Точка опоры

      ‎Быть зависимым от крови, всю свою осознанную жизнь находясь в окружении Воронов — худший кошмар из всех возможных, и если где-то на просторах вселенной ад действительно существовал, то в такие моменты им без каких-либо сомнений становилось «Гнездо». ‎Чье-то тело тяжело валится на мокрую черную землю где-то за спиной. Жан не смотрит, так как в этом уже нет никакого смысла: он прекрасно видит эту же картину даже перед закрытыми глазами, осколками разбивающуюся на ещё миллиарды точно таких же, ловящих ужасное отражение друг в друге и транслирующих его дальше, словно сеть СМИ, словно это сенсация, новость, обязанная быть услышанной каждым. Это выжжено на сетчатке, вбито в глазной хрусталик, отпечатано на периферии черепа, так что даже полная слепота не избавила бы его от этого воспоминания. Мерзко. От себя ли, от происходящего ли, а может и вовсе от всего и всех сразу — не имеет значения. Никакого. Пусто. В голове, в душе, на сердце. Нет ничего, ничего, ничего. ‎Воздух тяжелеет, словно ему тоже непросто, словно и ему дышится от совершенного совсем не легче. Запах густой и вязкий, он наполнен сырой хвоей, пылью, гниющими деревьями и металлическим послевкусием крови, наполняющим ротовую полость. От него пустота в животе кажется невыносимой, до боли сворачивающей плоть изнутри, будто в изощрённой попытке самоуничтожиться или восполнить болезненное чувство голода хотя бы своими собственными усилиями. И холодом из заснувшего стоячего леса веет почти могильным, удушающим, неприятно накрывающим собой все дрожащее тело с головой, и пропитавшаяся влагой одежда излишне морозит и неприятно льнет к мертвенно-бледной коже. Слипшаяся и пропитавшаяся тёмной плотной жидкостью чёлка, до отвращения внутри и кома в горле, липнет ко лбу, оставляя рваные размывающиеся разводы, медленно стекающие вдоль прямого носа, сливающиеся с графитной римской тройкой на щеке и скапливающиеся обильно у подбородка, пачкая обескровленные губы недостающей им субстанцией. ‎Хрипы из груди раздаются болезненные, слабые и смешивающиеся со всхлипами, но глаза пустые абсолютно сухие, как асфальт в засуху при длительном отсутствии дождей, и кровь на лице не становится менее густой от слез, поскольку их попросту нет. Радужки у этих мёртвых глаз серые, ледяные, прячутся под дрожащими ресницами и выглядят безжизненнее остывающего покойника позади. И если глаза — зеркало и отражение души, то у Жана Моро её попросту не было. ‎Хочется убежать, спрятаться, скрыться под толстым слоем земли, собственноручно раскапывая себе яму и вырывая трясущимися ладонями клочки травы, не беспокоясь за грязную изодранную кожу и поломанные ногти. Хочется кричать, но грудь сжимает тисками и ни одного звука издать не выходит, получается только молча открывать и закрывать рот, подобно выброшенной на каменный берег рыбе, и задыхаться в своих же нервных прерывистых выдохах. Хочется закрыть глаза и уснуть, больше никогда не просыпаясь и не вспоминая всего этого кошмара, растворив страх и мысли в пустоте, но приходится упорно смотреть прямо перед собой, почти не моргая, потому что сейчас любое неосторожное движение может стать фатальной ошибкой. ‎ ‎Острые ветки царапают шею продолговатыми розовеющими полосами, словно существо перед ними не имеет никакой ценности и значимости, не заслуживая ни жалости, ни уважения, ничего. Это, наверное, должно быть неприятным. Но Жану абсолютно плевать. Потому что тот, кто стоит напротив, сейчас внушает куда больше страха, чем мрачный, гнетущий и безмолвный лес. Больше, чем возможность умереть и не быть спасённым. И чужой тёмный взгляд насквозь пропитан язвительностью, убийственным холодом и ядовитой надменностью. Обжигающей, тошнотворной, опасной. Разве что красной мигающей лампочки не хватает, приправленной громкой сигнализацией и красноречивой табличкой: «не подходи, убьёт!». Хотя, тут, пожалуй, и без лишних слов всё было очевидно. ‎— Ты молодец, Жан, хорошая работа, — тон насмешливый, издевающийся и приторный, как мокрый сахар, растворённый в дёгте. Вызывает дрожь и липкое раздражение. Рико ходит бесшумно, наигранно расслабленно, движется ближе, и вместе с каждым его шагом кажется, что сами тучи сгущаются ещё сильнее, забирая в свои оковы единственный источник света на чёрном небесном море. От луны не остаётся и следа. Со стороны, вероятно, выглядит как дешевая трагикомедия переполненная пост-иронией и гиперболизмом, потому что Морияма, ниже Жана почти в два раза, у последнего действительно вызывал искреннюю панику. Даже несмотря на внешний вид Моро, который во многом и сам вполне мог выглядеть устрашающе, с его низким моментами голосом, острыми белыми клыками, неестественно светлой кожей и оттого же выделяющимися на ее фоне глазами, металл сменяющими на алые отблески мертвого кровавого солнца. ‎Рука Рико внезапно оказывается на ткани чёрной водолазки, сжимая ее совсем рядом с горлом, и тянет ниже, уравнивая разницу в росте до минимума. Жан сгибается нелепо, едва-ли сдерживая желание поморщится от резко прострелившей спину боли и ‎пропуская судорожный выдох сквозь сомкнутые губы. Больно, но терпимо. Бывало в разы хуже. ‎— Ты ведь поработаешь для меня еще немного, правда? ‎Не вопрос — прямой приказ, без права выбора. С него требуют ответ, но Жан знает, что не имеет возможности ответить так, как действительно должен был, потому что из огромного множества вариаций ответов, ведущий к наименьшему краху и страданию всего один. Живот стягивает сильнее и тошнота подступает к горлу почти вплотную, оседая отвратительным сладковатым привкусом на языке. И руки трясёт как в агонии, и говорить становится тяжелее, чем обычно. Оттого у Жана выходит лишь вяло кивнуть и тихо прохрипеть мерзкое: «конечно, Рико», чувствуя, как после этого его мгновенно тянут за собой, вынуждая с силой проехаться щекой по древесной коре, до шипящего жжения в раздражённой коже. Его заставляют опуститься на колени, пачкая одежду в вязкой и скользкой грязи, но сейчас это то, что априори должно волновать меньше всего. Меньше, ибо всё внимание полностью приковывают два испуганных до смерти серых омута. Почти как у Жана, но теплее и в них плещется не смирение, а чистейший страх. Никто.. никогда не должен был оказаться в подобном положении. Не перед Жаном. Да даже самого себя на месте потенциальной жертвы Моро представлял куда чётче и лучше. Так не должно было быть. Но было. Всегда, без исключений. И это осознание неприятно скреблось под ребрами, оставляя на костях затяжные царапины. Больно. ‎Убийство человека.. разве могло быть что-то проще? Это ведь, в конце-концов, далеко на первый такой случай, и последовательность действий всегда остаётся одной и той же: простой до абсурда и мерзкой до кома в горле. Кажется, выбора всё равно не было. Оборвать нить