гермиона, но ее обращение к тексту, казалось, только позабавило незваного гостя, чья ухмылка была практически слышна в следующей строчке… — Твое гостеприимство было таким приятным и теплым… Она стукнула кулаком по кафелю и нахмурилась, услышав смех, раздавшийся из-за стены. Кем бы он ни был, он не заслуживал такого приятного голоса. — Мне пора домой, — весело продолжил он. — Слушай, не одолжишь свое мне пальто. Гермиона подставила лицо под капли воды и потерла его так сильно, что остались следы. Это была ее песня, и она собиралась закончить ее, черт возьми. — Ты действительно был великолепен, — пропела она ровным голосом, и неизвестный легко перешел к своей партии. — Меня бросает в дрожь, когда ты касаешься моей руки. — Но разве ты не понимаешь? — она слишком остро ощущала резкость своего голоса, несовершенную мелодию. Но он продолжал, не обращая на это внимания. — Как ты можешь так поступать со мной? — Завтра обязательно пойдут слухи… — Подумай о той печали, которую я буду испытывать всю жизнь. — По крайней мере, будет немало намеков. — А если ты подхватишь воспаление лёгких и умрёшь? Она не смогла сдержать улыбки. — Я правда не могу остаться. — Забудь обо всём, что тебя сдерживает. И следующую строку они пропели вместе. — Детка, на улице холодно! Шум воды заполнил тишину, и Гермиона поймала себя на том, что улыбается, глядя на плитки, как будто невидимый певец мог каким-то образом это видеть. А затем, мгновение спустя, вспомнила, что она голая, и отпрянула с такой скоростью, что чуть не рухнула на пол, запутавшись в собственных ногах. Она заставила себя встать под воду, чтобы справиться со смущением, которое обрушилось на нее, как град. Только после того, как закончила собирать волосы в пучок на макушке, обернула полотенце вокруг тела и вышла из кабинки, Гермиона начала задумываться, не следовало ли ей попытаться завязать разговор. Но нет. Это было глупо. И все же она обнаружила, что пробирается в гостиную, затаив дыхание, как будто ее таинственный спутник мог сидеть там и ждать ее. Увы, комната была пуста, и Гермиона почувствовала себя до смешного разочарованной, когда направилась к своей комнате, огляделась в последний раз и закрыла за собой дверь.***
Когда нелепость ситуации начала рассеиваться, Гермиона задумалась о личности певца. Кем он был? И знал ли он, кто она такая? Только девять студентов мужского пола имели доступ в душевые в башне восьмикурсников, что должно было позволить легко догадаться, с кем она невольно пела, но несколько часов спустя, склонившись над блокнотом, заполненным каракулями, она была вынуждена признать, что это оказалось намного сложнее, чем она ожидала. Было несколько студентов, которых Гермиона сразу исключила. Прежде всего, Симус — она была уверена, что узнала бы его по акценту. И имя Невилла было вторым, которое было вычеркнуто из списка, когда Гермиона решила, что просто не может представить его поющим с ней в душевой кабинке. Дин был подходящим кандидатом, и то, что он был магглорожденным, означало, что он, скорее всего, знал эту песню, но Гермиона не могла отделаться от ощущения, что узнала бы его голос, поскольку слышала его почти ежедневно в течение первых шести лет своей жизни в Хогвартсе. Конечно, в списке был и Драко Малфой, но сама мысль об этом была просто нелепой, и она не была готова принять это даже на миллисекунду. И остались Эрни, Джастин, Майкл, Энтони и Тео. Она не знала ни одного из них настолько хорошо, чтобы распознать их голоса сквозь сплошную стену, так что теоретически это мог быть любой из них, хотя вероятность того, что это пуффендуец, была меньше, потому что в тот день их команда играла в квиддич, и ни один из когтевранцев не показался ей человеком, который мог бы анонимно петь с незнакомкой в душе. Но Тео Нотт был чистокровным до мозга костей, и она считала маловероятным, что он мог так хорошо знать маггловскую рождественскую песню. Чем больше она пыталась вспомнить голос своего спутника, тем дальше он, казалось, ускользал от нее, и вскоре Гермиона была уверена, что ничего не может вспомнить. Казалось, что ей это все привиделось. Она отложила блокнот в сторону, обхватила голову руками и решила быть внимательнее в следующий раз, когда незнакомец решит спеть ей серенаду в душе. Ха.***
Но каким бы невероятным это ни казалось, долго ждать ей не пришлось. Она всегда просыпалась первой по утрам, поэтому привыкла наслаждаться уединением пустых душевых — не то чтобы она осмеливалась петь, когда все остальные были в соседних комнатах. Эта роскошь предназначалась только для утренних моментов во время квиддича. Но уже на следующий день, пока Гермиона намыливалась, до нее постепенно дошло, что, похоже, она не единственная, кто не спит. Кто-то пел, и когда она, не веря своим ушам, выключила воду, чтобы слышать лучше, то сразу узнала голос, который звучал днем ранее. Она не знала эту песню — возможно, что-то из волшебного мира? Но это, несомненно, был тот же человек. Она прикусила губу и снова включила воду. Голос затих. — Я правда не