Here in the snow, in the ash, we are pure// Здесь, в снегу, в пепле, мы чисты.

О, любить то, что прекрасно, но недолговечно!

Какая непростая задача.

«Снежные гуси» Мэри Оливер

Осень упаковывает последние слабые лучи тёплого солнца в свои сумки и покидает Хокинс, перебросив через плечо шлейф холодного ветра, а деревья стоят голые и дрожащие, как новорождённые или, может быть, как скелеты. Первого декабря Майк просыпается от того, что за окном его спальни торжественно кружится первый снег. Здесь, в темноте, страх подкрадывается к углам его кровати, просачивается сквозь простыни в его разум. Он думает о мистере Кларке, как он сидел там, смотря на них поверх очков, сгорбившись над раскладным пластиковым столиком, общаясь с группой школьников, насквозь протыкая ручкой бумажную тарелку и рассказывая им о параллельных измерениях. Современный Аристотель в вязаном джемпере. Затем он вспоминает о мужчинах, которые поднимали пропитанное водой, набитое ватой поддельное тело Уилла из карьера, блестящее и гладкое в полумраке. Как он сразу понял, что это всё было неправильно, неправильно, неправильно. Как днём позже он стоял на краю обрыва, бросая камешки в воду, и слышал отдалённый скрип качелей на детской площадке, заглушаемый завыванием ветра и криками Дастина. Бедный старина Дастин, всё ещё беззубый, все ещё неустанно оптимистичен. Он назвал это чудом, когда они везли свои велосипеды обратно домой, и правда, это было чудо. Если бы Оди забрела в другую часть леса, если бы она не услышала их крики, если бы нашла их хоть на секунду позже, Майк бы умер, и умер и ещё раз умер, упал и разбился о скалы, пока какому-нибудь невезучему полицейскому не пришлось бы приехать и забрать его тоже, пока все бы не заговорили о двух маленьких мальчиках, которые не побоялись нырнуть в пустоту и вынырнули с лёгкими, полными солёной воды. Иногда ему снится, как Хоппер хмурится, стоя в дверном проёме дома Уилеров, и как меняется в лице его мать, когда узнаёт, как она задохнётся, прикрывая рот ладонью, как побелеют костяшки пальцев Нэнси, сжимая подол её платья, когда она, заикаясь, произнесёт надгробную речь, как Лукас и Дастин стоят у открытой могилы второй раз за несколько недель, как его отец нависает над его новым надгробием говорит: — Теперь ты видишь, что происходит, Майк? Было бы им тогда лучше? Как заголовки об ужасной, обыденной трагедии, как истории о привидениях, как притчи для будущих поколений глупых детей, подначивающих друг друга прыгнуть? Всегда Байерс и Уилер то, Байерс и Уилер это. Лучше не надо, пусть лучше сейчас наступит конец света. Лучше пусть они все умрут своей собственной, одинокой смертью, один за другим, как будто их вычёркивают из списка. Море ужаса всегда то прибывает, то отступает, поэтому нужно научиться плавать, а если тёплые объятия сна не приходят, то нужно набраться смелости и проснуться. Итак, Майк включает свет и смотрит на тикающий будильник. Только что было 4:56, — любезно сообщают ему светящиеся красным цифры. Скрип половиц сильнее в это время года, когда холод проникает сквозь щели в штукатурке, — обнаруживает он, спускаясь вниз по лестнице мимо слабых звуков классической музыки, доносящихся из комнаты Нэнси, попадая на кухню, где он может подтянуться, сесть на столешницу и смотреть на полоску золотого света, проникающего из-под двери подвала, словно оазис в пустыне — всегда такой отчаянно манящий и всегда такой недосягаемый — держа в руках стакан воды, пока все капли конденсата не растают и не скатятся по его пальцам, пока он не услышит, как первые птицы начинают щебетать свои утренние песни и он не сможет забыть, что привело его сюда, на его собственную кухню. Через окно в задней двери он видит затылок Джонатана, выглядывающий из-за плетёного кресла на веранде, отправляя тонкие струйки дыма в предрассветное небо. Майк задаётся вопросом, умеет ли хоть кто-то в этом доме спать. Он думает о дымовых сигналах, которые апачи использовали чтобы передать друг другу сообщения на большие расстояния. Эти, должно быть, для Нэнси, она всё ещё наверху, в своей комнате. Как жаль, что Бетховен, похоже, забрал её в крепкие объятия и единственный, кто может ответить на сигнал бедствия — это Майк. Дверь скрипит, когда он толкает её. — Привет. — О, э-э… Привет, Майк, — Джонатан кашляет. В такой момент он выглядит намного старше своих лет, куря старые обычные никотиновые сигареты, закутавшись в толстый вязаный шарф и чем-то, что, кажется, было одним из старых вельветовых пальто Хоппера, с тенями под глазами. Тревожные морщинки и тёмные круги под глазами, видимо, стали последней местной модой, теперь они есть у каждого. Он неопределённо машет рукой в сторону другого, незанятого стула, Майк воспринимает это как приглашение. — Знаешь, Нэнси говорит, это убьёт тебя, — говорит он и между бровями Джонатана образуется небольшая морщинка. — Хм, я называю это страховкой: если одна из них убьёт меня раньше, чем это сделает демогоргон, я думаю, я сделаю только лучше для себя. — Как мрачно. — Разве в наше время не всё так? — говорит Джонатан, стряхивая пепел на лист, балансирующий на подлокотнике кресла, добросовестно исполняющий роль импровизированной пепельницы. Они сидят в холоде, в тишине, долго смотря, как падает снег. Майк шаркает ногой в носке по полу крыльца, чувствуя каждый выступ на деревянной поверхности как удар по нервной системе, Джонатан зажигает другую сигарету и затягивается до тех пор, пока не начинает задыхаться и ему не приходится с силой выдохнуть. Майк вздыхает. — Как Оди? Мне кажется, что я не вижу её в последнее время, а когда вижу, она смотрит на меня так, будто ей меня жаль или что-то в этом роде, я просто… я не знаю. — Ну, тебе не приходило в голову, что, возможно, ты сам давал ей повод для сожалений, Майк? Кроме того, бывают и худшие взгляды, и после всего, что произошло, тебе следует считать себя счастливчиком, потому что у неё не идёт кровь из носа, когда она смотрит на тебя. — Он делает ещё одну глубокую затяжку, — Это касается и Уилла тоже, знаешь ли, но это совсем другая… история, как говорится. Оди… Сейчас она в порядке, она сильная, мама учит её вязать, так что в хижине теперь полно пряжи. Майк фыркает от смеха. — На самом деле это она мне сделала, — Джонатан поправляет шарф на шее — это громоздкая, уродливая старая вещь лесного зелёного цвета, с множеством странных дырочек и с рядом оранжевых помпонов, пришитых снизу. И всё же он может представить Оди, нахмурившую брови и высунувшую язык между зубами, аккуратно наматывающую петли пряжи на спицу, заботясь о брате больше всего на свете. Он задаётся вопросом, связала ли она что-то для Уилла, и свяжет ли она когда-нибудь что-нибудь для него. В любом случае, он этого не заслуживает. Первые молочные лучи утреннего света начали пробиваться сквозь кроны деревьев и лужайка и живые изгороди Уилеров пропали под толстым белым снежным одеялом. Белка пискнула и сорвалась с места, перепрыгивая с ветки на ветку по голым деревьям. Майк видит, как изо рта у него