чужого дыхания, быстро, почти безболезненно, — плёвое дело. Всего лишь с первой попытки попасть аккурат в сонную артерию, а дальше и делать ничего не нужно. Бросил, ушёл и забыл. Только вот Жан так не мог. Жану каждое искажённое паникой лицо продолжало мерещиться в кошмарах, будто он действительно был виноват в их смерти. Будто он и вправду мог выбрать. И эта искусственная, насквозь фальшивая надежда, пропитанная упрёками и осуждением, давила сильнее всего. Разрушительно и ломающе. ‎Руки действуют сами, потому что Рико всё ещё смотрит, пристально, обжигающе, и этот взгляд почти на физическом уровне сильнее вдавливает в землю, не позволяя делать ничего лишнего. Брюнет сжимает дрожащие запястья твёрдой хваткой и упорно избегает смотреть на заплаканное умоляющее лицо. Не может. Они ведь даже не знакомы, но ощущение сродни тому, будто пытаешься убить самого себя. Одними губами шепчет это приевшееся и сухое: «прости», хотя вера в силу собственных слов давно утрачена. Он движется ближе, жмурится до белых пятен перед сомкнутыми веками и старается игнорировать ударивший в нос солёный запах слез, древесных листьев и острого привкуса тревоги с предчувствием скорой смерти. Игнорировать, в какой агонии бьётся дрожащее сердце, как громко стучит пульс и как шумно бежит кровь по вздымающимся венкам. Невыносимо громко. Губами неосторожно мажет по побледневшей шее и руки сжимает крепче, не позволяя дёрнуться. ‎Себе позволяет лишь нервно выдохнуть, чувствуя растущее от долгого ожидания нетерпение и напряжение капитана Воронов, а потом просто делает то, что должен. ‎Моро резким и отточенным движением садится на чужие колени, придавливая их собственным весом и не давая лишний раз шевелить ногами, склоняется ниже, размыкая сухие и пересохшие от жажды губы, ощущая, как проступившие клыки неприятно щекочут дёсна, а потом одним быстрым рывком вонзает их в мягкую кожу, пронзая ткань острой болью. Чёрная густая жидкость мгновенно вырывается наружу, чернильным потоком стекает вдоль ключиц ниже, пропитывая светлую ткань рубашки тёмными разводами. Парень хрипит, дышит сбивчиво и тяжело, кричит и стонет болезненно, умоляет, ревёт навзрыд, теряя последнее своё достоинство, пытается брыкаться, вырываться из цепких лап смерти, но жизненные силы медленно покидают его, а Жан слишком хорош в своем деле, чтобы суметь удержать жертву на одном месте. К тому же в следующую секунду она уже прекращает всякие попытки, безвольно обмякая в смертельных объятиях с так и застывшим на лице выражением ужаса. ‎Моро хватку ослабляет, но не выпускает окончательно, словно чужое сердце в любую секунду может забиться снова. Глупо. Безрассудно. Кровь из медленно леденеющего и немеющего тела вытягивают словно из сосуда, опустошая с каждым всасыванием жидкости, и она заполняет собой всё вокруг, пачкает лицо, руки, шею, вещи, ложится на скользкую траву и от одного ее вида начинает мутить. Когда она наполняет полость рта полностью, давая в полной мере прочувствовать её металлический сладковатый привкус, к горлу подкатывает острый приступ тошноты, а живот резко скручивает от чувства голода. Как же хочется есть.. Невыносимо сильно, до помутнения, до безумных дергающихся зрачков и расфокусированного взгляда. Но вместо того, чтобы вкусить запретный плод, утолить так нестерпимо мучающую жажду и хотя бы немного успокоить чувство пустоты внутри, Жан ‎делает то, что ему приходилось делать всегда. Просто сплюнуть желанную живительную энергию, позволяя драгоценным каплям стечь по подбородку и раствориться где-то в земле, утереть рукавом то, что осталось на искусанных губах и продолжить по тому же кругу. Укусить, глотнуть, выплюнуть. Пока тело не станет напоминать высушенный фрукт. И это ощущается почти физически больно. Ладони разжимаются сами, в глотке застревает задушенный хрип. Некогда бывший член команды университета Эдгара Аллана мёртвым грузом опускается вниз: с неестественной втянутой кожей, белой, как нежные листья подснежников ранней весной, и потускневшими испуганными глазами. Ничего не успевший и не повидавший, с сокрушёнными за считанные секунды мечтами на какое-либо будущее. Совсем ребёнок, глупый, самоуверенный и едва-ли достигший восемнадцатилетнего возраста, тот, у кого вся жизнь могла быть впереди и которую он сам так безалаберно упустил. Пара маленьких незначительных ошибок иногда стоят неоправданно дорого. ‎Моро смотрит куда-то сквозь него, пока не отворачивается вовсе, старательно пытаясь избавить себя от фантомного вкуса во рту. Становится противно от того, что убийство в который раз несёт за собой чувство голода, во много раз приглушающее чувство сожаления. На густую копну волос опускается ладонь, сжимающая меж пальцев угольные пряди до жжения в районе затылка и настойчиво направляющая голову обратно в сторону тела. Так, чтобы точно видел. Смотрел. Запоминал. Жан должен быть послушным. У Жана право воли и свободы давным давно отняли и растоптали вместе с пеплом его желания существовать. ‎Морияма над ним ощущается до неприятного ощутимо. Невыносимо. ‎ ‎— Вот так, Жан. Смотри на него. Смотри, что ты сделал. Он умер из-за тебя, ты ведь понимаешь это? Это ты виноват. Ты должен был быть на его месте, но ты убил его. Какого это? ‎Жан молчит, но реакция тела оказывается куда красноречивее любых непроизнесенных слов. Его трясет, сгибает практически вполовину и длинные пальцы до колющего влажного ощущения врываются в землю, пачкая руки в грязи. Должен был. Жан Моро действительно давно должен был оказаться в этой же самой земле. Тяжелый удар прозодится аккурат по ребрам. Рико пинает со всей силы, вдавливая мысок лакированной туфли между костей, с удивительной хирургической точностью. Следующая вспышка боли вспыхивает почти в том же месте, разве что наклон удара меняется и прозодится с большей интенсивностью. Жан хрипит, едва-ли находя в себе силы прикрыть ослабевшими руками живот и вжимается лицом в сырую траву, безмолвно раскрывая рот. Его продолжают бить, кажется, еще около порядка пяти минут, но Моро сбивается уже на пятнадцатом ударе, замыленным взглядом смотря в пустые глазницы убитого и внезапно ловя себя на мысли, что он ему завидует. Рука чужая голову дергает снова и, судя по жгучему ощущению, вырывает клочок волос. Плевать. Жан прикрывает глаза, мечется в слабой попытке защититься и тяжело дышит через нос, потому что с губ обильно капает вязкая слюна и тёплая кровь, правда уже не ясно, бедного новенького или его собственная. ‎— Подумай об этом хорошенько, когда будешь прибираться здесь, пташка. ‎И Рико отпускает, а в миг потяжелевшая голова Моро грузно валится вниз. Слёзы тонкими нитями все же начинают стекать с щёк, когда вампир позволяет себе зажмуриться, обнимая дрожащее туловище руками и начинает пропускать редкие судорожные вздохи, нормализуя дыхание. В голове застывает насмешливое: «виноват», разъедающее все остальные мысли. И пожалуй это самое ненавистное чувство, которое когда-либо доводилось ему испытывать, потому что несмотря на внешние протесты и слабую попытку борьбы, в глубине души он всегда был согласен с этим. ‎