могу остаться… — с надеждой попытался он, и Гермиона фыркнула. — Это моя партия! — сказала она. Незнакомец остановился. И в ее легкие просочилось чувство унижения — узнает ли он ее голос? Воцарилось мучительное молчание, и, полностью осознав, в какой странной ситуации она оказалась, Гермиона решила прикусить язык. Она продолжала принимать душ, втирая пену в кожу, пока сквозь шум воды не послышался голос: — Тогда продолжай. Она проклинала себя за то, что не прислушалась внимательнее. Голос был раздражающим, с резкостью, лишь слегка приглушенной шумом воды. Но слова прозвучали так быстро, так неожиданно, что она по-прежнему не могла понять, кто это был. Она фыркнула. — Я правда не могу остаться, — тихо пропела она. И кем бы он ни был, она слышала, что он ухмылялся, когда продолжал: — Но, детка, здесь жарко Улыбка тронула ее губы, но она покачала головой и снова встала под воду, чтобы ополоснуться. Нелепая. Вся эта чертова история. Нелепая. И все же она солгала бы, если бы сказала, что певец не занимал ее мыслей весь остаток дня.***
Прошло несколько дней и несколько вокальных выступлений в душевых, но Гермиона так и не приблизилась к разгадке его личности, потому что он всегда заканчивал мыться первым, оставляя мужские душевые пустыми еще до того, как она успевала войти в общую комнату. Но когда они были в душе, пока все остальные восьмикурсники еще спали, их расписание на несколько коротких минут совпадало, и они использовали это для того, чтобы тихо петь, помогая друг другу запомнить текст, и даже в одном незабываемом случае пытались гармонизировать, что, на самом деле, вышло довольно неудачно, и вызвало у Гермионы приступ смеха, который продолжался все утро. Он никогда не разговаривал, но из-за их странного утреннего пения казалось, что они почти подружились. Она надеялась, что он выдаст себя в какой-то момент, когда они окажутся в общей комнате (и будут одеты), и именно с какой-то нервной энергией она следила за всеми парнями своего курса, ожидая, что кто-нибудь неожиданно взглянет ей в глаза. Дважды ей показалось, что Дин собирается что-то сказать, и трижды — что Энтони смотрит на нее, пока она сидит и пьет утренний чай, но, учитывая тот факт, что она обманывала себя, думая, что даже Драко Малфой уделяет ей больше внимания, чем обычно, то была вынуждена признать, что слишком драматизировала. После пяти утренних исполнений «Детка, на улице холодно» она, дразня, постучала в стену и предложила своему неизвестному спутнику выбрать новую песню. Пару дней он молчал, и это заставило Гермиону опасаться, что она отпугнула его навсегда, но на третий день ее утренний душ был прерван нежным голосом, который заставил ее замереть. — Это было в канун Рождества, детка В вытрезвителе. Один старик сказал мне: Не увижу следующий… Это было потрясающе приятно слушать, и, несмотря на то, что он был достаточно наглым, чтобы заигрывать с ней таким образом, в этом была какая-то застенчивость. До нее вдруг дошло, что у него довольно привлекательный голос, и она чуть не рассмеялась при этой мысли. Как она могла находить голос привлекательным? Это было абсурдно. И все же… ее тянуло к странному парню по ту сторону стены. Потому что это было правдой. — Затем он запел песню «Старый добрый виски» Я отвернулся И подумал о тебе Его голос затих, и по телу Гермионы пробежала теплая дрожь. Казалось, он вдохнул в эти слова что-то такое, чего она никогда раньше не слышала, что-то такое, что проникло сквозь камни старого замка и вызвало мурашки по всему телу. — Мне повезло, Пришел в без восемнадцати час. У меня такое чувство Что этот год для нас с тобой. Ее щеки пылали, и это было не от воды. — Так что счастливого Рождества Я люблю тебя, детка. Я вижу лучшие времена Когда все наши мечты сбудутся. Она должна выяснить, кто он такой. Пока он ждал, что она продолжит песню, Гермиона заставила себя вылезти из теплой воды и обернуться полотенцем. Ее шапочка для душа постоянно соскальзывала и путалась в волосах, и она потратила несколько роковых секунд, прежде чем сорвать ее и распустить локоны во все стороны. Наконец, собравшись, она прошествовала в гостиную в одном полотенце, где с дивана за ней наблюдал слегка ошеломленный Драко Малфой, и направилась прямиком в душевую для мальчиков, чтобы найти там… — Эй, — рассмеялся Симус, поднимая свое полотенце. — Ты перепутала душ, приятель. Ее взгляд скользнул по его обнаженному торсу к волосам, завивавшимся над ушами. Сухие. Проклятье. Ее скользкий певец уже сбежал. — Извини, — пискнула она, и Симус рассмеялся, когда она выскочила из душевой и бросилась в относительную безопасность гостиной. — Не волнуйся! — ухмыльнулся он. — Если бы ты пришла на пять секунд позже, у тебя были бы неприятности, имей в виду… И она, съежившись, нырнула в свою спальню. Значит вернемся к началу.***
