elen sila lumenn omentilmo

Они сковали его.  Рерир не знал чем. Сила, ему до ныне неведомая, крепко оплетала его запястья, пригвождая их к холодной, каменной стене.  В помещении, где его держали не было почти ничего.  Узкое окно, каменные стены, металлическая дверь.  Рерир не мог выбраться.  Сколько бы он не бился, цепь, сковавшая его не поддавалась.  Все силы будто в раз покинули его. Он не мог воззвать к Дикой Охоте, не мог вырваться из пут. Казалось, он даже голоса подать не мог.  Он не понимал почему.  Может место, где его заперли было проклято.  Или напротив — слишком свято.  Даже будучи бестелесным духом, будучи тысячей разбросанных фрагментов — он не был так слаб.  Последний раз, если уместно доверять памяти грешника бездны, он был так обессилен, еще будучи смертным.  Его тогда свалила лихорадка, он лежал и мучился. Бился в агонии и стенал.  Толиндис, его милая Толиндис, поила его травяными отварами, слишком дорогими, чтобы их могли себе позволить рядовая ученая и простой гвардеец. Откуда она их взяла?  Этого Рерир не помнил, а может никогда и не знал.  Оглядываясь назад, а достаточно ли он вообще с ней говорил? Сначала он погряз в любви, потом в самобичевании. Казалось, он никогда не был достаточно участлив.  Если бы он рассказал обо всем Толиндис раньше, если бы он отказался исполнять приказы короля, если бы они сбежали.  Голова Рерира болела.  Но сильнее болело сердце. Тяжелое, словно камень. Казалось, в груди оно не билось, а просто лежало бессмысленным грузом.  Пару раз к нему в темницу приходил Дайнслейф.  Дайнслейф говорил, говорил, говорил.  Дайнслейф спрашивал, спрашивал, спрашивал.  От гула его голоса сердце страшно сжималось, превращаясь из булыжника в маленькую пульсирующую точку.  Рериру хотелось выть, но он не мог разжать ссохшие губы. С Дайнслейфом приходила женщина.  Она не была его Толиндис, но тоже поила его травяными настойками.  Только прикосновения Толиндис мягко укутывали, а эти жгли.  Лекарства Толиндис приносили облегчение, а от этих ему будто становилось тяжелее. Путы сжимали сильнее после каждой чарки, сердце становилось тяжелее. Зато, медленно, но он вернул себе способность, не то чтобы прямо говорить, но издавать звуки.  Потому, каждый раз, когда с Женщиной, вместо Дайнслефа приходил его белокурый дружок, Рерир выл.  Это она, спасительница, сошедшая. Ее двойник, осколок, брат близнец — неважно. Он ее часть, ее кровь. И он покинул их, он дал Каэнри’ах пасть, дал умереть Толиндис.  Толиндис, Толиндис, Толиндис. Она мертва, неужели она правда мертва?  Спустя время белокурый дружок приходить перестал.  Вместо него Женщину теперь сопровождал ратник.  — Флинс, попробуй ты.  — Госпожа Лаума, я благодарен Вам за доверие, но боюсь мои прикосновения не обладают той же живительной силой, что и Ваши.  Рерир смотрит на них.  Говорили ли они раньше здесь? Говорили ли они при нем? Знают ли они, что он вернул себе возможность различать слова?  Что ему хотел сказать Дайнслейф?  Где Дайнслейф?  Где Толиндис?  — В том-то и дело. Боюсь мой дар причиняет ему боль. Мы держим его здесь не за тем чтобы пытать.  — Не все лечение приятно, Вам ли не знать, госпожа Лаума. Уверен, Вы не делаете ему хуже.  Потом пришел еще один.  Высокий, ростом почти с самого Рерира. Он ослабил путы, принес в темницу какую-то тумбу и кровать.  