‎***

‎На то, чтобы полноценно прийти в себя, уходит через чур много времени. Жану больно и эта боль неприятно скребётся изнутри, где-то под рёбрами, царапая ту часть кожи, где яркими чернилами наливалась расползающаяся по бледному телу гематома. Эта же боль, только теперь несущая немного иной характер, цепляется своими холодными острыми когтями за впалый живот и честно, Моро есть с чем сравнивать, поэтому без каких-либо сомнений он может сказать, что это чувство отчего-то ощущается во много раз неприятнее воткнутого с размаху в бок кухонного ножа. Потому что лезвие не медлит — оно действует стремительно, яркой сильной вспышкой, которая так же быстро затухает, оставляя лишь ощутимый осадок — кусачий, но терпимый. То, что сжимало его внутренности своей крепкой хваткой в районе желудка — не стремилось сделать это быстро, а в полной мере давало ощутить весь спектр своих возможностей, давило, мяло, давало прочувствовать то, как выпирающие кости тесно прижимались и вдавливались в кожный покров, грозясь продавить его любым лёгким нажатием, как острый конец скрепки мог бы проникнуть лист бумаги. И этот спазм не отпускал ни на секунду, не останавливался на одной только пищеварительной системе, а поднимался выше, тек по кровеносным сосудам и огибал их же, достигая горла и так же сжимая его в своих тисках, даря невероятную сухость и приступы хриплого дрожащего кашля, отдающего колющей резью где-то в глотке и выливающегося в непреодолимое желание смягчить эту боль жидкостью. ‎Моро хватается агонически трясущимися руками за свой живот, вдавливая в него пальцы с такой силой, словно надеялся заглушить одну боль другой, более осознанной, и с огромным усилием приподнимает голову, сквозь пелену слёз силясь разглядеть тёмный силуэт Мориямы где-нибудь поблизости. Не находит. Рваный выдох вырывается быстрее, чем он успевает в полной мере проморгаться, избавляясь от лишней влаги перед глазами и основательнее оглядеть окрестности, в самом деле не цепляя ничего хотя бы отдаленно напоминающее человеческую фигуру. Тогда Жан всё-таки позволяет себе отпустить сковавший его узел напряжения, вскидывая голову кверху и не подавляя судорожных всхлипов, против воли рвущихся из глубин его сердца, дрожащего и бьющегося в смеси страха, отчаяния и сильнейшего облегчения. Он плачет навзрыд, остервенело растирая влажные дорожки с краснеющих от интенсивного трения щек, до максимального натяжения сжимает черные кудри в ладонях и трясётся, от тревоги, от чувства безысходности, от собственной слабости. Моро грязный — испачкал своё же лицо и волосы в мокрой земле, но на внутреннем уровне эта грязь им воспринимается куда сильнее и отмыть ее простой водой уже не получится. Все царапины всегда легко обрабатываются, кровь при должном терпении просто вымывается, молочность кожи так или иначе преобладает над любыми темными ссадинами и синяками, но черноту внутри, разжигаемую новыми убийствами, издевками и избиениями, так долго выращиваемую Мориямой и подпитываемую самим Моро — не перекрыть ни одним бинтом, не вымыть перекисью водорода и не залечить наспех прилепленным пластырем. Она будет жить покуда жив сам ее хозяин — вплоть до его биологической смерти. ‎Француз опирается на локти, мычит болезненно, потому что подниматься оказывается тяжелее, чем он предполагал, ерзает коленями по траве и хватается за ветви мирно проживающего свою многолетнюю службу дерева, подтягивая себя вверх и наваливаясь на шершавый ствол всем телом, стараясь удержать баланс между своей способностью ровно стоять на ногах и управлять своими же движениями. И только в момент, когда возможность сохранять равновесие и делать относительно уверенные медленные шаги становится вполне реальной, до брюнета доходит осознание, что его оставили одного, без надзора и особых указаний, ограничившись одним только приказом «прибраться» и «подумать о своей никчёмности». Обычно Рико оставлял Жана наедине со своими демонами и остывающими телами только в тех случаях, когда времени возиться с ним особо не было, а воронов вблизи не располагалось. Моро неуверенно смотрит на ‎мокрые перепачканные ладони, судорожно прокручивая в и без того кипящей ватной голове всю услышанную им за день информацию, которая хотя бы на толику могла бы оказаться полезной, и, к своему удивлению, находит. Интервью. Тема, на которую половина гнезда уже успела проесть друг-другу мозги, обсуждая, какие вопросы в этот раз будут заданы Королю и как он сам воспользуется предоставленной возможностью отыграться на публике за достаточно грубые слова одного из лисов. Жана это все не интересовало, поскольку куда более важным пунктом из всего этого неизменно оставался лишь один — Рико не будет в Гнезде. И сейчас это осознаёт играло как никогда на руку, потому что терпеть больше было невыносимо. ‎Вампир облизывает сухие губы, сглатывает тяжело, чувствуя, как то мизерное количество крови приятной тяжестью скатывается в горло, оставляя сладковатый привкус металла на языке и достигает желудка, который тут же отзывается новым спазмом и болезненным голодным урчанием. Нет. Этого недостаточно. Слишком мало. Нужно ещё. Моро кидает быстрый взгляд серых, потемневших от голода, с неестественно расширенными зрачками и алым отливом, глаз в сторону истекающего красными лентами трупа и тут же агрессивно метает головой из стороны в сторону, отметая мельком возникшую мысль куда подальше. Настолько низко он никогда не падет, даже если придется умереть прямо здесь от жажды. О решении делать резкие движения, правда, жалеет почти сразу, ибо висок простреливает жаром, вынуждая зажмуриться до белых всполохов. Жан отталкивается от дерева, помогая себе с внезапно оказавшейся трудной задачей в виде банального шага и отходит от греха подальше, во всех смыслах этого выражения, чтобы удержать себя от ненужного соблазна и не возненавидеть себя еще больше. ‎К тому же для себя выход из ситуации он уже давно нашёл и принял. Каким бы тяжелым и неприятным первое время он не казался. Где-то надрывно завывает ветер, со злобой качает деревья и осуждающе свистит сквозь густые кроны, как будто природе было какое-то дело до происходящего. Что ж. Стоит ли говорить, что до чьего-то презрения Жану никогда не было никакого дела? ‎Ладонь словно по инерции оттягивает рукав водолазки с левого предплечья, оголяя покрытий белыми созвездиями шрамов участок кожи, и Жану хватает доли секунды, чтобы принять единственное возможное решение и резко вонзить проступившие клыки в собственное