вырываются тёплые облачками пара и понимает, что уже давно дрожит. Может быть, час, может быть, год, а может быть, думает он, он никогда не переставал с той ночи, когда стоял под мерцающим светом гаража и смотрел, как Уилл едет на велосипеде по улице во тьму. — Прости, я был таким идиотом в Леноре, и до этого тоже, конечно, — он слышит, как кто-то суетится на кухне: включает воду, открывает шкафы и стучит кастрюлями и сковородками друг о друга. Несмотря ни на что, день начался. — Я просто хочу быть хорошим другом. Джонатан тушит сигарету и бросает свой маленький листочек, полный пепла, в живую изгородь: — Хорошо. Тогда будь им. — говорит он и взъерошивает волосы Майка, когда проходит обратно в дом. Белка на дереве с любопытством склоняет голову набок, словно говоря: — Ты будешь, Майк? Правда будешь? ☆ Уилл, добрый и проницательный как всегда, должен был сразу заметить это странное, меланхоличное настроение, в котором пребывает Майк, потому что едва ежедневная какофония звона столовых приборов и перекрывающих друг друга голосов успела утихнуть, как он уже схватил рукой запястье Майка и, засунув их куртки подмышку, вытащил его за дверь, на мороз. — Теперь всё выглядит таким чистым, правда? Это место даже не похоже на Хокинс, — говорит Уилл, слегка запыхавшийся и полный благоговения, когда они едут на своих велосипедах вниз по Мейпл-стрит, оставляя длинные тёмные линии на снегу. Словно графит на красивой, плотной бумаге, которую Уилл использует для своих набросков. Майк смеётся: — Подожди, пока собаки начнут мочиться на него. Уилл не отвечает. Его глаза закрыты, а голова запрокинута назад, от ледяного ветра у него краснеет нос, а на щеках появляются маленькие розовые пятнышки. Майк никогда не понимал, почему девушки так одержимы стоянием перед зеркалом и втиранием красноватого порошка в лица, по его мнению, это не делает их симпатичными, это заставляет их выглядеть так, будто они слишком долго оставались на солнце и забыли нанести солнцезащитный крем. И всё-таки, есть что-то завораживающее в том, чтобы видеть его таким, раскрасневшимся и растрёпанным, в длинном, непрерывном потоке света, растворяющемся в ослепительной белизне вокруг. Уилл открывает глаза и улыбается ему, он выглядит как картина, как прекрасный незнакомец и его лучший друг в одном лице, казалось, что вся ужасающая необъятность каждой вращающейся эмоции, удерживаемая между рёбрами Майка, воплощённая в одном мгновении радости. Велосипед Майка скользит по замёрзшей луже и резко сворачивает с дороги, пока он пытается восстановить равновесие. Уилл смеётся над ним всю дорогу, немного отставая от него. — Не умирай, Майк! Ещё не Рождество, — кричит он. В больнице они находят Лукаса, развалившегося на своем обычном месте возле кровати Макс, круговыми движениями нежно поглаживающего тыльную сторону её ладони и Майк легко может представить его как верного рыцаря, покорно охраняющего постель принцессы, бесконечно терпеливый и вечно преданный. От этого что-то сжимается у него внутри. Он кивает им в знак приветствия, когда они входят и стряхивают снег с обуви, за заднем плане мелодично напевает Кейт Буш. Наверное, настоящее испытание любви — это готовность часами слушать одну и ту же песню на повторе, надеясь, что где-то внутри, в неизведанных долинах разума его возлюбленная сможет услышать мелодию, ухватиться за неё её и узнать, что на поверхности её ждёт кто-то, кто поможет ей вернуться. Они перестали спрашивать о новостях примерно через месяц после того, как это произошло, всегда было одно и то же, всегда одно и то же перечисление терминов на медицинском жаргоне, всегда — «Жизненные показатели стабильны, но мозговая активность отсутствует, никакого прогресса, маленький шанс на восстановление. Проснётся ли она? Мы не знаем, мы не знаем, мы не знаем». Лукас заставил Мюррея принести ему все медицинские книги о повреждениях мозга и коме, которые он сможет найти, и продирался сквозь каждую из них, от корки до корки, как будто в те несколько часов, которые он не проводит здесь, в отделении интенсивной терапии, он может самостоятельно изучить всю нейробиологию и вылечить Макс. Дастин говорит, что либо однажды из него выйдет чертовски хороший доктор, либо он сойдёт с ума ещё до выпуска. Лукас говорит: «Кому вообще нужно здравомыслие? Я и так схожу с ума, если это хоть как-то поможет ей, то какая разница?» Это и есть любовь? Охотно сойти с ума друг для друга? Если это так, то Майк уже проходил через это — и что хорошего из этого вышло? Сейчас, в больнице, кардиомонитор Макс ритмично пищит, маленькая зелёная линия поднимается и опускается, вверх и вниз, как крошечные волны. Уилл успокаивающе положил руку на плечо Лукаса. Его лицо утратило теплоту и яркость с тех пор, как они вошли через главный вход и здесь, под флуоресцентным белым светом, он выглядит почти таким же бледным и холодным, как Макс, лежащая в своей больничной сорочке, даже её волосы выглядят поблёкшими, почти безжизненными. Он помнит, какой она была летом до смерти Билли. Непрекращающийся поток звуков и движений. Как она всегда громко и заливисто смеялась, от души и без стеснения, бросаясь то туда, то сюда красной вспышкой, всегда куда-то бегущая и что-то делающая, обычно она тыкала Майка пальцем под рёбра или высовывала язык, когда уходила. Он помнит, как Лукас смотрел на неё с таким восхищением, будто смотрел на большой пылающий костёр, словно она спустилась с небес и он не может поверить, что ему досталось такое счастье. Это странно, пугающе, видеть её здесь лежащую так неподвижно. Год назад он без угрызений совести назвал бы её самым раздражающим человеком из всех, кого он знает, но теперь он чувствует, что ему нужно сдерживать себя, чтобы не протянуть руку и не начать трясти её, пока она не проснётся, не ударит его кулаком в плечо и не назовёт придурком. Оди и Дастин появляются через полтора часа, заступая на свою смену в соответствии с негласным расписанием, которое они выработали, чтобы приходить в разное время и не давать Лукасу надолго оставаться одному. Дастин приглушённо шепчет: «Привет», и крепко и долго обнимает каждого из них так, будто пытается снять печаль одной лишь силой воли. Кривоватая маленькая лиловая шапочка, украшенная очень большим жёлтым помпоном балансирует на его макушке. — Классная шапка, чувак, — говорит Лукас, и в его голосе слышится лёгкая истерика. — Спасибо! У неё получается всё лучше и лучше, не правда ли? Она даже помпон пришила. — он кивает в сторону Оди и натягивает шапку на свои кудрявые волосы. Похоже, она немного маловата для его головы, поэтому постоянно задирается и торчит, как будто пытается сбежать. Значит, Майк последний, кто узнал о вязании. — Я думаю, твоя голова больше моей, Дастин, — говорит она, глаза широко открыты и абсолютно серьёзны, — когда я её надела, мне подошло, но ты выглядишь как гном, большой гном. С тех пор как он в последний раз видел её, её волосы отросли. Тогда Уилл сказал, что она выглядит как гигантский пушистый киви и она в отместку