В тот уик-энд она включила его песню, надеясь, что он не слишком обидится на ее отчаянные попытки выяснить, кто он такой. — Ты был хорош, — пропела она и почувствовала огромное облегчение, когда после, казалось, некоторого раздумья он ответил: — Ты была прелестна, королева Нью-Йорка. И они продолжили вместе. — Когда группа закончила играть, Они кричали «Еще!» Синатра раскачивался Все эти пьяницы пели… Мы целовались в уголке и танцевали всю ночь напролет Гермиона сходила с ума. Должно быть, так оно и было. Потому что как еще можно было объяснить то, что в ее голове внезапно пронеслись образы того, как она танцует вместе с этим парнем, которого она даже не может назвать по имени, прижимает его к себе, ощущает его поцелуй у линии роста волос, приподнимает лицо… Она едва вспомнила, что нужно снова присоединиться к припеву. — Ребята из полиции хором Пели песню «Залив Голуэй» А колокола все звонили и звонили В честь Рождество. Она пела. С парнем. И они оба были обнажены. Полное, абсолютное, бесповоротное безумие. Гермиона хихикнула, растопырила пальцы на скрещенных руках и отбросила мокрые волосы с лица. Она могла бы привыкнуть к этому.***
Шли дни, и они начали вместе исполнять каверы на разные песни, как праздничные, так и не очень. Гермиона обнаружила, что принимает душ все дольше и дольше, и слишком сильно наслаждалась компанией, чтобы сокращать время. Она смирилась с тем фактом, что начала по-особому влюбляться в таинственного певца, наслаждаясь не только звуком его голоса, но и песнями, которые он выбирал, и тем, как он часто замолкал, пока она пела, словно внимательно вслушиваясь в каждое слово. Их утренние занятия вокалом стали ее любимой частью каждого дня. И больше всего на свете ей хотелось узнать, кто он такой. По мере того, как приближались последние выходные семестра, ее волнение по поводу субботы росло. Потому что на этот день была назначена долгожданная игра Гриффиндор-Слизерин, а значит, и утро, которое она (и, хочется верить, ее музыкальный партнер) могли бы посвятить себе. И она с нетерпением ждала возможности исполнить все их мелодии на полную громкость, не боясь разбудить однокурсников. Возможно, ей даже удастся, наконец, выяснить, кто он.***
Хотя Гермиона была готова начать действовать почти сразу же, как только проснулась в субботу утром, она заставила себя оставаться в своей комнате до тех пор, пока не стих гомон квиддичной толпы и общая комната не опустела. Вероятно, это было бы рождественским чудом, если бы ее певец случайно появился, пока она сидела и завтракала, но она поймала себя на том, что все равно надеется на это. Общая комната была увешана гирляндами и украшениями, большая елка в углу сверкала, и ей казалось, что это было бы идеальное место, чтобы впервые увидеть парня, в которого она постепенно влюблялась… Трудно было поверить, что, кем бы он ни был, она знала его семь лет. И еще труднее было поверить, что она почему–то никогда не видела между ними ничего, кроме платонических отношений — до сегодняшнего дня. Пока анонимное повторное знакомство не зажгло искру. Страх, что ее интерес может не быть взаимным, внезапно почти парализовал ее. Отодвинув тарелку в сторону, Гермиона направилась в душевую, аккуратно сложила одежду в аккуратную стопку и включила воду. Некоторое время спустя, когда она почти закончила мыть голову, ее уши насторожились, услышав звук открывающейся и закрывающейся двери где-то в общей комнате. И ее сердце учащенно забилось, когда она услышала, как кто-то вошел в душевую для мальчиков, включил воду и задернул занавеску. — Привет, — сказала она, и ее щеки вспыхнули, как будто они разговаривали лицом к лицу. Выложенная плиткой стена была непроницаема, не раскрывая никаких секретов, и Гермиона позволила себе прислониться к ней спиной, задаваясь вопросом, может ли он сейчас прислоняться к той же стене, что и она. Если бы несколько месяцев назад кто-нибудь сказал ей, что однажды она будет петь неизвестному мужчине песню The Pogues «Fairytale of New York», полностью обнаженная и намазанная гелем для душа, она бы убежала со всех ног. И все же она была здесь. И находила этот опыт — абсурдно — почти романтичным. Было трудно слышать, как кто-то поет «Все мои мечты о тебе», и не чувствовать дрожи. — Что ты хочешь спеть следующим? — спросила она, когда они закончили и она наградила его аплодисментами, которые заставили его рассмеяться. Она не ожидала, что он ответит, но его улыбка была слышна. — Выбирай сама, — сказал он, и от неуловимой фамильярности его голоса у нее зачесались кончики пальцев. Она не знала, почему это пришло ей в голову, но, возможно, это было как-то связано с тем, как горячая вода струилась по ее коже, с тем, как напряглись ее соски на прохладном воздухе, когда она раздевалась, с тем, что в этой уединенной кабинке, возможно, у нее хватило смелости показать его тело, которое жаждало его. — Я тебя предупреждаю, — усмехнулась она, — это глупая песня. Но это единственное, что я могу придумать. Он сделал паузу, и она уже почти собралась начать, когда услышала, как он сказал: — Пожалуйста. Это было вежливо, обходительно. Но ее колени все равно слегка подкосились. — Санта, милый, — начала она. — Положи под ёлочку соболью шубку… для меня Она прикусила