тело, морщаясь от пронзившей его боли и отвращения, и начать втягивать жидкость внутрь, возвращая её в собственный организм. Своя кровь на вкус ощущается совсем иначе, она кажется более пресной, отчасти горькой и резкой, словно дешевый палёный алкоголь и, правды ради, не то чтобы действует особо эффективно и полезно, однако в качестве самообмана и временного восстановления энергии вполне сносно. Когда Моро заканчивает, накатывает легкая слабость и головокружение, а рука почти полностью пачкается в красных разводах, навязчиво пульсируя от напряжения. Раздражение внутри успокаивается, словно накрытое пуховым одеялом, и теперь не так сильно капает на нервы, становясь менее навязчивым. Разумеется, этого по-прежнему слишком мало, чтобы полноценно утолить голод, но по крайней мере теперь Жан способен относительно уверенно стоять на ногах, если закрыть глаза на некоторые осязаемые физические проблемы, и не испытывать предобморочное состояние каждые десять минут. Как ещё один минус такого извращенного способа питания — вид собственной крови вызывал отвращение и отторжение на уровне неприязни к каким-либо аморальным вещам, например. А ещё вспыхивал перед глазами ненужными воспоминаниями, где её было настолько много, что Жан испытывал смертельный страх от возможных последствий потери такого количества и причин такого исхода. Приятного, вообщем-то, крайне мало. ‎Моро думает, что было бы неплохо от неё избавиться. Вода бы сейчас пришлась как никогда кстати, если бы в текущих условиях ее возможно было бы достать, а так как поблизости навряд ли нашлось бы хоть что-то отдаленно напоминающее источник жидкости, приходилось искать альтернативные варианты. Он осматривается по сторонам, вновь случайно зацикливая взгляд на одном из убитых и шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы, откидывая вариант просто оторвать кусок ткани с его одежды, чтобы обмотать кожу. Не в его это принципах. Да и прикасаться к нему лишний раз, а тем более забирать принадлежащие ему вещи, так или иначе служащие напоминанием о случившейся.. не хотелось. А потом он случайно обращает внимание на валявшуюся неподалеку спортивную сумку и решение приходит само. Ворон, не раздумывая, ковыляет до обнаруженной вещи, небрежно подхватывает ее, прислоняя к себе, и запускает ладонь внутрь, наощупь пытаясь найти что-нибудь, что сейчас могло бы помочь. Пальцы касаются чего-то холодного и железного, больно обжигающего самые кончики и Жан шипит недовольно, отдергивая руку от предмета. Ключи, кажется. Совсем не то, что нужно. Продолжает ворошить вещи внутри, теперь намного осторожнее, с ходу отодвигает всё лишнее, ‎вроде мобильного телефона или пластмассового контейнера, судя по характерному мелкому стуку, скорее всего, содержащего в себе медикаменты, пока не натыкается на нечто сухое, шероховатое и эластичное. И его тактильная память срабатывает безукоризненно быстро, ибо при первом же прикосновении Моро признает в вещи знакомую ему марлю и вытягивает из сумки моток бинтов. Новый, почти не использованный и невероятно кстати найденный. Жаль правда, благодарить уже было некого. ‎Вампир вздыхает тихо, рваным быстрым движением разматывая ткань до нужного размера, похватывает зубами часть около самого мотка, отрывая необходимый по длине кусок, и лишнее прячет в кармане широких штанов, надеясь, что в ближайшем будущем оно ему не понадобится. После похватывает свободный край, сжимает руку в локте и медленно обматывает повязку на несколько слоёв поверх нее, плотно перетягивая кожу и концы завязывая в небрежный бантик. Криво, неидеально, но, по крайней мере, вполне действенно, ибо марля моментально пропитывается густой кровью, но не дает ей вытечь за свои пределы. По-прежнему неприятно, но хотя бы не испачкается больше, чем он уже успел. В Гнездо возвращаться не хочется совершенно. А потому, не особо заботясь о возможных последствиях, Жан разворачивается, направляясь в противоположную от него сторону, не думая, какой конечной цели он вообще собирается достичь. Просто.. нужно было проветриться. Где-то, где дышится легче. Где не пахнет смертью настолько, что грудь сдавливает до тошноты. И желательно там, где можно было бы раздобыть воду, чтобы промыть грязь с рук и избавиться от мерзкой сухости во рту, из-за которой воздух при вдохах ощущался слишком острым, а язык прилипал к нёбу, отказываясь нормально функционировать. ‎Лес, в который Рико его притащил, не был особо большим и густым, потеряться тут было почти невозможно, а до ближайшей трассы спокойно можно было дойти пешком минут за двадцать. В случае Жана, правда, время на ходьбу увеличилось раза в полтора, так как из-за ограниченных возможностей бо́льшая часть движений давалась с трудом и шаги отдавались болью в повреждённой части тела. Приходилось цепляться руками за сухие и расходящиеся трещинами из-за слишком интенсивных прикосновений ветви, надеясь, что в случае чего они выдержат его вес и уберегут от возможного падения, которым Жан, с восьмидесятипроцентной вероятностью обеспечил бы себе, в лучшем случае, разбитый нос. ‎Моро думается, что действительно «лучшим случаем» было бы случайно проломить себе голову и не думать ни о чем остальном. Больше никогда. От такий мыслей внутреннее омрачённое состояние навязчиво царапает легкие и мягко щекочет запястья в районе заживших белых нитей шрамов. Неприятно и слишком отвлекающе и это чувство ненавистно примерно настолько же, насколько и необъяснимое продолжение его существования. Полный диссонанс на всплеске противоречивых ощущений. Но другие.. справлялись. Терпели, боролись, мирились и вопреки всему отчего-то продолжали цепляться за жизнь, даже если на деле она не стоила ни грамма. Странные ощущения. В голове внезапно возникает образ, размытый и смутно знакомый, с каждой секундой собирающийся в более четкую картинку, словно проявление фотоплёнки. Он вырисовывает избитые костяшки пальцев, мягкие черты лица и щёки, прячущиеся под огненно-рыжими волнами, а еще на удивление яркий для воспоминаний, ледянящий уверенный взгляд холодных голубых глаз. ‎Натаниэль Веснински вот.. справлялся. Хотя едва-ли его жизнь можно было назвать более хорошей, чем жизнь Жана. И Моро не хотелось считать себя слабее Нила, но стремления жить в этом глупом ребёнке было во столько раз больше, что тот даже не допускал возможности так просто эту жизнь отпустить. Жизнь. В этом, наверное, было главное их различие. Этот лис, полный энергии и потенциала, по-своему наивный и безрассудный, всё ещё достаточно слабый по своему роду, именно жил. Ярко, до бешено стучащего сердца, ускоренного пульса и сбитого дыхания, от слез, кровавых разводов и бесконечной паники до облегчения и покоя. В то время как ворон, несмотря на текущую по венам опасную, первобытную и животную силу, своё