заставила газировку взорваться прямо перед его лицом, сейчас Нэнси утверждает, что она выглядит как Хелен Слейтер в роли Билли Джин. Лукас смеётся, и как же удивительно, что кто-то может смеяться в таком месте, как это, при таких ужасных обстоятельствах. Но Оди, с её безжалостной, стойкой добротой, всё равно вытаскивает их всех из этого. Уилл встречает взгляд Майка в другом конце комнаты и он улыбается, снова, и ему приходит в голову, что, возможно, ещё есть место для радости, как маленькие лучики золотого света, мерцающей в такие моменты, когда они все в переполненной комнате, вместе, смеются, не замечают всю эту боль и смерть, и страх. — Ты тоже знал о вязании? — спрашивает он Уилла, когда они отцепляют свои велосипеды от парковки. Уилл бросает на него взгляд через плечо: — Ты не знал? Это всё, о чём она говорит с августа — не считая всего, что связано с Векной. — Никто не рассказал мне, — говорит Майк и сам знает, что звучит как капризный ребёнок. Дело не в вязании, по крайней мере, не только в нём. Дело в том, как медсёстры вынуждены будить Лукаса каждую ночь, когда часы посещения заканчиваются, в том, как Дастин ходит с разбитой губой и подбитым глазом как с медалями за доблесть и больше никогда не улыбается, в том, как в августе Оди взяла его руки в свои и сказала, чтобы он перестал намеренно грустить и выяснить, чего он на самом деле хочет, как будто он сам не знал, как будто они все не знали. В том, что он чувствует, что сейчас Уилл ещё дальше от него, чем был, когда жил в Калифорнии, в том, что он продолжает узнавать о них из вторых рук, как будто никому никогда не приходило в голову, что ему тоже может быть интересно, как будто год назад он не был бы первым, кто узнал бы. — Ты — сердце, Майк, — сказал Уилл в фургоне на федеральной трассе где-то между Ютой и Невадой. — Ты — сердце. Наверное, «аппендикс» было бы более точным определением. — О, перестань дуться, Майк, я уверен, она просто забыла сказать тебе. — Цепь велосипеда Уилла гремит, когда он толкает его по тротуару. Снег уже превращается в коричневую грязную слякоть на дорогах. Если в ближайшее время снег не пойдёт снова, то к полудню от него почти ничего не останется. — Кроме того, — он продолжает, — она твоя девушка, если бы ты спрашивал её о чём-то и на самом деле разговаривал с ней, ты бы уже знал. Майк задумывается, не отголосок ли это старого разговора между Уиллом и Оди, он знает, что у них есть эта странная штука с телепатической связью близнецов, но ему никогда не приходило в голову, что они могут говорить о нём когда его нет рядом, что сейчас происходит довольно часто. Тем не менее. — Я не дуюсь, — говорит он, и Уилл ухмыляется. — Эй! Я не дуюсь! И в любом случае, она больше не моя девушка. Это заставляет Уилла замереть на месте, колёса со скрежетом тормозят, останавливаясь напротив Bradley’s Big Buy, где измотанная пожилая женщина, нагруженная пакетами с продуктами едва не сбивает его своей тележкой для покупок. — Что? С каких пор? — говорит он, когда Майк за локоть оттаскивает его в сторону, — Оди не говорила мне об этом. О, так они говорили о Майке. Уилл вырывает руку из хватки Майка и он пытается не чувствовать себя слишком уязвлённым из-за этого. Было время, когда они ходили, держась за руки, не обращая на это внимания, а теперь даже малейшее прикосновение заставляет Уилла отшатнуться. Ему нужно как-то это исправить. — Подожди, поэтому ты в плохом настроении? — Что? Нет! Я не в плохом настроении… — начинает Майк, но его сразу перебивают. — Да, так и есть! Ты такой мрачный! — говорит Уилл и это правда, потому что он всегда прав, когда это касается Майка и его странных, бурных перепадов настроения. — Как бы то ни было, это не из-за этого. Она рассталась со мной около двух месяцев назад. Уилл недоверчиво смотрит на него, как будто в его голове крутятся миллион вопросов и он не может решить, с какого начать. Майку приходит в голову, что, возможно, вести этот разговор под навесом Крупной покупки может быть не лучшей идеей. — Поехали, — ворчит он, закидывая ногу на велосипед. — Майк, подожди! Куда мы направляемся? — Куда угодно! В итоге «куда угодно» оказывается карьером Сеттлера после того, как Майк пять минут спустя понимает: мысль рассказать Уиллу о расставании, о письмах и пропущеннных телефонных звонках, о чёрной дыре, которая открылась под его кроватью и угрожает поглотить его полностью каждый раз, когда он начнёт слишком много об этом думать — всё это заставляет его хотеть спрыгнуть с ближайшего обрыва и в этот раз довести дело до конца. А в Хокинсе такой обрыв только один, так что… Уилл догадывается об этом, когда они спускаются с холма мимо старого дома Байерсов, но какой бы обеспокоенный взгляд он ни бросал на Майка, он остается незамеченным. Карьер сейчас выглядит иначе, чем тогда. В последние годы правительство оградило его высоким сетчатым забором по периметру и, для пущей важности, развесило, наверное, не менее двадцати знаков «Опасно!». Сквозь металл теперь сложно увидеть воду, но снег здесь чистый и нетронутый, мерцает под слабым зимним солнцем. Их велосипеды с грохотом падают в снег, и Майк опускается на корточки, чтобы сесть, прижавшись спиной к забору и вздыхает, опуская руки вдоль тела в снег, пока холод не коснётся кончиков пальцев и они не начнут болеть. — Майк, прекрати, — говорит Уилл, продолжая стоять возле велосипедов и обхватив себя руками, смотря на Майка так, будто боится, что тот может сделать что-то глупое, например убежать в лес или начать перелезать через ограждения. — Ты обморозишь себе всё. Может быть, он бы начал перелезать через ограждения, если бы здесь не было Уилла, если бы его руки так не замёрзли. Майк закрывает глаза и опирается затылком на ограждение: — Оди понравилась твоя картина, она сказала, что это великолепно, — говорит он. — Хотя она никогда раньше её не видела, честно говоря, я не думаю, что она вообще знает, кто такие паладины. — Майк… — Почему ты солгал? Он может услышать приглушённые шаги Уилла, когда тот подходит ближе и со вздохом опускается рядом с ним. — Знаешь, Дастин рассказал мне, — бормочет Уилл, слегка стуча зубами. — О том, что когда ты прыгнул, Трой заставил тебя сделать это, но ты даже не задумался, что, если бы Оди не спасла тебя, ты был бы мёртв. Почему ты прыгнул, Майк? — он спрашивает так, словно их ответы синонимичны. Шах и мат. — Это было божественное чудо, — сказал Дастин в тот день, тяжело дыша и улыбаясь Оди. Майк нахмурился: — Ты же не веришь в Бога. — Нет, но я верю в Оди, — сказал он так, будто это одно и то же. И, может быть, в этом и проблема, может быть, скептицизм заложен в ДНК на генетическом уровне так же, как и густые тёмные волосы, длинные конечности и квадратная челюсть. Может быть, Холли повезёт больше, она родилась блондинкой с мягкими чертами лица, может быть, семейное проклятие не коснётся её, может быть, она никогда не почувствует, что слово из шести букв застряло где-то у неё в горле, невыразимое и неподатливое. — Третий раз — счастливый, — всегда