губу, но ее личная аудитория хранила молчание. — Я была ужасно хорошей девочкой, Санта, милый, Так что поспеши спуститься в дымоход сегодня вечером. Был ли он в ужасе или охвачен благоговением, она понятия не имела, но хотела продолжить. — Санта, милый! Подари мне ещё новенький голубой кабриолет. Я не лягу спать и буду ждать тебя. Дорогой, милый Санта! Прыгай же скорей ко мне в дымоход сегодня ночью. Горячая и неожиданная волна возбуждения пронзила ее. Словно радуясь тому, что она делает это для него. Она не смогла удержаться и прислонилась спиной к стене, продолжая. — Думаю обо всех развлечениях, которые я пропустила, Думаю обо всех мальчиках, которых я не поцеловала… В следующем году я буду вести себя очень хорошо, Если ты выполнишь пожелания из моего списка. Дальше она не могла вспомнить ни слова, поэтому замолчала, пряча улыбку под струями душа, в то время как парень по другую сторону стены восторженно хлопал в ладоши. Горячая вода стекала по ее кудрям, пока она массировала затылок, и когда из-за кафеля больше не доносилось никаких звуков, она вздохнула и поняла, что пора заканчивать в душевой и продолжать свой день. Вытершись достаточно, чтобы добраться до своей комнаты, она обернула полотенце вокруг груди и проскользнула за занавеску. И только когда она оказалась в центре общей комнаты, она поняла, что слышит шум воды в душе. И это, конечно, был не ее душ. Она замерла на мгновение, взвешивая варианты. Но любопытство взяло верх. Она на цыпочках подошла к мужскому душу и осторожно толкнула дверь. Звук льющейся воды стал громче, и, как она и подозревала, кабинка, примыкавшая к ее кабинке, была занята, из-за занавески виднелись несколько прядей светлых волос. Это был парень, о котором она так долго думала. Теперь она была так близко. Было ли нелепо мечтать о том, как она отодвинет занавеску, обхватит ладонями его талию и будет целовать его под струями воды до тех пор, пока они оба не начнут задыхаться? Да, наверное. Разве это делало идею менее привлекательной? Нисколько. Может быть, с ней было что-то не так. Она подходила все ближе и ближе, ее глаза расширились. Кем бы он ни был, он опирался одной рукой о стену, прижавшись к ней лбом, и смотрел вниз, крепко зажмурив глаза, а затем, когда напряжение стало невыносимым, она не смогла удержаться и бросилась вперед, распахнув занавеску, за которой показался Драко Малфой.- Драко Малфой. Делал то, что… ей определенно не следовало прерывать.***
— Это ты! — выдохнула она, и он в ужасе обернулся. — Что ты делаешь?! — он взвизгнул и так отчаянно дернул занавеску в душе, что она полностью оторвалась и, мокрая, соскользнула на пол. Она уставилась на него, открыв рот. Его лицо покраснело от возмущения, вода стекала с волос и капала на широкие плечи. Струйки собирались у него над ключицами, стекая ручейками по его подтянутой груди, и она не могла отвести взгляда от влажной дорожки светлых волос, которые, казалось, указывали ей на… Он дернул руками, чтобы прикрыться, и она перевела взгляд обратно на его лицо. — Этого не может быть, — выдохнул он. — Подожди… Это с тобой я пела? — встревоженно спросила Гермиона. — Мерлин милостивый, Грейнджер! — Малфой наклонился, чтобы поднять упавшую занавеску для душа, и рука его отвлеклась от своей важной задачи — скрывать эрекцию, которая, по мнению Гермионы, явно стремилась оставаться на виду. — Мы можем обсудить это не прямо сейчас?! Боже, этот голос. Это было так очевидно. Как она могла не понять? — Но это же ты, — повторила она. — Послушай, — холодно сказал он, — я знаю, что ты собираешься накричать на меня и, возможно, ударить, а потом никогда больше не заговоришь со мной, но я бы с удовольствием сделал это в одежде, когда мой член не будет таким… Она никогда не оставляла предложение незаконченным, поэтому прикусила губу. — Член? Он пристально посмотрел на нее, но у вышеупомянутого члена, похоже, были другие планы, и он довольно весело оживился, услышав ее. У Гермионы что-то екнуло в животе, и она заставила себя снова сосредоточиться на его лице. Именно Драко Малфой пел с ней, заставлял ее смеяться, был тем, чего она больше всего ждала каждый день в течение последних трех недель. Это имело смысл, и все же она никогда не чувствовала себя такой растерянной. Перед ней был этот парень, который мучил ее долгие годы, который был таким отвратительным, что она почти хотела навсегда покинуть волшебный мир, и вот теперь он был здесь, пел с ей каждое утро, сводя ее с ума от желания… Он стоял перед ней совершенно голый, и вода каскадом стекала по его телу. И она бы солгала, если бы сказала, что это не заставило ее бедра чуть сильнее сжаться под полотенцем. — Что ты делал? — она тяжело дышала, сердце бешено колотилось в груди. — Мерлин, неужели контекстных подсказок недостаточно? — спросил он сдавленным голосом, его щеки покраснели от смущения. — Послушай, я думал, ты ушла, я не думал, что ты застанешь меня… Она нахмурилась, негодуя. — Это не было бы проблемой, если бы ты не был каким-то извращенцем в душе. — Что?! — Ты