несчастное нахождение в мире волочил с полной безнадёжностью и бессмысленностью. Потому что в отличие от Джостена Моро — не жил, а всего лишь существовал. И это странно, наверное, потому что лисьи клыки априори кусали сильнее и больнее вороньего клюва, но вот нести это бремя страха, опасности и смердящего запаха смерти было задачей второго, от начала и до самого конца. Потому что это — предназначение, а от судьбы, кажется, убежать нельзя было. Оттого и настигло смирение, хотя мысли из головы никогда не исчезали. Потому что воронов было много, но бремя это выбрало самого неподходящего кандидата, когда в то же время было куда больше достойных, значимых и умеющих находить выход. Умеющих обретать свободу там, где это, казалось, сделать невозможно. Ломать железную клетку и улетать прочь, расправив крылья, навстречу тому, где есть будущее. Жан знал не особо много таких людей, ‎их вполне спокойно можно было пересчитать по пальцам одной руки. Помимо Нила, конечно, были еще. ‎Кевин, например, был.. ‎Жан мотает головой, словно от этого мысли из сознания могли просто взять и исчезнуть, сердито кусает губы, до вибрирующего пульсирования и проступившей бусины влаги, тут же слизывая ее языком. Нет, вспоминать Дэя было заведомо отвратительной идеей. Это даже ощущается фантомной болью, где-то в районе висков, как если бы его хорошенько приложили головой об асфальт, уронив примерно с высоты его собственного роста. О нём думать не хотелось настолько, насколько это вообще было возможно, с учётом того, что для всех остальных, по ощущениям, весь мир крутился лишь вокруг этой королевы. Для Жана это не должно было иметь никакого значения. И «не должно было» — здесь ключевое, потому что если судить логикой «время лечит», то Моро давным-давно разбил свои часы о ближайшую твёрдую поверхность, позволяя их осколкам войти глубоко под кожу. ‎Имя Кевина крутится у всех на устах и по вкусу Жана это имя — соль. Морская, крупная, в переизбытке, оттесняющая другие вкусы и вертящаяся на языке неприятным осадком, потому что даже белая смерть по-прежнему способна на убийство. И тем не менее, она всё равно отчего-то незаменимая. Уникальная, единственная в своём роде и такая нужная, словно без нее всё остальное — пресное, вовсе не имело никакого смысла. Без нее все теряло свой оттенок, свой потенциал, свою значимость и ее отсутствие ощущалось сильнее первоначального чувства голода. ‎Ноги ощущаются ватными, передвигаются тяжело и периодически норовят подогнуться в коленях при особо резких движениях. Пропитанная размокшей грязью трава неприятно хлюпает и чавкает под тяжёлой подошвой ботинок и воздух вокруг заметно сгущается, влажный и плотный, предвещая скорое бедствие в виде тёмной угрюмой завесы пасмурных облаков. Ворон задирает голову вверх и последняя нить лунного света растворяется в серых ореолах глаз, уже не поддевшихся красноватой дымкой его вампиризма. Значит, такой, своего рода, каннибализм, немного да помогал. Правда, едва-ли пользы от этого было больше, чем вреда, ибо сил на восстановление утекшей энергии уходило во много раз больше полученных. Где-то вдалеке ряд старых, покачивающихся деревьев становится заметно реже, и сквозь ветви вырисовываются вполне ясные очертания асфальтной дороги, явно указывающей на то, что Жан, спустя уйму времени, всё-таки добрался до проезжей части. Сквозь шепот листьев и заунывный свист ветра пробивается шум тихого соприкосновения шин с неровной землёй. Моро смотрит преимущественно себе под ноги, чтобы ненароком не споткнуться обо что-нибудь, а потому ориентируется в основном именно по звуку, пока трава перед глазами внезапно не сменяется на сухое покрытие. Осматривается по сторонам вдумчиво, припоминая, насколько далеко отсюда могла находиться автозаправка, и опускает ладонь в карман штанов, нащупывая пару холодящих кожу монеток, прикидывая в уме примерную их сумму, и вздыхает беззвучно, взгляд устремляя в сторону скрытого за деревьями поворота. ‎«Должно.. должно хватить. Хотя бы на самую маленькую бутылку воды. Нужно.. обработать», — прикидывает мысленно Жан и внимательно осматривает потемневшие и пропитавшиеся кровью бинты. Не в первый раз, значит справится, как и все предыдущие разы до этого. В конечном итоге, когда спустя еще три минуты в поле зрения действительно появляется знакомое строение с парой припаркованных, новеньких и явно недешёвых машин, насквозь пропитавшееся запахом бензина, резины и кофе, мотивация двигаться быстрее значительно вырастает и Моро взаправду ускоряет свои движения, обнимая себя поперёк туловища, чтобы уменьшить спазмы в районе рёбер. ‎В призаправочном магазинчике с ожидаемо завышенными ценами, скудным уровнем чистоты и удивительным отсутствием людей, стоит густая тишина, которую рвёт только тихое завывание кондиционера, гул кофемашин и рваное дыхание Жана, плечом открывшего стеклянную дверь и протиснувшегося внутрь с непомерным для ослабшего организма усилием. Человек за стойкой, вроде как, являющийся продавцом, не удостаивает зашедшего даже мимолётным взглядом, лишь молчаливо продолжая заполнять синей ручкой какой-то лист бумаги. Да и чёрт с ним, в безразличие и Жан умел играть прекрасно. ‎Вообще, если уходить в откровения, ему это место никогда не нравилось. Не конкретно эта заправка, а в целом всё, что каким угодно образом было связано с машинами и запахом бензина. Навевало.. не самые приятные воспоминания. И про детство, и про родителей, и про несчастных Натаниэля всесте с Дэем, чёрт бы их побрал, для которых автомобиль выступал символом начала чего-то нового. Для Веснински — его самостоятельной одиночной жизни и последующей связи с Экси, для Кевина — его побега в лучшую жизнь из гнезда к лисам, обретение свободы и защищённости. Для Жана же.. это было потерей. Вкусом горечи, разочарования и предательства, гвоздями вбитыми в самое сердце обреченностью и невозможностью спасения. ‎Моро мотает головой, сердито жует губы, выдыхая ‎сквозь стиснутые зубы и рукой впутываясь в кудрявые волосы на затылке, сжимая заземляюще, чтобы напомнить себе, где он находится. Лишним эмоциям волю давать ни при каких обстоятельствах нельзя было. Только жёсткий контроль и холодная расчётливость. Ворон медленно подходит к ряду железных белых полок, предпочитая теплую воду холодной, и хватает самую маленькую и недорогую бутылку, ощущающуюся как долгожданное спасение. Сжимает ее в руке, словно боясь, что она может в любой момент исчезнуть, перестань Жан обращать на нее внимание, и ставит ее на гладкую поверхность прилавка, с молчаливой отстраненностью придвигая ее ближе к кассиру. На переферии сознания внезапно мелькает мысль, что заявился сюда парень далеко в не самом презентабельном виде и это осознание холодным потом отдаётся в висках и липкой дрожью стекает по спине. Он не