Он кряхтел, бубнил, раскатисто смеялся. Что-то говорил. Без конца говорил, но его голос не вызывал боли. Просто раздражал. Казалось, Рерир снова утратил возможность различать речь. Хотя вероятно дело было в том, что этот Еще Один, нес какую-то бессмысленную,  несодержательную чушь.  — Вот так, товарищ Лунный Мститель. Авось, таким макаром к тебе и сознание вернется. Не плохо, а? Лаума.. госпожа Лаума, здорово тебе помогла, как начнешь говорить, хоть скажи ей спасибо. Твое безумие не лишит тебя ответственности. Но смягчит приговор, тоже не плохо, верно?  Где же Толиндис?  Почему она не придет к нему?  Почему он все никак не может уйти к ней?  Рерир дернул путы, сковавшие его руки.  Они угрюмо звякнули.  Еще Один пожал плечами и ушел.  Пришла Женщина и ратник.  — Сможешь выпить сам? — спросила Женщина. Госпожа Лаума. Голос Лунного Гимна. Будь она трижды проклята.  — Что это?  Глаза Лаумы расширились.  Наверное, он впервые заговорил с ней.  Сколько он здесь?  Прошло сто лет? Тысяча? Всего один год или вовсе один день?  Время то ли стало течь неумолимо быстро, то ли вовсе остановилось.  Толиндис умерла.  Он принял глиняную чашу из рук Гласа Лунного Гимна.  Какая разница, чем они тут пытаются его опоить, если Толидис нет.  Каэнри’ах нет.  Нет безумного короля, нет династии Затмения и Кровавой Луны.  А была ли луна красной, пока он не оросил ее кровью? Пока он не вырезал весь их род?  Он выпивает содержимое чаши одним глотком.  Вот бы там был яд.  Он хочет вернуться к Толиндис, хочет воссоединиться с ней. Где ее душа? Переродилась ли она? А может ждет его в артериях земли?  Попадают ли туда души грешников?  Захочет ли Толиндис видеть его?  — Это суп, — запоздало отвечает Лаума. Она аккуратно забирает чашу из его рук, — Отдохните, господин Рерир. Вам нужно набираться сил.  «Набираться сил». Какая глупость.   Ночью ратник приходит снова.  Он садится на низкий табурет у стены.  Его глаза светятся золотом в лунном свете.  Это красиво.  — Забери мое сердце, — просит Рерир.  — Помнится, давече ты просил об обратном, — хмыкает ратник.  Рерил кладет руку на свою грудь.  Сердце лежит в ней камнем.  Он считал, что собрав себя воедино, сложив все кусочки, склеив собственные останки — он вернет себе силу.  Но сердце оказалось бременем. Сердце сделало его слабым.  Если бы за сотни лет он не разучился лить слезы, то наверное, сейчас бы зарыдал.  Все что раньше было его целью, его мотивацией и стремлением — теперь обратилось неподъемным грузом.  Чтобы сказала его Толиндис, если бы увидела, в кого он превратился?  Если бы узнала, что и после смерти он продолжил убивать невинных?  Если бы поняла, что дело было не в безумии их короля? Просто человек, которого она любила, был слабым, безвольным и жестоким.  Он из раза в раз выбирал обманывать себя и жить в иллюзии, даже если она губила, его руками, невинных людей.  Он был готов вверить свое собственное сердце в руки мало знакомого альва, лишь бы избавить себя от бремени вины.  — Госпожа Лаума права, тебе надо отдохнуть, — ратник встает со стула и пересаживается на край его койки. Он кладет руку на середину его груди. И сердце, всего на пару мгновений, но больше не кажется таким тяжелым грузом, — Завтра Дайнслейф и путешественник отбывают из Нод Края. Перед уходом они хотели бы поговорить с тобой. Если захочешь, ты можешь уйти с ними, Рери. Мы отпустим тебя. Я тебя отпущу.  — Забери мое сердце, — тупо повторяет Рерир, уже не очень понимая, что конкретно имеет ввиду. Когда рука ратника лежит на его груди, ему не больно. Наверняка это какая-то альвийская магия. А может сердцу больше нравилось быть в руках Флинса, чем в груди самого Рерира, на своем законном месте.  — Разве что метафорически, — ратник хмыкает, будто сказал что-то безумно смешное. Его лицо красивое. Его улыбка красивая. Наверное, это нормально для альва. Быть таким.  Его имя, Флинс, вспоминается Рериру легко, без подсказок и будто невзначай.  Как имя Толиндис, Дайнслейфа и Рейтодир. Будто то, что он знал всегда, просто на какое-то время забыл.  Может это от того, что Флинс так долго носил его сердце в своих руках.  — Я тебе спою.  И Флинс поет.  Это песнь на альвийском. Мелодичный напев, кантилена и всего пара строк. Будто мантра, погружающая в медитацию. Успокаивающая разум и восстанавливающая дух.  Глаза Рерира закрываются против воли.  Он хочет смотреть в чужое освещенное лунным светом лицо, он хочет слушать песнь до самого рассвета.  Это альвийское колдовство, не иначе.  Рерир засыпает.  Кажется в первые, с тех пор как его здесь заперли.  Впервые, с самого падения Каэнри’ах.  ***  Когда он просыпается, Флинса уже нет.  В узкое окошко бьет свет утреннего солнца.  Жгучий, острый.  Как давно его, Рерира, одного из пяти грешников Каэнри’ах, мстительного духа, безумца, утратившего физическое воплощение, но так и не лишившегося жизни — беспокоит такая мелочь, как яркий свет?  Он прячет глаза в сгибе локтя и лежит так, не шевелясь.  Проходит, час, два, а может и все пять.  Решетка его темницы скрепит (хотя уместно ли называть темницей, такое светлое помещение?) и на пороге снова появляется госпожа Лаума. В ее руках две глиняные чаши.  Флинса рядом с ней нет.  Зато есть Дайнслейф.  Дейнслейф молчит, пока Рерир принимает из рук Лаумы чаши.  Пока выпивает, в пару глотков, миску густого супа.  Пока опрокидывает в себя плошку пряного травяного отвара.  Он протягивает Лауме, пустую посуду, но когда она уже готова ее забрать, Рери замирает, сжимая ободки тарелок пальцами.  Лаума замирает тоже.  — Спасибо, — говорит он.  Теперь замирает и Дайнслейф.  — Не за что, господин Рерир, — Лаума качает головой. Ее лицо — свет и покой. Мудрость, не присущая смертным.  Рерир поблагодарил бы ее за пищу поднесенную с таким лицом, даже будь в мисках смертельный яд.  Возможно, за смертельный яд он поблагодарил ее даже несколько раз. Столько раз, сколько бы успел. Благодарил бы до последнего вдоха.  В конце концов на той стороне его ждет…  А ждет ли?  Толиндис, Толиндис. Его милая Толиндис.  Ему не нужна вечность рядом с ней, нет. Он не имеет права просить о таком.  Лишь один разговор.  Пусть Толиндис услышит его, пусть выслушает.  Он не собирался ее убивать, он не хотел убивать. Ни ее, ни кого из потомков Алой Луны.  Он не хотел ничего из этого.  В ту ночь он пришел ее спасти.  — Рерир? — зовет Дайнслейф. О, Дайнслейф. Он не хотел его предавать.  Но в ту ночь.. Толиндис.. Ведрфельнир сказал..  — Рерир! — зовет Дайнслейф. Его голос звучит строже. В его голосе ледяные нотки.  Рерир и не подозревал, что Дайнслейф может говорить так. В нем юном, горячном и отважном не было этой стали. Строгости.  — Извини, — бормочет Рерир.  Его снова одолевает слабость.  Путы давят, душат.  Сердце лежит в груди тяжелым, ужасно тяжелым камнем.  Кажется, сейчас он сползет вниз с койки, его прибьет к полу.  