слышал меня, — сказала она, кивнув головой в сторону юга. Он уставился на нее, разинув рот. — Все дрочат в душе, Грейнджер! — Только не во время пения. — Я не делал этого одновременно! Они уставились друг на друга, и Гермиона внезапно обнаружила, что борется с желанием рассмеяться. — Пожалуйста, — почти в отчаянии взмолился Малфой. — Ты можешь просто уйти? Или, по крайней мере, отвернуться, или еще что-нибудь… — Хорошо, хорошо, — сказала она и отвернулась к стене позади себя. — Так лучше? Ответа не последовало, за исключением протяжного шелеста занавески, который она истолковала как попытку вернуть ее на место. — Я никуда не уйду, пока ты не поговоришь со мной, — сказала она, и он застонал от досады. — Я не в том состоянии, чтобы разговаривать. — Тогда я подожду, пока ты не успокоишься. — Салазар, Грейнджер, этого не случится, пока ты стоишь здесь! — Не зацикливайся, — фыркнула она. — Это не будет длиться вечно. Он пробормотал что-то, что заглушила вода. — Ну, — сказала она. — Ты таинственный певец. — Ты меня поймала, — слабым голосом произнес он. — Ты когда-нибудь собирался рассказать мне, кто ты? — Конечно, нет, — запротестовал он. — Я знал, что ты отреагируешь как… Она повернулась, на ее губах было написано возмущение. — Отреагирую как кто?! Он чуть снова не опустил занавеску. — Отвернись! — Ладно, ладно! — она отошла к стене и постучала ногой по кафелю. — Возможно, я немного разочарована, — тихо сказала она. — Но это… ничего не меняет. Во всяком случае, не многое. Потому что, нравится ей это или нет, но Драко Малфой был человеком, в которого она была безумно влюблена. Даже если он был огромным засранцем. — Что ты имеешь в виду? — Ну… — она сглотнула и плотнее прижала полотенце к груди, решив собрать всю свою храбрость до последней капли. Черт возьми, в этой ситуации у нее была власть. — Это не меняет того факта, что мне понравились наши песни. И мне понравилось узнавать тебя. Ты заставил меня поверить, что человек по ту сторону стены — это тот, кто будет добр ко мне, тот, с кем я, возможно, даже… — Я не думаю, что смогу вести этот разговор со стояком, Грейнджер, — сказал он напряженным голосом. — У тебя все еще стоит?! — пролепетала она, снова поворачиваясь. — Конечно, да! — огрызнулся он. Ему наконец-то удалось задернуть занавеску, которая теперь полностью скрывала его, и это привело ее в ярость. — Я не могу в это поверить! — воскликнула Гермиона. — Я пытаюсь говорить с тобой открыто, а ты даже не слушаешь! Очевидно все еще думаешь о тех грязных штуках, которые отвлекали тебя… Малфой издал стон разочарования, который эхом отразился от кафеля. — Это не так работает! — О, правда? Тогда как это работает? — Мне нужно, чтобы ты ушла, — пробормотал он. — Чтобы ты мог продолжать свои грязные дела?.. — Нет! — простонал он. — Мне нужно, чтобы ты ушла, потому что это из-за тебя, и если ты будешь продолжать стоять здесь, это никогда не закончится. Она изумленно уставилась на него. А затем, после минутного раздумья, очень осторожно сдвинула занавеску в сторону. Малфой прислонился лбом к стене, на его лице застыло страдальческое выражение, а вода продолжала литься. — Пожалуйста, Грейнджер, — выдавил он, отказываясь смотреть на нее. — Это достаточно унизительно. Просто оставь меня в покое, я подумаю самые несексуальные мысли, какие только можно придумать, в течение пяти минут, а потом выйду и поговорю с тобой. Но Гермиона никогда не могла оставить все как есть. — Это из-за меня? — Ты пела… провокационную песню… — Это классика! — горячо запротестовала она. — Провокационная песня, — повторил он, и щеки его порозовели. — Ты была прямо там, по другую сторону стены, меньше чем в метре от меня, и пела мне сексуальную песню. — Без одежды, — тихо сказала она. — Без… — его глаза открылись, взгляд наткнулся на ее полотенце. — Да. Он сглотнул. — Я думал, ты ушла. Так что я… да. Прости, — сказал он, затаив дыхание, решительно глядя в потолок. И как только до нее дошло, что его тоже влечет к ней, она вспыхнула от интриги, от медленно разгорающегося возбуждения, от которого заныло между ног. Но именно в этот момент дверь в общую комнату с грохотом распахнулась, послышались шаги в направлении мужского душа, и она замерла. — Черт, — прошипела она. — Впусти меня… — Ты с ума сошла?! Но она уже отодвигала занавеску в сторону и втискивалась в неожиданно ставшее слишком тесным пространство спиной к нему, крепко обхватив руками полотенце, которое промокло за считанные секунды. — Ты действительно сумасшедшая, — прохрипел он. Дверь открылась, и незваный гость направился в другую кабинку, волоча за собой что-то довольно тяжелое и что-то напевая. — Это чертов Лонгботтом и его бутанские лилии, — прошептал Малфой ей в волосы, отчего по ее шее пробежали мурашки. — Его что? — Тссс! Она вздрогнула, внезапно остро осознав их близость, осознав, что между ее полотенцем и его обнаженным телом всего несколько дюймов. — Он поливает их здесь раз в две недели, — объяснил Малфой приглушенным голосом, который был слишком знакомым, слишком