должен был. Не имел права забывать о предосторожности в угоду собственного комфорта. Его лицо, мелькающее на кричащих новостных заголовках и записях с прямых эфиров и всевозможных интервью, возникало с частотой завидной и едва-ли не превышающей самого Рико. И если бы его кто-то узнал, находящегося за несколько километров от места, где он обязан был находиться, в виде потрепанном настолько, что можно было бы предположить, что он сам недавно пережил нападение вампира, проблем бы у него было настолько много, что проще было бы сразу умереть, чем пытаться справляться с их последствиями. Моро прикрывает глаза, позволяя себе слабость в виде тонкого проблеска надежды, что, может быть, все обойдётся, никто его не признает, да и эта пожилая женщина не походит на человека, сильно интересующегося спортом и прокручивает эту мысль до тех пор, пока не находит ей ещё больше подтверждений и сам не начинает в неё верить. Вероятно, самовнушить это получается и самой вселенной, ибо когда продавщица поднимает на него незаинтересованный взгляд, а Моро в этот момент настолько отчаивается , что для успокоения начинает мысленно считать на французском, в нём кроме отторжения и легкой тени сомнений не мелькает и капли узнавания. И Слава Богу. ‎— У вас.. у вас всё хорошо? Вы просто.. неважно выглядите, — она неоднозначно взмахивает рукой возле своего лица и напряжённо поджимает губы. ‎— Да-а, — растягивает гласные нарочито, придавая голосу особую, присущую только Жану надменность и незаинтересованность, — более чем. Больше ничего не нужно, — он многозначительно кивает головой в сторону бутылки, мысленно умоляя, чтобы ненужных вопросов более не возникло. Наивно. ‎— Почему у вас кровь на лице? ‎Рука свободная и помещенная в карман штанов сжимается сама, непроизвольно, царапая короткими ногтями внутреннюю сторону ладони. Моро пропускает неровный выдох сквозь стиснутые зубы, голову слегка набок наклоняет и прищуривается с неодобрительным безразличием, зная, что с его ростом и внешностью он иногда мог выглядеть более превосходственно и авторитетно. ‎— Мне кажется, что вас это не касается. Я пришёл за водой, — недовольным ровным тоном тянет Жан, сбившись лишь не неровно скартавленной «р», и настойчиво пододвигая к застывшей женщине несколько монет. Терпение и нахваленная выдержка медленно стремились к нулю. ‎— Ага, вот все вы так делаете, а мне потом неделями перед полицейскими и детективами отчитываться да в новостях про маньяков читать? Нет уж, увольте. На вас кто-то поднял руку? Или это.. — почти шепчет, округляя глаза, словно разгадала теорию заговора, не иначе. Жан знает, что последует за этой фразой. И терпеть уже нет ни сил, ни желания. ‎— Бога ради, — почти шипит, сжимая губы в тонкую линию, — если вы прямо сейчас не продадите мне эту несчастную бутылку, я... ‎— Это угроза? А может, вы действительно какой-то маньяк, а? Убийца? Насильник? Вампир? Или.. ‎— Je te jure, salope, tu seras la première personne que je tuerai de mon propre chef, — гневно бубнит себе под нос француз, на вопросительно-пораженный взгляд лишь закатывая глаза и выдыхая нарочито громко, — вода. Просто.. продайте мне воду. ‎И в тон мешает столько напускной и искусственной вежливости, что самому тошно становится. Смотрит в эти пустые, ничего не соображающие глаза и, не выдержав, всё-таки тянет руку к бутылке, намереваясь просто молча забрать ее и уйти, чтобы не тратить ещё больше драгоценного времени, коего в его распоряжении и так практически не было. Да и выдержки с каждой секундой становилось все меньше, а чужое сердце билось все громче и громче из-за растущего страха и напряжения, так, что Моро приходилось лишь усерднее сжимать руки и тяжело сглатывать из-за сладковатого фантомного запаха. И когда подушечки пальцев почти соприкасаются с гладкой пластмассой, а у самого Моро на мгновение темнеет перед глазами из-за того, что при вынужденном наклоне шум быстро текущей по венам крови усиливается, его запястье внезапно перехватывают, уводя за спину, и чья-то рука ловко выхватывает бутылку прямо из под его ладони. Брюнет по инерции резко двигает локоть свободной руки назад, однако и его на удивление быстро ‎перехватывают, плотно прижимая к боку, так, что пошевелиться теперь особо не выходит, а при попытках вырватьться сам бок отдаёт острой болью. ‎— Прошу его простить, — мягко, наигранно, но от этого тона и голоса Жана почти передёргивает и желание вырваться увеличивается в стократном размере, потому что, боги. Кевин Дэй нашёлся даже здесь. С этой отвратительной манерной вежливостью. ‎Его, однако, кажется совсем ничего не смущает и, предугадывая последующие попытки Моро ему помешать, он уводит его от кассы в сторону и предупреждающе сжимает левое запястье, чтобы не возникал лишний раз. И его поведение совсем не вяжется с фальшивым обольщающим тоном, коим он продолжает любезничать с восхищенной продавщицей, —кажется, во время тренировки он неудачно упал и ударился головой. Ох, спорт это дело такое, сами понимаете. Я сопровожу его до больницы, не переживайте. ‎— Это-о.. мило с вашей стороны, а.. ‎— За воду заплачу, — он ободряюще подмигивает и протягивает ей купюру в трое больше положенной суммы, пока француза едва-ли не выворачивает с этого пораженного выражения лица. ‎Дэй не даёт возможности сказать что угодно еще, лишь молча проталкивает Жана вперед, продолжая придерживать его за локоть, только теперь параллельно с этим сжимая в этой же ладони емкость с водой, а второй рукой твердо сжимая его затылок, не давая возможности в случае чего резко убежать. Напоследок кидает какую-то фразу оставшейся позади женщине, но Жан в нее уже не вслушивается. Все ощущения концентрируются исключительно на тепле чужих ладоней и нервозности, угадывающейся в рваных вдохах и подрагивающих время от времени кончиках пальцев. Шансы избежать этого непрошенного внимания и вопросов стремительно близятся к нулю. У него самого, однако, вопросов возникает ничуть не меньше. ‎Тихий звук колокольчика за закрывшейся позади дверью ощущается как выстрел. Быстрый и чёткий, бьющий точно по цели. И чувство внутри возникает слишком вязкое, тяжелое, прямо как воздух в округе, влажный и обманчиво-теплый, удушающий почти, хотя Моро кажется, что ему и без этого кислорода катастрофически не хватает. А потом, вместе с его растерянностью что-то словно тихо щёлкает, и вся глубокая синяя вереница рваных грузных облаков взрывается в плаче, сплошной навесой обрушиваясь на сухой асфальт и заставляя резко выдохнуть от неожиданности, когда холодная дождевая вода грузно бьёт по коже, впитывается в тяжелеющую одежду и начинает стекать по смоляным запутанным прядям. Кевин рядом мешкается, растерянный такой внезапной сменой погоды, и ворон его замешательством пользуется не раздумывая, цепляясь за те драгоценные