Нет. Сердце тяжелое, такое тяжелое, что пожалуй проломит земную твердь. Утащит его вниз, туда где лежат руины погибшей Каэнри’ах.  Когда Рерир открывает глаза снова, в узкое окно снова бьет лунный свет.  На краю кровати сидит Флинс.  Флинс не поет. Просто мурлычет что-то себе под нос.  У самого входа стоят Лаума и Дайнслейф.  Они о чем-то говорят.  Шепотом, в пол голоса.  Иногда Флинс отвечает им, переставая мурлыкать. Или тихо смеется.  Флинс вообще часто смеется. Даже когда совсем не смешно.  Потом Лаума кладет на тумбу какую-то травяную вязь и уходит.  Дайнслейф говорит:  — Мы останемся еще на день.  — Так хотите с ним поговорить, господин Дайнслейф? Господин Дайнслейф молчит.  — А если ему снова станет хуже? — продолжает Флинс. Его рука, выводящая над сердцем Рери какую-то, дарующую облегчение вязь, замирает.  — Вам-то какое дело? Если бы этот трюк с сердцем не сработал, нам бы пришлось его убить. И никого этот исход не смущал. Более того, не Вы ли, господин Флинс, оказывали магистру Варке содействие в составлении плана по его убийству?  Рерир приподнимается на локте.  Флинс тут же учтиво пытается убрать свою ладонь, но Рерир плотно прижимает ее обратно.  Говорить с Дайнслейфом все еще тяжело:  — Я могу ответить на все, что ты хотел бы знать хоть сейчас.  — Сомневаюсь, — Дайнслейф окидывает его пренебрежительным взглядом, — Я вернусь завтра.  Не произнесенное, излишне мягкое, неуместно дружеское «отдыхай» остается висеть в воздухе, когда Дайнслейф уходит, напоследок взмахнув плащом.  — Я тебе спою, — говорит, немного помолчав Флинс.  — Нет.  — Почему? Я чувствую, что мелодии альвов успокаивают твой разум. С ней тебе будет легче уснуть.  — Я и так проспал весь день.  — Вряд ли это можно назвать сном, — Флинс качает головой, — Госпожа Лаума поила тебя отварами, но ты все равно бился в лихорадке и стенал. После такого следует как следует отоспаться.  — Что со мной?  — Я не знаю. Господин Альбедо утверждает, что твое отравленное бездной тело, не принимает сколотое, но живое сердце. Юная госпожа Айно находит в твоем положении сходства с состоянием людей, что только заменили собственные конечности протезами. Госпожа Нефер и Госпожа Лаума предполагают, что все дело в неспокойности твоей души и сознания.  — А ты?  — А я не берусь ни спорить, ни соглашаться ни с одним из них, — Флинс замолкает. Он гладит его грудь, будто водит кончиками пальцев по самому сердцу. И это все меньше напоминает магию. И все больше простую нежность, — Я спою тебе, Рери. Засыпай.  Рери.  Сначала он думал, что ему послышалось.  Но Флинс правда не произносил последнюю букву его имени.  «Рери» казалось уменьшительно-ласкательной формой. Короткой, какую обычно используют, обращаясь к детям или близким друзьям.  Рерир.. был совершенно не против.  Никто не был ласков или хотя бы учтив с ним с самого падения Каэнри’ах.  Возможно, не будь он таким старым, слабым и уставшим, он мог бы возмутиться. Зашипеть как уличный кот. Едко бросить, что-нибудь про субординацию и уважительное общение.  Но какая, в конце концов, может быть субординация в отношениях с альвом, который столетия носил твое сердце в своих руках?  Какая субординация может быть, когда тебе поют колыбельную, чтобы ты смог уснуть?  Той ночью Рерир спит спокойно.  Ему не снится ни темный король, ни падения Каэнри’ах.  Голос Ведрфельнира покорно молчит, а Толиндис не обвиняет его в своей смерти.  