чарующим. — Что-то связанное с тем, что им нравится тепло. — Конечно, — фыркнула она. — Не мог бы ты выключить воду? Я мокрая… Но он только резко вдохнул. — Пожалуйста, не говори так больше. В нескольких кабинках от него Невилл включил воду и продолжал напевать. Гермиона выдохнула. Только для того, чтобы почувствовать, как что-то твердое упирается ей в зад. — Малфой, — тихо позвала она, стараясь не двигаться. — Ты, э-э, ты тыкаешь в меня… своим… — Это моя рука, — прошипел он. Она фыркнула, но резко прикрыла рот рукой, когда Невилл замолчал. Она повернулась, чтобы бросить на Малфоя испуганный взгляд, но тот покачал головой. И после нескольких мгновений молчания, когда они стояли так близко друг к другу, что она могла слышать каждый его вздох, шаги Невилла удалились и скрылись за дверью. — Почему твоя рука на моей заднице? — прошептала она. — Я предположил, ты предпочтешь мою руку тому, что она прикрывает, — сухо сказал он. — О, — сказала она, стараясь сохранить серьезное выражение лица. Гермиона попыталась выйти из кабинки и сбежать, но Малфой поймал ее за запястье. — Он только вышел в общую комнату, — сказал он. — И всегда возвращается, чтобы забрать цветы, через несколько минут. Тебе, наверное, лучше остаться, если не хочешь, чтобы тебя увидели выскальзывающей из моей душевой. После нескольких секунд недоверчивого размышления, она вздохнула. Стоя спиной, она была слишком уязвима, поэтому воспользовалась возможностью сделать шаг вперед и повернулась к нему лицом. Малфой тут же снова опустил руки, чтобы скрыть свою промежность от ее глаз. — И кто теперь извращенец в душе? — проворчал он, и Гермиона попыталась сфокусировать взгляд на непривлекательной плитке за его плечом. — Прости, что вторглась, — пробормотала она. — Ммм. Прошло несколько мгновений. — Твоя проблема разрешилась? — спросила она, и он нахмурился. — Не сейчас, когда ты привлекла к ней внимание. Она прикусила губу. — Похоже, ему нравится внимание. Драко выглядел так, словно ему очень хотелось обхватить голову руками, но, к сожалению, они были заняты другим. Она убрала волосы за уши. — Могу я чем-нибудь помочь? Его глаза моментально расширились. — Только не так! — прошипела она. — Я имею в виду… могу ли я быть… менее… возбуждающей? — Ты голая, — пробормотал он, как будто это все объясняло. — На мне полотенце! — запротестовала она, прижимая мокрую ткань ближе к телу. — Не имеет значения. Ты, по сути, голая и мокрая, и стоишь здесь и смотришь на меня как будто… — Как будто что? Он поджал губы. — Неважно. — Я могла бы спеть несексуальную песню, — полушутя предложила она, и его ухмылка того стоила. — «Маленький сынок Мэри», или что-то в этом роде. — Я не знаю эту песню. — Откуда ты знаешь другие маггловские рождественские песни? — она нахмурилась. — Они маггловские? — Ты не знал? Он пожал плечами. — Возможно, в это время года Волшебное радио немного в отчаянии. А потом они улыбнулись друг другу, и Гермиона внезапно поняла, что каким-то образом ей нравится этот неловкий, сбивчивый разговор не меньше, чем их пение. — Мне действительно понравилось петь с тобой, — тихо сказала она. — И мне, — признался Малфой, и, не в силах устоять перед возможностью, она лукаво приподняла брови, глядя на него. — Кажется, даже слишком. Он нахмурился. — Я и так готов умереть от смущения, Грейнджер, тебе вряд ли стоит об этом напоминать. — Тебе не нужно смущаться! — Нет? Она замолчала, увидев выражение его лица. — Ну, — натянуто произнесла она, внезапно почувствовав, что не помешало бы снизить температуру в душе градусов на десять. — Я так не думаю. Он ухмыльнулся и откинул волосы со лба. — Спасибо, Грейнджер. — Это не должно было быть комплиментом! — нахмурилась она. — Боже, мне больше нравилось, когда ты кричал, чтобы я ушла. Она поправила полотенце, прижав его к груди, но не слишком сильно, предполагая, что добавление дополнительного декольте может только усугубить ситуацию. — Я должен как-то восстановить свое достоинство, — запротестовал он. — Я возьму, что смогу. — Здесь нет никакой потери достоинства. — Тебе легко говорить. У тебя есть полотенце, — заметил он. — А у тебя есть две совершенно здоровые руки, которыми ты можешь прикрыться, — фыркнула Гермиона. — У меня три зоны, которые надо прикрыть, мне нужна дополнительная помощь. Он фыркнул. — У тебя гораздо больше, чем три… — Что ты?.. Улыбка исчезла с его лица. А вместе с ним и атмосфера смеха. Реальность того, как они здесь оказались, вернулась к ней. И внезапно она слишком остро ощутила свое тело, его тело, то крошечное расстояние, которое разделяло их обоих. Она не могла не уставиться на него. Гладкие мускулы плавно переходили в угловатые линии его плеч, ключиц, бедер. Вблизи она могла видеть, как капельки воды бегут друг за другом по его груди, которая вздымалась и опадала при каждом вдохе, как тонкие волоски, образующие дорожку вдоль его торса, слипаются под струями, как его серые глаза отливают ледяной голубизной. Его кожа казалась мучительно нежной, но она сразу поняла, что, если он