говорил их папа, когда она сворачивалась калачиком у него на коленях, но не настолько близко, чтобы можно было дать её презумпцию невиновности. — Третий раз — счастливый. Однако, если он во что-то и верил, так это в Уилла. Уилл, пятилетний, улыбается, а его руки и волосы перепачканы краской, Уилл, двенадцатилетний, его отсутствие и зияющая пустота, которую он оставил после себя, когда его забрали, это было всё равно, что оступиться на лестнице и почувствовать, как у тебя сводит желудок, Уилл, одержимый, но добрый до глубины души, несмотря на тьму. Теперь Уилл всегда будет немного недосягаем. Открыв глаза, всего в нескольких дюймах от себя он видит лицо Уилла, обдувающего щёку Майка облачками тёплого воздуха и глядящего на него, склонив голову набок, словно смотрел сквозь него. Майк, оказавшись в эпицентре бури и наблюдая за происходящим изнутри, задаётся вопросом, что же он видит. — Уилл? — Да, Майк? — Могу я просто… Могу я попробовать кое-что? Уилл улыбается ему — едва заметная улыбка, которая больше отражается в его глазах, чем где-либо ещё: — Твой ход, — говорит он, и Майк целует его. Один раз, потом второй, быстро и с плотно сжатыми губами, губы Уилла тёплые и потрескавшиеся от холода, и на вкус он ни на что не похож, но Майк клянётся, что чувствует трепет ресниц на своей щеке, когда целует его в третий раз. Есть что-то болезненно-реальное в этом всём, в том, что он может почувствовать давление сетки-рабицы на своей спине сквозь куртку, как снег начал таять, пропитывая его джинсы и он почти не чувствует свой нос, как челюсть Уилла сжимается под ладонью Майка. Нет ни липкого, пластичного блеска для губ, стекающего по подбородку, ни Мадонны, играющей на заднем плане, ни ожиданий, ни страха, только Уилл, Уилл, Уилл. Он думает, что именно так это и должно ощущаться. — Что ж, это было мило, — говорит Уилл, отстраняясь, а Майк опускает голову на его плечо и согласно мычит. Здесь, на краю карьера, Майк падает во второй раз. ☆ Они не говорят об этом. Ни в этот день, ни на следующий, ни после него. Но какая-то великая сила притяжения продолжает тянуть их друг к другу снова и снова, неделя за неделей, и каждый раз, когда это происходит, каждый раз, когда Майк пробирается в подвал, каждый раз, когда мизинец Уилла зацепляется за его под обеденным столом, каждый раз, когда они целуются в каком-нибудь тёмном уголке, страстно и с приоткрытыми губами, Майк чувствует это ужасное надвигающееся ощущение неизбежности, как будто в один из этих дней он может проснуться в июне в холодном поту, а Уилл всё ещё будет в Калифорнии, в ожидании звонка, который так и не раздастся. И Майк ожидает, что эта ужасная, неестественная неловкость, которая висела над ними большую часть года, просочится обратно как плесень, безжалостная, неумолимая. И всё же, несмотря ни на что, этого не происходит. Пятнадцатого декабря мама Майка затаскивает его в ванную, набрасывает старую скатерть ему на плечи и сажает на кухонный стул напротив зеркала. — Время пришло, — говорит она когда первая прядь волос падает ему на колени. Солнце едва опустилось за горизонт и лишило небо красок, оставляя его тусклым, грифельно-серым. Гэри, синоптик, обещает, что сегодняшней ночью выпадет больше снега, по крайней мере фут. Тёплый жёлтый свет ламп окутывает его странным ностальгическим сиянием. В зеркале его лицо расплывается по краям, ему может быть 11, 16, 23 года одновременно и он сидит на этом самом стуле, позволяя своей маме стричь его волосы, потому что он никогда не перерастет страх перед парикмахером. Кто-то стучит в дверь, и Уилл засовывает свою голову как сурикат: — О… эм, извините, — говорит он, входя, — я собирался почистить зубы, если вы не против. — Конечно, дорогой, давай, — кивает мама Майка, — чем больше, тем веселее, правильно? Итак, Уилл сидит, примостившись на краю ванны, смотря, как она двигает его голову из стороны в сторону, слушая, как ножницы щёлкают, щёлкают, щёлкают, и как маленькие пряди тёмных волос разлетаются в разные стороны как конфетти. Их взгляды встречаются в зеркале, когда он встаёт, чтобы сплюнуть в раковину, и Майк замечает белое пятнышко в уголке его рта. При виде этого что-то горячее сжимается под его кожей и только когда Уилл уходит и дверь за ним закрывается с тихим щелчком, Майк понимает, что слышит только стук собственного сердца в ушах. ☆ Пять месяцев назад, до Калифорнии, до того, как всё полетело к чертям, Майк проиграл битву характеров и позвонил Лукасу по рации посреди ночи. — Мне нужна твоя помощь, — сказал он, — но ты должен пообещать не задавать никаких вопросов, хорошо? — и, должно быть, в его тоне было достаточно отчаяния, чтобы Лукас просто повесил трубку и появился на лужайке Уилеров с лопатой в руке буквально через пятнадцать минут, словно по волшебству, словно ангел-хранитель. — Так… кого мы хороним? — спросил он. Майк тяжело выдохнул: — Меня. Лукас кивнув, сказал: — Ладно, тогда пошли, — и тронулся в путь к опушке леса не говоря ни слова. Тогда Майку вспомнилось, что каким-то чудом за свою жизнь он каким-то образом окружил себя, должно быть, самыми добрыми людьми в мире, и среди нет никого, кому бы он мог доверить такое глубоко пугающее дело, как это, кроме Лукаса с его бесконечным, спокойным присутствием. Они нашли место примерно в двадцати ярдах от опушки, там было ещё довольно тепло в это время года, и кузнечики ещё не спрятали свои крошечные трубы, и их весёлая, пронзительная песня ещё продолжала звучать в траве. Лукас в основном занимался раскопками, пока Майк ёрзал, теребя свёрток, спрятанный у него в кармане и смотря на звёзды сквозь кроны деревьев. — Как ты думаешь, в Калифорнии такие же звёзды? — спросил он. — Почему бы тебе не спросить его и не выяснить? — Лукас фыркнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Сова уныло ухнула где-то рядом. — Я не могу, у меня всегда получается неправильно, — сказал Майк, вытаскивая стопку писем из кармана и бесцеремонно бросая их в яму. — Подожди, они испортятся, если ты их так закопаешь. — В этом и смысл. Лукас покачал головой и одним плавным движением стянул свою толстовку: — Нет, чувак. — сказал он, — Смотри, ты хочешь похоронить себя? Прекрасно, но у тебя должен быть какой-то способ выкарабкаться обратно. — он осторожно завернул письма в толстовку, прежде, чем бросить их в грязь. — Хорошо? — Хорошо, — сказал Майк, побеждённый, и помог ему засыпать яму землёй. — Он так никогда и не сказал «спасибо» впоследствии, но думал об этом так часто, что это почти превратилось в молитву — прости, Оди, прости, Дастин, прости, Макс, спасибо, Лукас, спасибо, Лукас, спасибо, Лукас… (Молитва Уиллу — это молитва о желании, а не о раскаянии, так что она остаётся невысказанной.) ☆ В подвале горит тусклый свет. — Мне нравится, — говорит Уилл, нежно проводя умелыми пальцами по кончикам волос Майка. — Теперь ты больше похож на себя. И, возможно, это не имеет значения, что он не имеет ни малейшего понятия, кто это, если Уилл знает, возможно, он будет достаточно любезен и расскажет