секунды, подаренные чужим ступором. Он резко высвобождает руку из ослабевшей хватки, успевая подхватить выпавшую из дрогнувших пальцев бутылку и так же быстро освобождает себя от ладони на затылке, подрываясь с места и срываясь вперед, игнорируя белые вспышки перед глазами из-за прострелившей его боли. Однако Дэй... действительно во многом его превосходил. Слишком во многом. А потому ему ничего не стоило прийти в себя так же быстро, как он позволил себе эту растерянность, и сократить возникшее между ними расстояние до минимума. Ведь даже вампиром Жан был неполноценным, а все касаемое его физической формы, силы и скорости было сугубо его личными усилиями, ибо его тёмная сущность преимуществ с этой стороны не имела совершенно. ‎Лис подскакивает быстро, резкостью компенсирует свою прежнюю потерянность, выворачивает жановские руки ему за спину, а второй ладонью обхватывает поперёк талии, вызывая болезненное шипение и более активные попытки вырваться из сильной хватки. ‎— М-фф-ф... Отпусти! ‎— И не подумаю. ‎— Merde, больно! ‎Моро машинально сгибается, стараясь успокоить вновь занывший ушиб, и глаза жмурит до дрожи длинных ресниц, потому что с Кевином играть и притворяться не хочется. С Кевином лживое «Я в порядке» никогда не имело цену. Тот выдох пропускает нервный и пальцы с бока послушно разжимает, перемещая их выше, чтобы неприятных ощущений больше не приносить. Пользуется положением француза, его временным расслаблением и проным отсутствием сопротивления и быстро тащит за собой, пока в глаза Жана не бросается припоркованный у обочины черный порше. Сомнений, что принадлежит этот красавец именно Дэю, не возникает: в следующее мгновение он быстро касается чего-то в своём кармане и автомобиль радостно пиликает, снимая блокировку с дверей. Либо наконец-то решился на покупку транспорта, ибо Эндрю с появлением Нила в его жизни явно куда менее благосклонно относился к извечному постороннему присутствию рядом, либо взял на временное пользование. ‎Только сейчас почему-то возникает вполне логичный вопрос: а какого чёрта Дэю от него надо вообще? Пришёл, увёл, так теперь ещё и помимо морального давления оказывает вполне ощутимое физическое, хотя Жан, вроде как, ничего ему не должен был, а отчитываться не обязан и подавно. Кевин же тем временем молча открыл переднюю дверь машины, молча кивая в ее сторону. ‎— Я с тобой никуда не поеду, — недовольно цедит Жан, ‎качая головой из стороны в сторону. Все его нутро противится возможным причинам и последствиям этого предстоящего разговора, если бывший ворон в самом деле надумал просто поговорить. Сейчас Моро меньше всего хотел бы видеть это лицо и слышать этот голос рядом с собой. ‎— Жан.. ‎— Кеви́н. Ты помнишь мое имя, я удивлен, — шипит, передразнивая, однако эффекта должного совершенно не вызывает. В глазах Кевина он выглядит, пожалуй, разве что как недовольный и загнанный в угол уличный кот, помятый и побитый, совершенно отвыкший от человеческий рук. Недалеко от правды, на самом деле. ‎— Давай ты.. просто по-хорошему сядешь и мы не будем тратить лишнее время. Жан, я просто хочу.. ‎— Я не хочу, — делает акцент на первом слове, всё-таки высвобождает одну из ладоней и упирается ей в крышу автомобиля, не позволяя запихнуть себя внутрь, — оставь меня в покое. ‎— Ты не в порядке. ‎— Поразительная наблюдательность, не знал, что она у тебя есть. ‎Кевин вздыхает тяжело, в глаза серые смотрит внимательно, игнорируя то, что вся одежда потяжелела и насквозь пропиталась дождевой водой, а лишняя влага неприятно стекала с волос и терялась в дрожащих ресницах, и взглядом изучающим по всему телу ведёт, словно уже знает больше, чем ему позволено. Намного больше. Наверняка подмечает и мертвенно-бледную кожу, ещё более светлую, чем обычно, и залегшие серые круги под глазами, и впитавшуюся в марлю и отдельные участки одежды кровь, и обкусанные светлые губы. Вероятно, сейчас в Жане абсолютно всё кричало о том, насколько он нездоров и изнеможён. ‎Наверное, стоило догадаться, что так просто Дэй его не оставит. Наверное, стоило хотя бы попытаться предпринять еще одну попытку побега. Наверное, но Моро настолько ушел в продумывание этого плана, что времени на реализацию попросту не хватило. В следующее мгновение Кевин вновь хватает его поперёк туловища, залезая в салон, и тянет его на себя, вынуждая потерять равновесие и упасть следом, спиной врезаясь в чужую грудную клетку. Жан сопротивляется, пытается вырваться, наотмашь бьет руками по воздуху, своими действиями ничего не добиваясь. Дверь захлопывают прямо перед его лицом, когда ворон плотно перехватывает его запястья, параллельно с этим блокируя двери и разом обрывая все возможные пути отступления. За сухость никто совершенно не беспокоится, проблема в виде промокших сидений в любом случае останется в ответственности Дэя. Сидеть так тесно и крайне неудобно, даже с учетом откинутого назад кресла, ноги Жана едва-ли умещаются в пространстве снизу и уровень дискомфорта и нервозности от этого значительно повышается. ‎— Какого черта ты.. отпусти! ‎— Даже не подумаю. Жан, — лис делает паузу, смотрит через переднее зеркало в глаза напряжённые, улавливая, как ореол их мимолётно отдает красным отблеском, — как давно? ‎Моро сглатывает тяжело, взгляд отводит, растущего давления не выдерживая, и голос снижает до напускного безразличия. Ровный тон всё равно сбивается на мелкую дрожь, которую замечает каждый из них, потому что других исходов дано не было. ‎— Как давно что? ‎— Как давно ты ел? Ты знаешь, про что я говорю. ‎— Я не.. ‎— Моро. ‎— Я не помню. Давно, наверное. Не имеет значения. ‎— Имеет. Иначе я бы не спрашивал. И что, хочешь сказать, ты совсем не хочешь? ‎— Не хочу что? ‎— Поесть Жан. Нормальную человеческую кровь. ‎— Какая разница? Ты и так знаешь ответ, для чего спрашиваешь? Поиздеваться хочешь? ‎— Возьми мою. ‎— Чего?... ‎— Я не собираюсь смотреть на то, как тебя медленно убивают, моря голодом, поэтому предлагаю помощь. Тебе нужно поесть, мы оба это знаем. ‎— Кеви́н. Нет. ‎— Я не спрашивал твоего мнения. ‎— А я не просил о твоей помощи. Я не буду этого делать. ‎— Хорошо.. ‎И прежде чем Жан успевает опомниться, Кевин плотнее сжимает сопротивляющегося парня, высвобождает одну из своих ладоней и одним движением уводит ее в сторону бардачка, где лезвием вверх лежит маленький перочинный нож. Острие мягко входит в кожу, вспарывая тонкую ткань одной продольной линией и металлический сладкий запах для чувствительного обостренного обоняния вампира растекается по всему салону густой негой. Лис лишь поджимает губы от болезненного ощущения, смотрит пару секунд на то, как густые красные капли стекают к запястям и возвращает руку вперёд, на уровень чужого лица. Как запретный плод. Такой желанный, такой нужный, но такой противоестественный, что