поцелует ее, щетина на его подбородке покажется ей шершавой, и она никак не могла выкинуть эту мысль из головы. Полотенце становилось все более мокрым, прилипая к ее влажной коже. И пока Гермиона изучала Драко, его пристальный взгляд тяжело скользил по ее обнаженным плечам, следуя за стекающими по ним каплями. Они оставались неподвижными, а вода продолжала стекать вниз. — Когда ты пел со мной, — пробормотала она, переводя взгляд с его ключиц на выступающий кадык, — это… заставило меня кое-что почувствовать. Его веки дрогнули. — Что именно? Она не могла оторвать взгляда от его губ, пытаясь запомнить их форму. — Что-то, что привлекло меня. Заставило меня захотеть узнать тебя, — у нее перехватило дыхание. — Я задавалась вопросом, будет ли то же самое при встрече лицом к лицу. Эти непостижимые губы мягко приоткрылись. — И что ты чувствуешь? От волнения ее язык заплетался. — Я не знаю. Она медленно подняла руку, и он вздрогнул, когда ее пальцы коснулись нежной области его ключицы. Дыхание со вздохом покинуло его легкие. — Это… тот Драко Малфой, которого я всегда знала раньше, — прошептала она. — А вот ты. Тот, с кем я пела каждое утро. Я… я не могу… сопоставить их в своей голове. Его подбородок опустился, а глаза закрылись. Ее пальцы скользнули вниз по центру его груди, притягиваемые опьяняющим жаром. — Я изменился, — тихо сказал он, и ее губы скривились. — Как я могу тебе верить? — прошептала она. — Не думаю, что ты можешь сказать мне что-то, что могло бы развеять семь лет… — Тогда позволь мне показать тебе. Она оторвала взгляд от своей ладони, лежащей на его груди. Вверх, по его подбородку, по приоткрытым губам и к глазам. Робость. Удивление. Желание. На какую-то долю секунды их взгляды встретились. А затем твердая рука обхватила ее за талию, и они слились в обжигающем поцелуе, который лишил ее легкие кислорода. Драко был везде одновременно, его пальцы запутались в мокрых локонах у нее на затылке, бедро оказалось между ее ног, грудь прижалась к полотенцу, на которое ей вдруг стало наплевать. Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и Гермиона вдохнула влажный воздух. Ее кожа была словно наэлектризована, искрилась и потрескивала под струями воды от его прикосновений, когда он так крепко прижал ее к себе, что пальцы ее ног оторвались от пола. А потом, слишком скоро, он отстранился, и она рефлекторно потянулась к нему, пока не поняла, что он наклоняет голову, осыпая ее шею поцелуями. Она не могла даже начать сомневаться в этом. Она хотела этого. Его рука крепче сжала ее волосы, и Гермиона приняла решение. Ее полотенце упало на пол. Тихий звук, похожий на «Блять, Грейнджер», пробежал мурашками по ее коже, а затем его большой палец прижался к выпуклости ее груди, а губы нежно обхватили сосок. И она выгнулась дугой, когда его прикосновения стали менее нежными, и он покрыл всю ее грудь поцелуями, которые заставили саму кровь в ее жилах прильнуть к нему. Она чувствовала, как его возбужденный член упирается в ее бедро, вжималась в него с каждой каплей желания, которое нарастало между каменными стенами этого замка в течение последних нескольких недель. — Великолепная, как я и представлял, — простонал он, приподнимаясь навстречу ее губам, но, прежде чем она успела притянуть его к себе и поцеловать глубже, он снова опустился, и на этот раз его талантливый рот оказался дальше от ее губ, чем когда-либо прежде, гоняясь за струями воды, которые танцевали на поверхности ее кожи. — О нет, — машинально выдохнула она, и между ее ног запульсировало от желания, когда она сжала их вместе. — Нет, нет… — Нет? — мягко спросил он, глядя на нее снизу вверх, обдавая горячим дыханием изгиб ее бедра. Она задрожала. Драко Малфой стоял перед ней на коленях. Его глаза были практически на одном уровне с ее… Она судорожно сглотнула, вожделение разлилось по ее венам. — Никто раньше… — Ты хочешь, чтобы я это сделал? — спросил он. Его взгляд был обжигающим, таким горячим, что это было ощутимо. Ее дрожащая рука скользнула в его волосы. — Только если ты хочешь, — застенчиво прошептала она, и его глаза вспыхнули. — Пожалуйста, — застонал он, и у нее подогнулись колени. Его руки обхватили ее ягодицы, она позволила своим бедрам раздвинуться, а затем он лизнул между ними, и она громко вскрикнула. В самый неподходящий момент дверь душевой с грохотом распахнулась. Но Малфой не отстранился, а скользнул языком вверх, к ее клитору, и Гермиона прикрыла рот рукой. Она знала, что это снова пришел Невилл, потому что шаги незваного гостя были такими же, как и раньше, а затем душ в нескольких кабинках от нее выключился. Голова Гермионы откинулась на кафельную плитку, а Малфой продолжал дразнить ее, и она прерывисто дышала в ладонь, отчаянно стараясь не застонать. И как только дверь снова открылась, и Гермиона собралась расслабиться, Невилл окликнул: — Это ты, Малфой? Гермиона чуть не закричала. По двум разным причинам. Малфой на мгновение отстранился от нее. — Да, — сказал он, а затем вернулся к ней прежде, чем она успела хоть как-то