Во сне к нему не является ни единый потомок Кровавой Луны и никто из павший во время битвы с Ночной Охотой, не взирает на него с укором.  Рериру снится маяк и кладбище у его подножья.  И в его положении это, пожалуй, самый безмятежный сон из возможных.  *** Магистр снимает с него кандалы.  И все говорит, говорит, говорит.  Рерир, вроде как, уже в своем уме, но смысла в словах Варки все еще найти не может.  Бессмысленный бубнеж. Слова ради слов. Произнесенные, только чтобы заполнить тишину.  — Кирилл сказал, что Вы, господин Лунный Мститель, не собираетесь покидать Нод Край. Это, конечно, решение опрометчивое. Шли бы Вы со своим другом. Тут Вам свободы не видать. Если так не хотите уходить с путешествиником или Дайнслейфом, так поезжайте в Мондштат с Альбедо. Тут, в Нод Крае, реши Вы снова сойти с ума, сдерживать Вас будет не кому. Потому, со стороны Лаумы.. Госпожи Гласа Лунного Гимна, будет верно оставить Вас тут, в заключении. А что хорошего в том, чтобы сидеть взаперти? Вот почему Вы не хотите уходить? Только не говорите, что из-за той юной барышни. Госпожи Куутар.  «Кирилл». Панибратское обращение к Флинсу, сказанное вскользь, невзначай, жжет что-то внутри.  Рерир столетия был мстительным духом, сумасшедшим, монстром.  Ему сложно определять чувства, которые он испытывает.  Сложно узнавать в себе человеческое и не противиться ему.  Но это жжение подозрительно похоже на ревность.  Он уже чувствовал ее, еще до того, как они с Толиндис признались друг другу в чувствах. Возможно, даже до того, как Рерир признался в них самому себе.  Он тогда был совсем молод.  Выслеживал одного из потомков Кровавой Луны. Петляя закоулками Рерир проходил мимо рынка. И там он увидел Толиндис. Толиндис смеялась, прикрывая свою улыбку ладонью. А подле нее стоял мужчина. Высокий, светловолосый.  Он торговал какими-то безделушками. Брошки, кольца, заколки. Милая, дребедень, которая нравится юным людям, вовсю пытающимся себя как-то выразить и приукрасить.  Торговец вплел в волосы Толиндис шпильку (по юности она носила длинные) и Толиндис была рада. Она улыбалась ему, благодарила и явно была смущена.  Тогда Рерир впервые почувствовал его. Жжение.  Но в случае с Толиндис ревность была вполне объяснима.  Он любил ее и хотел, чтобы она любила его тоже. Одна мысль о том, что его возлюбленная может выбрать кого-то другого, делала ему больно.  А сейчас.. Это просто малознакомый альв, которого он, в пылу безумия пытался убить не один десяток раз.  И просто магистр рыцарского ордена из далекой страны, которого Рерир, в пылу безумия, пытался убить меньше десятка раз.  Сейчас, находясь в сравнительно трезвом разуме, Рерир был бы не прочь снова сойтись с Варкой в битве.  Но вдруг решетка скрипит и в помещение заходит Лаума.  Рерир, на каких-то рефлексах, оставшихся с ним из прошлой жизни, встает и склоняет голову.  Лаума, кажется, немного удивлена.  Она передает ему две миски.  В этот раз та что с супом намного больше, а на ее краю лежит толстый ломоть хлеба.  Варка задумчиво смотрит на них с несколько мгновений, а потом снова начинает говорить.  Но теперь он, обращается к госпоже Лауме, а не к нему. Что, в прочем, сильно лучше ситуацию не делает.  Но Варка, все же, делает паузы в своем монологе, чтобы Лаума могла ему ответить. А ее неспешную речь слушать куда приятней.  Потому Рерир ест суп медленно, а отвар пьет маленькими глотками. Лишь бы она осталась здесь еще немного, лишь бы не оставляла их с этим, невыносимым, эксцентричным человеком наедине.  