ему. Диван слева пуст. Джонатан, должно быть, поднялся наверх, чтобы постоять под дверью Нэнси как одинокий призрак или вышел на заднее крыльцо, чтобы покурить. Здесь только Уилл и Майк, которые теснятся под старым затхлым пледом на запасном матрасе. Их колени соприкасаются под одеялом и он думает, что это и рука в его волосах — единственное, что удерживает его на плаву. Иногда, когда он не может уснуть, он думает о том, как на самом деле мала их планета, и о том, что с таким же успехом он мог бы лежать лицом вверх на облатке для причастия, парящей в бескрайнем космосе, и это принесло бы ему больше пользы, чем сейчас, когда в любую секунду власть имущие могут приказать, чтобы всё закончилось так же внезапно, как и началось. На самом деле, иногда он думает, что лучше бы он не уделял столько внимания урокам мистера Кларка, к чёрту оценки. Когда они целуются в этот раз, это напоминает о доме. Сон приходит к ним, когда они лежат вот так, свернувшись калачиком, как пара скобок вокруг неразрешимого уравнения. Утром Оди появляется на его пороге с массивным растением в горшке в руках и большой пушистой шапкой на голове. — Привет, Майк, —любезно произносит она, выглядывая сквозь листву как любопытное лесное существо, как фавн или белка… только он видел, как она сворачивала шеи взрослым мужчинам гораздо чаще, чем плакала, так что, возможно, и нет. — Эм… привет, — он глупо заикается. — Я могу войти? Кстати, это растение для твоей мамы. Он отходит в сторону на секунду позже, чем нужно и получает растением по лицу. — Прости, — говорит она без малейшего сожаления в голосе, когда ставит растение на пол рядом с подставкой для зонтов, и когда она выпрямляется, он замечает, как сильно она теперь похожа на Уилла: с открытым лицом, с короткими волосами, едва виднеющимися из-под шапки, и в её тёмно-зелёном зимнем пальто, застёгнутым на все пуговицы, Майк отчаянно хочет, чтобы на ней всё ещё оставались какие-то следы фиолетового, чтобы ему было, за что ухватиться, чтобы напомнить своему глупому сердцу, что этот мираж рассеется, когда погода потеплеет и у Оди снова отрастут волосы. Понимаете, дело в том, что все знают, что Оди и Уилл похожи друг на друга, чёрт возьми, даже в Леноре их знали как близнецов Байерс. Сходство просто поразительное, таким оно было с самого первого дня, когда они нашли её в лесу, и Майк подумал на секунду, всего на секунду, что это может быть он. Но сейчас, когда Уилл выходит из-за угла и обнимает её, Майк понимает, что смотрит на зеркальные отражения — и не важно, что глаза Оди немного темнее, или что её нос немного острее, чем у Уилла — в конце концов, ухмылки, которые появляются на их лицах, когда они оборачиваются, чтобы посмотреть на Майка, идентичны. В этот момент он понимает, что уже чувствовал, как оба этих рта прижимаются к его собственному, и несмотря на кажущееся сходство, если бы у него был выбор, он бы поцеловал только одного из них. Это напоминает ему о том, как он ходил на ярмарку развлечений с Нэнси и ему пришлось выбирать между двумя одинаковыми коробками, в одной из которых был невероятный приз, а другая была набита ватой. В тот момент ему было не больше шести, но ужасное чувство разочарования после того, как он выбрал не ту, никогда полностью не покидало его. На кухне Оди потягивает зелёный чай из чашки, а Уилл смеётся над ней, когда она обжигает свой язык, он рассказывает им о том, что озеро Джордан впервые за много лет полностью замёрзло и все собираются идти кататься на коньках. — Не хотите присоединиться? — спрашивает она, поднимая кружку так, что пар окутывает её глаза. — Я хочу! — говорит Холли, которая до этого момента спокойно писала что-то на листе бумаги, периодически с удивлением поглядывая на Оди, как будто никогда раньше не видела никого, похожего на неё, Майк предполагает, что в её классе не так много девочек с короткими волосами. — По прогнозам экспертов, к концу недели температура в круге Роан опустится до -20° по Фаренгейту, и это будет самая холодная зима в Индиане за последние десять лет! — весело сообщает Гэри, ведущий прогноза погоды, по телевизору в гостиной. И в самом деле, мысль о том, чтобы выйти на пронизывающий холод и пробираться сквозь слой снега, толщиной в фут для того, чтобы поскользнуться на куске льда и, скорее всего, разбить голову, заставляет его хотеть забраться обратно в кровать и впасть в спячку до тех пор, пока солнце не покинет южное полушарие. Но Уилл уже кивает и ведёт Оди и Холли в гараж за коньками, так что… В конце концов, они находят коньки Холли в коробке, которую подарила Нана, с бантом и всем прочим, и очень старую пару Нэнси, спрятанную за сломанным радиатором. Оди забирает их методом исключения, Уилл сказал, что уже достаточно накатался в этом году, а Майк… Понимаете, когда Майк родился, первое, что сказал о нём врач, когда вытащил его, всё ещё красного и непрерывно визжащего, было то, что у него аномально большие ноги и что он разобьёт немало сердец. Теперь, шестнадцать лет спустя, кажется, что он был прав в обоих случаях. Озеро Джордан — это белый диск, наполненный смехом и бурлящей жизнью, спрятавшийся под сенью высоких сосен, укутанных снежными шарфами. Словно рождественская открытка, которую вы бы отправили своей бабушке на Рождество, если бы знали, что она очень больна и не доживёт до следующего. Это почему-то напоминает ему ванильное сахарное печенье с белой глазурью и радужной посыпкой, которое его мама обычно приносит на родительские собрания. Холли и Оди неуверенно ступают на лёд, вращаясь, описывая медленные, неровные круги, держась за руки в перчатках. Где-то слева ребёнок в красной дутой куртке вскрикивает и с неприятным глухим звуком плашмя падает на спину. В последний раз, когда он был здесь, Майку только исполнилось восемь и его отец, решив наконец-то наладить отношения с сыном, вытащил его сюда ни свет ни заря, чтобы научить рыбачить. Вместо этого Майк весь день плескался на мелководье, пытаясь поймать головастиков. Ему пришла в голову идея взять одного из них домой и заботиться о нём, пока он не потеряет хвост и не вырастет в большую квакающую лягушку-быка, и он бы научил его запрыгивать ему на плечо, как пиратского попугая, или оставил на подушке Нэнси, потому что она ненавидела скользких тварей или попросил Уилла придумать ему имя, потому что у него всегда лучше получалось придумывать имена, чем у Майка. — Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день, научи человека рыбачить, и он будет сыт всю жизнь. — торжественно сказал его отец, — На кой чёрт вообще нужны головастики? И, возможно, именно тогда Майку впервые в жизни пришло в голову, что, возможно, просто любить что-то недостаточно, чтобы хотеть это иметь. Радость была побочным эффектом, а не основной мотивацией. Но сейчас озеро кажется меньше, чем тогда, суженное в перспективе, и с годами слепое детское восхищение, которое он испытывал к отцу, улетучилось, как пар из остывшей ванны, так что, возможно, именно поэтому, когда он откидывается на большой валун