вся его человеческая натура вопит о неправильности происходящего, в то время как зверь внутри умоляет взять то, что дают, избавиться от ужасного ноющего чувства голода и заглушить давящую пустоту в желудке. ‎Жан головой из стороны в сторону яростно мотает и губы сжимает до побеления, ощущая, как дёсна накрывает щекочущее чувство и наружу медленно прорезаются клыки. Серый оттенок глаз темнеет, приобретает более глубокий, насыщенный винный цвет, а в ушах стучит чужой громкий пульс и гул текущей по венам крови, слишком шумно, чтобы получалось игнорировать. Во рту начинает обильно скапливаться слюна. ‎— Раз не хочешь сам, мне придётся ‎сделать это за тебя. ‎Голос Кевина действует отрезвляюще, словно пощёчина, выводя из транса и ненадолго проясняя разум. Из последних сил Моро заставляет себя отвернуться, резко впечатывая локоть Кевину под ребра, однако тот, сгибаясь пополам, лишь сильнее жмёт вампира к себе, стискивая бок до боли настолько острой, что глаза непроизвольно расширяются и покрываются тонким стеклянным слоем слёз. Жан выдыхает прерывисто, губы дрожащие размыкает в тихом и болезненном: «твою.. мать», и замирает в таком положении, внезапно расплывшуюся картинку перед глазами, так же, как и утекший самоконтроль, стараясь вернуть в нормальное состояние. ‎А потом чувствует, как длинные пальцы ощутимо сдавливают щёки, губы накрывает мягкая ладонь, измазанная в бордовой жидкости и всё, абсолютно всё: и самоконтроль, и нормальное состояние, и сила воли срываются к чёрту. Потому что Жана здесь.. больше нет. Потому что голод всё-таки берёт верх. Он дрожит, словно в лихорадке, руку чужую, ту самую, в своих двух обнимает, глаза бездумные карминовые устало закрывая и пьёт, быстро, жадно, вдавливает клыки в кожу, разрывая мягкий покров сильнее и позволяя теплу заполонить рот и стечь по горлу в организм, получая долгожданную возможность утолить жажду. На язык оно ложится желанным источником эндорфина, накрывающим сильнее психотропных веществ, так, что все тормоза срывает напрочь. Сладкий металлический вкус сейчас воспринимается самым нужным, самым лучшим и самым сто́ящим и ценным в его жизни, его с упоением вбирают языком, чтобы ничего не пропало напрасно, однако кровь всё равно просачивается сквозь, пачкает губы, руки и одежду, стекает по подбородку, утопая где-то во впадинке меж ключицами. Приятное чувство сытости наполняет до краёв, разливаясь по всему телу, но останавливаться не выходит, просто потому что дорвался, потому что для Жана это точка невозврата, достигшая своего апогея, рецидив, как после долгого воздержания от накротиков, а после принятия удвоенной дозы. Ладонь Кевина мелко трясется и бледнеет в его хватке, ощутимо холодея в собственных потеплевших пальцах. Сам Дэй тоже ощутимо притихает, голову на жановское плечо кладёт и свободной рукой чужую поглаживает, мягко, ненавязчиво, словно не до конца понимает, чего могут стоить его действия. О, нет, он прекрасно понимает. Именно поэтому продолжает оставаться на своём месте, горячим замедлившимся дыханием опаляя шею и тихими вдохами вбирая в себя легкий аромат дождя, персика и хвои. ‎Жан почти мурчит от удовольствия, в самом деле сильнее походя на большого голодного кота, нежели на опасного вампира. Кевин не задумывается о том, сколько секунд или минут успело пройти, а в голове мелькает лишь вопрос, сколько времени его должны были так изводить, чтобы ворон оказался настолько голодным. А ещё, отчего вдруг тело занемело, отказываясь нормально двигаться, а разум поплыл, концентрируясь лишь на прикосновениях чужих губ к ладони. Дэй зовет его, тихо, почти беззвучно, поражаясь, насколько сильно просел голос за такой короткий промежуток и прижимается сильнее, потому что по организму внезапно проходит озноб, и холод накрывает все мышцы, заставляя тянуться ближе к теплой спине. Жан, ожидаемо, никак не реагирует. Ни на вторую попытку, ни на третью не подает ни единой реакции. Кевин воздух сквозь стиснутые зубы пропускает нервно, рукой вяло к чужому предплечью тянется и сжимает с поубавившейся силой, надеясь, что так привлечь внимание вампира будет проще. ‎— Эй.. Жан. Заканчивай, мне что-то.. — не договаривает, потому что описать свое состояние сейчас крайне сложно, смотрит через лобовое стекло на бездумный потемневший взгляд и головой слабо качает из стороны в сторону. Страха перед ним он отчего-то совсем не испытывает, хотя, правды ради, в случае чего сопротивляться ему не смог бы. ‎А потом, неожиданно даже для самого себя, Дэй слегка отодвиигает верхнюю часть одежды и больно кусает его за надплечье, оставляя след от зубов и багровеющее темное пятно. Жан вздрагивает от неожиданности, ладонь из хватки выпуская, губы облизывает непонимающе и в глаза помутневшие изумрудные смотрит с такой растерянностью, что Дэй едва сдерживает себя от того, чтобы улыбнуться. И глаза у Жана чистые, серые, темнеющие по краям и стекающие в лунную капельку позади расширенного зрачка. Красивые. ‎— Что ты.. — голос хрипит, приобретая еще более выраженный акцент, чем был до этого. Лис пожимает плечами расслабленно. ‎— Извини. Надо мне было как-то привлечь твое внимание, — выдыхает тихо, руку ладонью вверх на колени Моро умещает и обнимает снова, щёку укладывая на то же место, что и до этого, — давай.. посидим так. Немного. ‎И Жан не найдёт в себе ни сил, ни желания ему отказать, лишь молча придвинится ближе, устало прикрывая глаза и позволяя сонливости взять контроль над уставшим сознанием. Конечно, проблемы от этого никуда не денутся. Конечно, нужда поговорить и обсудить, что конкретно происходит в их взаимоотношениях, встанет как никогда остро, не давая возможности избежать этой необходимости. ‎Конечно, ни о каком чистом и светлом будущем в ближайшее время и речи не шло, даже если темную дождливую свору тучь удалось на время прояснить. Просто теперь станет чуточку легче, потому что избегать друг-друга более не придётся, а данная встреча из единичного экземпляра перейдет в спокойное постоянство. Они обязательно разберутся со всем, когда, проснувшись, давление окружающего мира будут плотно сдерживать двери Кевинского автомобиля, не позволяющие ему просочиться внутрь. Они поговорят. Обязательно поговорят, как только Жан поможет обработать ему руку и бережно обмотает ее остатками найденных бинтов. Как только Кевин довезет его до Эбби с просьбой осмотреть повреждения у рёбер. Как только дышать станет чуточку легче и жить на грамм проще. ‎Дождь за стеклами притих, уступая место вечернему безмолвию. Тихому, легкому, успокаивающему. Бури больше не было. Утопающие нашли в себе силы спастись самостоятельно, вдвоем, и никогда больше они не позволят друг-другу утонуть. Потому что теперь рядом никого больше не нужно. Потому что свою точку опоры каждый из них уже обрёл. ‎