Когда Лаума, справившись о его здоровье и забрав глиняные миски, уже собирается уходить, на пороге появляются Дайнслейф, путешественник и, что удивительно, Флинс.  В каморке становится ужасно тесно. Варка, пытаясь разойтись с вновь прибывшими чуть не сшибает путешественника с ног.  Лаума и Дайнслейф стратегически отступают — прижимаются к ближайшей стене.  Зато Варка, наконец уходит, напоследок похлопав Флинса по спине. В груди снова нехорошо жжет. Лаума, коротко попрощавшись уходит следом за магистром.  Но предупреждает, что будет неподалеку.  Впрочем, ни ее гимны, ни ее снадобья не должны были понадобиться.  Альвийская магия, в случае Рерира, была более действенной.  — Прогуляемся? — предлагает путешественник. Он оглядывает каморку, — Ты, наверное, даже спину тут нормально разогнуть не можешь. — Госпожа Лаума знает, что вы собираетесь вывести меня? — Рери всегда был послушным. Уважал власть, не нарушал приказов, верил в мудрость правителей. И конечно, не собирался приходить в чужой храм со своим уставом. По крайней мере теперь. Когда его разум не разъедала Бездна.  — Да, конечно, — путешественник пожимает плечами и важно подпирает руками бока, — Она только просила нас, на всякий случай, не бродить по деревне, — потом он кидает быстрый взгляд на Дайнслейфа, — Я не буду долго докучать вам двоим. Наверное, лучше бы он докучал.  Говорить с Дайнслейфом не хочется. Не хочется думать, не хочется вспоминать.  Воспоминания бередят душу.  — Я буду неподалеку, — говорит Флинс. Будто услышал его мысли. Хотя, кто знает, на что способны эти альвы.  ***  Они с Дайнслейфом забредают на какой-то покатистый холм. Его вершина густо поросла деревьями. Всюду валяются, взявшиеся невесть откуда, острые камни.  Дайнслейф забирается на один из таких и садится, прижимая колено к груди.  Закатное солнце освещает его изнуренное лицо, делая более мягким и живым.  Рерир опирается копчиком о другой булыжник и складывает руки на груди:  — В общем, прости. У меня не было выбора.  — Выбор есть всегда, — отрешенно бормочет Дайнслейф.  — Да ну?  — Даже из гроба есть выход. Если бы ты в тот момент просто подумал…  — Я сходил с ума, моя невеста умерла у меня на глазах. Я, черт возьми, был простым смертным. Как я должен был в тот момент рационализировать происходящее? Утопающий хватается за любую соломинку. Моей был голос Ведрфельнира, предлагавший спасение для Толиндис.  — Предлагавший присоединиться к мразям бездны.  — Твоя ненаглядная эту самую бездну вообще возглавляет, — Рерир плюет ядом.  Злость, раздражение, тоска — три столпа. Три единственные эмоции которые он испытывал после падения Каэнри’ах. Они привычные, безопасные. Рерир помнит как язвить и злорадствовать. Он занимался всем этим еще совсем недавно. К примеру, когда принял собственное сердце из рук Флинса, наивно полагая что целостность сделает его сильнее.  — Я не знаю почему Люмин приняла такое решение, — рука Дайнслейфа коротко сжимается на рукояти меча, — Но я выясню. И найду способ заставить ее остановится.  — А если для этого тебе придется ее убить?  — Выбор есть всегда, — Дайнслейф сжимает зубы. Кажется Рерир даже слышит их скрип.  Они расходятся, когда на небо восходит луна.  Рерир смотрит на нее и не чувствует прежней ярости или граничащей с помешательством боли.  Все что у него осталось — тупая тоска.  У входа в дом его ждет синий фонарь.