на берегу озера, он позволяет Уиллу придвинуться ближе, позволяет их телам соприкоснуться от плеча до лодыжки, образуя одну длинную тёплую линию, позволяет себе улыбнуться в шарф. На льду Оди кружит Холли, как в бальном танце, и громко смеётся, задыхаясь от хохота. — Уилл! — кричит она, размахивая фиолетовой варежкой над головой, как флагом, — Иди сюда! Уилл складывает ладони рупором и кричит: — Но у меня нет коньков! — Это не важно! — кричит Холли. Майк может увидеть, как пушистая голова Оди кивает в такт словам: — Да, и возьми с собой мистера Грустное лицо! — Это я мистер Грустное лицо? — говорит он, нахмурившись. — А кто ещё? — смеётся Уилл, подталкивая его ко льду. Как оказалось, лёд был настолько скользким, что они поскальзывались на каждом шагу, даже в своих зимних ботинках, и он был вынужден держаться за руку Уилла в перчатке, чтобы оставаться в вертикальном положении. Дежавю, только не совсем. Рука Уилла в его руке вместо руки Оди, Холли хихикает, описывая восьмёрку, а Оди теперь счастлива и ни о чём не беспокоится. Уилл ухмыляется, ведя Майка по льду, его щёки раскраснелись, глаза блестят, он весь такой живой, живой, живой. Холли хватает за руку Уилла, как только они оказываются в пределах досягаемости, а Оди хватает Майка под локоть, образовывая один большой круг. — Давайте! — говорит Оди, снова заставляя их двигаться, пока они все не начинают кружиться, как очень неустойчивая карусель, всё быстрее и быстрее, пока мир вокруг не превращается в размытые цветные полосы, от которых кружится голова и кажется, что ты во сне. Затем лезвие конька Холли застревает в трещине во льду, и все они падают, превращаясь в огромную кучу конечностей и вязаных вещей. Там, на его спине, пустое и белое небо простирается бесконечно, как ещё не раскрашенный холст, и что бы нарисовал Уилл, если бы у него был такой большой холст? Да и имело ли бы это значение, если бы Майк не смог произнести ни слова, чтобы спросить его? Стая снежных гусей с хлопаньем крыльев взлетает из-за деревьев и взмывает в небо сквозь перистые облака, бледные пятна, летящие клином, мелодично крича. — Смотрите, — шепчет Уилл, садясь, — вон там гуси. — О, они прекрасны. — говорит Оди, широко раскрыв глаза, — Я люблю птиц. Холли хихикает: — Ты никогда раньше не видела гусей? — спрашивает она. Оди хмурится: — Нет, не думаю, но даже если и видела, то не знала, кто это. Уилл протягивает руки и помогает им подняться, стряхивая снег с шапки Оди, которая слетела с неё и оказалась немного затоптанной, из-за того, что вокруг неё катались на коньках и пинали её, — и при этом фыркает от смеха. Майк поднимается сам, прежде чем Уилл успевает протянуть ему руку помощи. — Они счастливые, — говорит он, не сводя глаз с гусей, которые исчезают за горизонтом, — они летят туда, где сейчас тепло. Холли задумчиво хмыкает: — Хорошо, но они же не пьют горячий шоколад, верно? — Нет, полагаю, что нет. — Ну тогда это мы счастливые. Майк смеётся, кажется, впервые за много лет, и тянется к ней, чтобы взъерошить её волосы: — Да, может быть, и так, — говорит он. Той ночью Майку приснились её медово-светлые косички, развевающиеся на ветру, как ленты, когда она кружилась, фиолетовая варежка Оди на сгибе его локтя, гуси, взлетающие с сосен, Уилл, раскрашивающий мир в золотистые тона, всегда тёплые и сияющие, как зимнее солнце. ☆ Теперь вечеринки проводятся редко, когда мир раскололся и треснул как яичная скорлупа на прилавке, поэтому, когда они все (кроме Макс, к сожалению) спускаются в подвал, это почти похоже на воссоединение. Они оставляют свои куртки, шапки и шарфы в куче у лестницы и садятся на диван в своём обычном порядке: Майк с одного края, Дастин с другого, Уилл втиснулся посередине, Лукас и девочки — девочка, в единственном числе — устроились на полу под огромным одеялом. Оди устраивает свою голову на плече Лукаса, когда начальные титры начинают ползти вверх по экрану, и это вполне логично, что два человека, которые больше всего скучают по Макс, сидят вместе и переживают её утрату. Всё совсем не так без её продолжительного монолога на протяжении всего фильма и бросаний кусочков попкорна в волосы Дастина и Майка, когда они просили её заткнуться. И всё же, приятно, что они все здесь, в одной комнате, и притворяются, что всё в порядке, на протяжении нескольких коротких часов. Майк прекрасно осознаёт, что он провёл языком по клыкам Уилла прямо здесь, на этом самом диване всего полчаса назад, и что он хотел бы сделать это снова как можно скорее, но Уилл смотрит прямо на экран и отказывается ловить его взгляд, хотя Майк уверен, что он видит его краем глаза. Он ждёт, пока не закончится весь попкорн и «Империя наносит ответный удар» не достигнет своей кинематографической кульминации, он набирается смелости и толкает Уилла локтем в бок. — Я пойду принесу ещё попкорна, — он говорит это, как он надеется, многозначительным тоном и поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, как будто за ним гонятся. На кухне ему приходит в голову, что ему, наверное, следовало бы быть более конкретным, и что Уилл, наверное, думает, что он просто хотел принести ещё попкорна. Чёрт. Теперь, когда Холли и его родители легли спать, весь дом погрузился в тень, но желтоватый свет холодильника позволяет ему разглядеть ещё одну упаковку попкорна и закинуть её в микроволновку. — Майк? — шепчет Уилл, так внезапно напугав его, что он с громким стуком ударяется запястьем о дверцу микроволновки и шипит от боли. Уилл бросается к нему: — О боже, ты в порядке? — он говорит это, едва сдерживая смех и обхватывая тёплой ладонью его запястье. — Я в порядке, — говорит Майк, — я думал, ты не уловил моё, ну знаешь… настроение, — он шевелит бровями. — Я понял, не волнуйся, — Уилл фыркает, света холодильника подсвечивает его волосы по краям, они становятся оранжево-красными, как при свечах, и образуют резкую цветную линию он его скулы к подбородку. Всё золотое на фоне индиго, все угловатые формы теперь, когда он избавился от детского жира, который был у него год назад. Теперь он выглядит как мужчина, и Майк хочет его поцеловать. Он слегка наклоняется вперёд и на секунду их носы соприкасаются. — Так… что ты собираешься с этим делать? — Хм, я пока не уверен, — говорит Уилл, но уже улыбается и кладёт руки на мраморную столешницу по обе стороны от бёдер Майка, загоняя его в ловушку, — дай мне подумать. — Можешь поцеловать меня, пока будешь принимать решение? — Конечно, почему нет. — он тихо смеётся. Снаружи снова пошёл снег, огромными белыми вихрями, к утру всё снова будет занесено. Однако теперь воздух на кухне тёплый и затхлый, в нём чувствуется маслянистый запах попкорна, потрескивающего в микроволновке, приглушённый гул радиаторов, и тихий вздох Уилла, когда Майк проводит пальцами по его волосам. ☆ Два месяца назад Нэнси распилила ствол дробовика и трижды выстрелила злодею в грудь. Сейчас он смотрит, как она стоит в отделе «Товаров для дома Мэйси» и периодически открывает и закрывает ароматические свечи. — Вот, понюхай