собраться с мыслями. — Кажется, ты там уже довольно долго. Ты ведь не тонешь, правда? — Невилл продолжал говорить. Гермиона почувствовала ухмылку Малфоя и бросила на него взгляд. Он просто улыбнулся еще шире и, глядя прямо в глаза, нежно поцеловал ее клитор. — Нет, — сказал он, продолжая прожигать ее взглядом. — Но здесь очень мокро. Его язык глубоко проник в нее, и она прижала руку ко рту, заглушая стон пальцами, когда Невилл издал какой-то непонятный звук с другой стороны занавески. — Хорошо, — с сомнением произнес он. — Я оставлю тебя наедине с этим. Звук закрывающейся за ним двери был самым приятным звуком, который Гермиона когда-либо слышала, и она крепче вцепилась в волосы Малфоя. — Ты хуже всех, — прошипела она. — Сделай так еще раз. Он с радостью подчинился.***
Время текло как вода, пока Гермиона запрокинув голову и задыхаясь от восторга терялась в ощущениях, которые Малфой вызывал у нее. Его пальцы скользили вверх по внутренней стороне ее бедер, и вскоре они уже проникали в нее, заставляя ее мышцы сокращаться при каждом движении. Она взглянула на него и затаила дыхание. Его пальцы держали ее раскрытой, похотливо подставляя для его языка, порхающего между складок, скользкого и желанного. Его веки затрепетали, на ресницах повисли капельки влаги. Это было непристойно. И ей это нравилось. Крик вырвался из ее горла, когда его пальцы проникли глубоко в нее, и затем она смутно осознала, что издает какой-то бессмысленный звук, отчаянно прижимаясь к его руке, но ее разум был переполнен наслаждением, и последнее, что пришло ей в голову, прежде чем она достигла пика и под прикрытыми веками вспыхнули искры было то, что он наблюдал за ней. — Драко, — сказала она, задыхаясь, и отстранилась от его прикосновения, хватая ртом воздух. — Драко. От вожделения в его глазах у нее в груди вспыхнуло что-то горячее. А потом он поднялся на ноги, двигаясь ей навстречу, и она бросилась вперед, пытаясь отдышаться, отчаянно желая прикоснуться к нему. На вкус он был как она, и Гермиона подумала, не должно ли это ее оттолкнуть, но нет, в этом было что-то декадентски неприличное, и в голове у нее мелькнула мысль, что ей захочется больше, чем один раз. — Можно мне прикоснуться к тебе? — спросила она, и Драко кивнул, запрокинув голову, когда она нащупала его эрекцию и провела пальцем по всей длине. Он судорожно сглотнул, и она шагнула вперед, прижавшись к нему всем телом, обхватив его рукой и начав поглаживать. — Я долго не продержусь, — поспешно выдохнул он, и она заглянула ему в глаза. — Тогда, может быть, нам стоит?.. Его губы приоткрылись, брови приподнялись. — Ты хочешь? — Пожалуйста, — прошептала она и провела рукой по животу, произнося одними губами слова противозачаточного заклинания. Какое-то мгновение он пристально смотрел на нее. А потом словно что-то щелкнуло, и он придвинулся ближе, откинул ее волосы за плечи и поцеловал так крепко, что она буквально заискрила. Его пальцы снова обхватили ее бедро, а затем он закинул ее ногу себе на талию, что позволило ему придвинуться ближе, и с последним поцелуем, последним сжатием его руки, он вошел в нее. От его стона удовольствия каждая мышца ее живота напряглась, волосы на затылке встали дыбом. — Боже, — прошептала она и принялась отчаянно целовать каждый кусочек кожи, до которого могла дотянуться, в то время как он отстранился и снова толкнулся в нее, прижимая ее тело к плиткам с нескрываемой жадностью. — Ты невероятная, — выдохнул он, прижавшись губами к ее уху. — Блять… — Не останавливайся… И пока вода продолжала литься, Гермиона крепче обхватила его руками за плечи и двигалась вместе с ним, чувствуя, как внизу живота снова начинает разгораться головокружительный жар. Драко был мокрый и взъерошенный, волосы в полном беспорядке, но когда он придвинулся еще ближе и запечатлел на ее шее резкий, собственнический поцелуй, Гермиона почувствовала, что никогда в жизни ее так не тянуло ни к кому другому. Его тело напряглось, мышцы натянулись, когда он поцеловал ее в плечо, бедра задвигались быстрее, и она прильнула к нему. — Вот так, — задыхаясь, произнесла она. — О, да… Тогда она нашла его глаза, пьянящие леденяще-серые, и, когда он посмотрел на нее в ответ, почувствовала внезапный прилив головокружительной силы. — Пожалуйста, — повторила она, сама не зная почему, и тут рот Драко приоткрылся, и он вздрогнул раз, другой, уткнувшись лбом ей в плечо, и издал низкий стон, отдавшийся в ее коже. И тишина. Ее рука скользнула по его затылку. Он медленно опустил ее ногу на пол, поочередно сжимая и разжимая кончики пальцев. Они оба тяжело дышали. Когда его дыхание, наконец, начало замедляться, Драко поднял на нее вопросительный взгляд, который, как знала Гермиона, отразился в ее собственных глазах. Он поднял руку, чтобы выключить воду, и тишина наступила так внезапно, что у нее перехватило дыхание. Она сглотнула. — Детка, здесь жарко, — прошептал он, и уголок его рта дрогнул. Она расплылась в улыбке. И, все еще обнимая друг друга, прижавшись друг к другу, они рассмеялись.