это, — говорит она, размахивая большой красной свечой перед его носом. — Фу, — говорит Майк, это пахнет как корица, яблоко и что-то чрезвычайно синтетическое, как расплавленный пластик. Нэнси смеётся: «Да, фу.» Она была тихой во время поездки в Индианаполис — только подпевала радио и постукивала ногтями по рулю. — Я не знаю, что подарить маме в этом году, — она вздыхает, — не могу придумать что-то, чего бы у неё уже не было. — Может быть, лучшего мужа? Это вызывает у него сухой смешок. Нэнси берёт высокую зелёную свечу. — Ты знаешь, они подают заявление на развод. Я нашла бумаги в папином кабинете. Он не знал, но, опять же, в последнее время он, кажется, вообще мало что знает и в длинном списке подобных вещей это, пожалуй, наименее удивительно. — Почему ты была в папином кабинете? — Я искала бумагу для принтера, — пожимает плечами она, но Майк не верит ей ни на секунду, папины ящики всегда закрыты, а принтер сломан с тех пор, как Холли споткнулась и пролила стакан апельсинового сока на него, так что, должно быть, она либо взломала замок, либо украла ключи. — Как ты думаешь, кто получит опеку над Холли? Нэнси подносит к его лицу ещё одну свечу, которая отдаёт зеленью и древесиной. На наклейке указано, что она с ароматом сосны, но Майк считает, что это преувеличение, но, по крайней мере, от него его не тянет блевать. — Эта немного лучше, — говорит он. Она с фырканьем бросает свечу в корзину, и она со звоном ударяется о металлическую проволоку: — Ты правда думаешь, что папе будет не всё равно и он будет участвовать в боях за опеку? — Не ради нас с тобой, но, может быть, ради Холли. — Да, но ты же не можешь судиться из-за ⅓ своего потомства, верно? Либо мы все, либо никто. Майк неопределённо хмыкает, плетущийся позади неё как потерявшийся утёнок, пока она бродит по отделу с постельным бельём. — Давай поговорим о чём-то другом, это слишком угнетающе. Скоро Рождество, мы должны быть весёлыми и всё такое. — ворчит Нэнси. — Окей… Как дела у Джонатана? Вы всё ещё спорите из-за колледжа? — спрашивает он, проводя пальцами по образцам штор. Нэнси свирепо смотрит на него через плечо. Её волосы собраны в пышный пучок у основания шеи. Так она выглядит взрослее, как будто она должна учиться в каком-нибудь колледже, выступать с презентациями или писать диссертацию вместо того, чтобы таскать Майка по универмагу и охотиться на межпространственных существ. Когда Майку было четыре года и он ещё не понимал, что такое школа, он по утрам хватал Нэнси за ногу и орал во всё горло, умоляя её не оставлять его одного, без возможности с кем-то поиграть. Он знает об этом, потому что целых полторы страницы в семейном альбоме посвящено краснолицему пухлому малышу Майку, цепляющемуся за юбку очень недовольной восьмилетней Нэнси. Теперь, когда он представляет, что она может уехать куда-то далеко, его охватывает то же желание. Нэнси пожимает плечами и говорит: — Он в порядке… И мы не ссоримся, мы просто… Я не знаю, он, кажется, думает, будто весь мир держится на его плечах, как будто если он уедет куда-то, некому будет позаботиться об Уилле, и Оди, и Джойс, но тогда кто позаботится о Джонатане? Я бы могла, но он просто больше не позволяет мне! — она яростно размахивает руками, гремя корзинкой. — Так он не собирается в колледж? — Вероятно нет. — говорит она, направляясь к эскалаторам. — Как Оди? Я слышала, вы, ребята, расстались. Майк хмурится: — Кто тебе такое сказал? — Джонатан, очевидно. — Верно, должно быть, Уилл ему рассказал. Нэнси трясёт головой, она на ступеньку выше по эскалатору, и впервые с тех пор, как у Майка начался период полового созревания, они понимают друг друга с полуслова, причем во многих смыслах. — Нет, на самом деле Оди рассказала ему около месяца назад. Вот только это не может быть правдой, ведь Уилл не знал об этом до прошлой недели и зачем бы ей было рассказывать об этом Джонатану, а не Уиллу, если уж она решила вынести их грязное бельё на всеобщее обозрение? Он решает, что всем в этом городе следует заниматься своими чёртовыми делами. — Тем не менее, всё в порядке, мы в порядке. Нэнси щурится, глядя на него: — Хорошо, а почему вы расстались? — Потому что она хотела, чтобы я сказал, что я люблю её, но я не мог, я имею в виду… Я сказал это однажды случайно, и потом я произнёс целую речь, но всё это было чушью, и она это поняла. — Почему ты не мог ей сказать? — Потому что я не люблю её, по крайней мере, не так, как следовало бы. — просто говорит Майк и сходит с эскалатора, который плавно опускается под землю. И это может быть абсолютной правдой, но это только половину уравнения. — Повезло тебе, — она улыбается и направляется к отделу женской одежды. Это было бы самое время для завершения разговора, если бы у Майка была хотя бы унция инстинкта самосохранения, но она умерла в карьере в ту ночь, и что-то в блуждании по этому бесконечному сверкающему универмагу с Нэнси, стоящей слева, слушающей его, совсем как когда они были детьми, побуждает его к действию. — Как ты узнала? Что ты не любишь Стива. Нэнси вздыхает: — Я не знаю, это просто всегда казалось неправильным, как будто я участвовала в представлении или что-то вроде того, — она останавливается перед рядом манекенов в причудливых, эклектичных нарядах, они зловеще нависают над её плечами, словно греческий хор, подбадривающий его. — Почему? — спрашивает она своим репортёрским тоном. И снова обрыв, снова вода, снова. И если Майк сделает шаг вперёд и решится на прыжок, не будет никакой суперсильной девочки, которая поймает его, потому что два месяца назад она сказала ему перестать намеренно грустить, и он пытается, правда пытается, но просто это очень тяжело, когда за более зелёной травой скрывается ненависть и общественное осуждение. И снова он может услышать скрип качелей. И снова Майк совершает прыжок. — На днях я поцеловал Уилла, — он говорит тихо, нервно оглядываясь по сторонам, но единственный человек в радиусе пяти футов — это старая, горбатая женщина, толкающая ходунки к витрине со свитерами. Нэнси в недоумении открывает рот, Майк почти ожидает, что она уронит корзину. Возможно, он действительно первый человек, который лишил Нэнси Уилер дара речи. — Ты поцеловал его? — слишком громко вскрикивает она, выходя из транса. — Шшш! Нэнси, заткнись! — шёпотом выкрикивает Майк и хлопает её по плечу, — Да, я поцеловал его, я так и сказал. — Где это было? Когда это было? Что он сказал? — О боже, ты такая любопытная… — Нет, я не любопытная! Я репортёр и это моя работа! — Это было около недели назад, возле карьера, и, на самом деле, он ничего не сказал. Почему это имеет значение? — Майк свирепо смотрит, — К тому же, ты больше не репортёр, тебя уволили, — он скрестил руки на груди. Нэнси снова надолго замолкает и он практически видит, как она складывает воедино кусочки пазла, который собирала десять лет. — Подожди, то есть вы поцеловались, но так и не поговорили об этом? — Эм… нет? Мы, вроде как, часто целуемся. Нэнси морщится: — Фу, Майк. — Иди ты! Ты сама спросила! — Слушай, прости, но мне не важно, это Оди, или Уилл, или чёртов олень Рудольф, мысль о том, что ты можешь целоваться с кем-то, отвратительна, — она поднимает руки вверх. Майк закатывает глаза. — В любом случае, — продолжает она, — я думаю, тебе правда стоит поговорить с ним, Майк. — Но я не могу! Я не могу, потому что я провёл слишком много времени с Оди, ожидая, когда же что-то, наконец, щёлкнет, но этого не произошло! Но когда я поцеловал его, это было… О, это было то, на что это должно быть похоже, и год назад я сказал ему, что это не моя вина, что ему не нравятся девочки, но я думаю, тогда я просто говорил о себе, и я был таким ужасным другом, и я не знаю, как загладить свою вину перед ним, и что, если единственная причина, почему он целуется со мной, заключается в том, что я — единственный доступный вариант? — он резко замолкает, тяжело дыша и чувствуя себя ещё более неловко. — Боже, Майк, успокойся. — Нэнси проводит рукой по лицу — Ты такой идиот. — Что? — Ты такой идиот! Буквально любой, у кого есть глаза, может увидеть, что этот парень влюблён в тебя годы, и ты, должно быть, заставляешь его чувствовать себя чертовски паршиво, постоянно целуя его и ничего не говоря об этом! — она оттесняет его за вешалку с расшитыми блёстками платьями, пытаясь уединиться. — Подожди, ты сказала «годы»? — И да, ты был дерьмовым другом, но кого это волнует? По крайней мере, твои друзья всё ещё здесь, так что возьми себя в руки, Майк, и разберись с этим. Это легче сказать, чем сделать. Её глаза остекленели, и Майк вспоминает о Барб, и о том, как Нэнси месяцами просыпалась по ночам и звала её по имени, о том, что если бы не длинная череда невероятных чудес, сотворённых разными людьми, это он бы звал Уилла. Так что, возможно, ему действительно повезло. Позже, на парковке, Нэнси обнимает его так сильно, что ему становится почти больно. — Спасибо, что рассказал мне, — бормочет она ему в ключицу. — Я люблю тебя, идиот, — она всхлипывает. — Я тоже люблю тебя, Нэнси. И если он немного плачет, возможно, воде в карьере его души пора найти выход. ☆ Двадцать пятого декабря Майк просыпается от грохота шагов Холли, которая бежит по коридору со словами: «Просыпайтесь! Просыпайтесь все! Сегодня Рождество!» — пока не добирается до его двери и не врывается внутрь с силой вышедшего из-под контроля носорога. С радостным криком она приземляется на его покрывало, растопырив руки и ноги, чуть не ударяясь головой о его подбородок. — Просыпайся, Майк! Сегодня Рождество! — она садится ему на грудь и радостно трясёт его головой из стороны в сторону. — Фу, Холли, отстань. Я не могу дышать, ты убьёшь меня. — Но сегодня Рождество! И вот, несмотря ни на что, Рождество наступило, и если наступит конец света, то можно подождать ещё денёк. Оди врывается ровно в восемь, нагруженная тем, что должно быть по крайней мере десятком маленьких подарочных коробок в обёртке, а за ней тащится Хоппер, нагруженный ещё сильнее, напоминающий угрюмого, сердитого младшего брата Санты. — У меня много подарков, и все я сделала сама, — гордо объявляет она, когда они все толпятся вокруг огромного мерцающего дерева и стараются не задеть ни один стеклянный шар. Джонатан и Нэнси получают по паре варежек, зелёных и розовых соответственно, с маленькими красными сердечками, вышитыми на ладонях. — Так вы можете держать друг друга за руки и за сердца одновременно, — говорит Оди. Джойс получает очень длинный бордовый шарф, их мама — необычную прихватку для духовки, Холли — целый шкаф крошечных вязаных платьев и джемперов для её кукол, а Уилл достаёт ярко-жёлтую шапку с тёмно-синей полосой по краю. Он сразу же надевает её. — Отлично, а это для Майка, — она аккуратно кладёт подарок ему на колени. — Открой. Внутри он находит ещё одну шапку, только эта тёмно–синяя с жёлтой полоской, такую же, как у Уилла, инь и ян. — Спасибо, Оди. Я люблю тебя. — он говорит, когда она обнимает его, потому что он любит, и теперь слова даются легко, когда он может говорить искренне, без притворства. — Я тоже тебя люблю, Майк. — Она гладит его по голове, как котёнка, и в её голосе больше нет жалости — только любовь. Накануне вечером Джойс внезапно появилась из-за угла, когда он снова пробирался в подвал. — О, чёрт, миссис Байерс, извините, я вас не заметил. Я просто… собирался налить себе немного воды. Она скрестила руки на груди и прищурилась, глядя на него в темноте, и даже в своём домашнем халате и тапочках она могла бы сойти за самого Бога, столько ужаса она внушала Майку. — Я не доверяю многим людям, Майк, — сказала она, — но и если на земле есть кто-то, кому я могу доверить заботу о нём, то это ты. Майк с трудом сглотнул и кивнул, стараясь не дать руке, сжимающей перила, задрожать. — Я думаю, в последнее время он больше заботится обо мне, миссис Байерс, — честно признался он. — Хорошо, ну тогда иди за своим… стаканом воды. Джойс с улыбкой махнула ему рукой в сторону лестницы, и это было чёртово рождественское чудо с половиной. Сейчас, на кухне, он наблюдает за тем, как она ставит чайник и его переполняет желание поблагодарить её за что-то, за её доброту и понимание, за то, никогда не отказывалась от Уилла, за то, что вообще его создала, за то, что позволила Майку любить его спустя столько лет. Вместо этого он протягивает ей кружки и молоко и надеется, что это поможет донести его мысль. Оди практически топит Макс в эклектичном, ярком ассортименте вязаных вещей: шапка, шарф, варежки и даже пара носок, словно собираясь отправить её в Антарктику. Майк думает, что если все врачи мира не смогли вернуть её к жизни, то, может быть, это сделает зуд. — Я думаю, это мило, — говорит Уилл в гараже Уилеров, когда последние отголоски праздничного веселья стихают и солнце начинает клониться к закату. Майк фыркает: — Скорее, потно. Они вышли из палаты Макс последними, не считая Лукаса и Оди, которые решили, что пробудут здесь столько, сколько разрешат медсёстры. Мама Макс так и не появилась. Уилл прислоняет свой велосипед к стене. — А ты знал, что снежные гуси создают пару на всю жизнь? — внезапно спрашивает он. — Да? Правда? Это так круто. — Угу. И Майку так много хочется ему сказать, но больше всего он хочет сказать: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя по-настоящему… не так, как я люблю твою сестру, прости, и я люблю тебя». Но вместо этого получается: — Может быть, в другой жизни мы будем двумя белыми гусями, которые летают и едят рыбу. Уилл улыбается ему так, словно всё равно услышал то, что он хотел сказать. — Я бы хотел, — говорит он. Той ночью, ложась в постель, он услышал, как под подушкой зашуршала бумага, и обнаружил множество рисунков — некоторые сделаны карандашом, некоторые — акварелью, на всех изображены снежные гуси в тот день на озере. Теперь, погружаясь в сон, он не думает на и мистере Кларке, ни о карьере Саттлера, ни об ужасных приливах и течениях, с ужасом проносящихся в его сознании. Теперь он думает о любви. «Я стану лучше, — клянётся он, — я буду хорошим». И, возможно, через год он станет.

Конец.