ритуальное

В небе проливался кровью и золотом закат, когда они появились в Двуречье — Айз Седай и её страж. Они принесли пророчества и остались вместе с ними. Ланфир исполнилось тринадцать, когда Морейн Дамодред появилась на пороге её дома и протянула ей кольцо Великого змея. В тот день Ланфир узнала, что Колесо сплело свои пророчества на над ней и что однажды она станет матерью Спасителю, тому кто поразит Погубителя Листьев. — Ты причина, по которой война будет окончена, — говорила Морейн, держа Ланфир за руки, и та лишь крепче сжимала чужие пальцы, думая, что будущее так далеко. А в настоящем только мягкость улыбки и льдистая прозрачность голубых глаз. Ланфир и не знала, что бывают такие глаза, и как тепло становится между рёбер, словно мёд плавится и стекает под сердце. — Ничего не бойся, я буду рядом, — обещала Морейн и Ланфир не боялась, касаясь источника как владычица, и направляла потоки света почти бесстыдно. И только смеялась, когда Морейн смотрела с укором, но брала из рук землянику, собранную раньше времени. И пока Морейн оставалась прежней, Ланфир взрослела и вместе с ней росло то волшебное, состоящее из живого и древнего, из того, что было больше небесного полотна и его глубин. То, чего и Узор не сумел бы оплести. — Я родилась в ночь Белтейна, — говорила Ланфир, когда Морейн зажигала фонари и пускала их по воде, — потому родители назвали меня Дочерью Ночи. У дерева висельника Ланфир надела на голову Морейн венок из лунных цветов, такие плели суженным. И Морейн опустила руки. — Ты же всегда звала меня Лунной охотницей, — шептала Ланфир, и, казалось, у сердца её нет дна. — Но это ты меня поймала. — Этого никогда не случится, — приговорила Морейн, и пусть венка не сняла, руки Ланфир больше не подала, как бы та не манила раскрытой ладонью. Ланфир родилась в ночь Бельтайна. В одну из этих ночей она легла с Мэтримом Коутоном у дерева повешенного, чтобы осквернить себя и всё былое. Отдавалась ему и после. В ночь Бельтайна в Двуречье пришёл менестрель Том Меррилин. И держа Морейн Дамодред за руку спустя пару лет, Том Меррилин сообщил, что вскоре быть свадьбе. И то тоже была ночь Бельтейна. В тот момент Морейн смотрела ей в глаза и отблески огня бросали тени на её лицо, невообразимо прекрасное в своей пророческой жестокости. И двуреченцы смеялись и поздравляли будущих супругов, пока между Морейн и Ланфир горел костёр и треск поленьев глушил удары в миг проржавевшего сердца Ланфир, Лунной охотницы. Она подошла медленно, но так близко, словно никого вокруг не существовало, словно не полыхало позади неё и внутри неё. И ладони её холодные взвились к побледневшим щекам, вплавляя прикосновение: — Поздравляю, — произнесла Ланфир надломленным голосом и будто кровь показалась на её губах от этого слова, и отозвалось кровью, когда Ланфир поцеловала Морейн в уголок губы. И захохотала, отстраняясь. И ринулась прочь, прочь. У воды костров Бельтайна не горело, тихий плеск русалок сливался с короткими порывами ветра. Русалки не то пели, не то стонали, всё одно — ритуальное, погребальное. Она упала у берега, зацепившись за выступающие корни дерева. Ветви тревожно затрещали, осыпали листьями, словно чаяли отговорить и замерцала вода, перемежая отражения звёзд и луны. Ладони засаднило, в раны забилась земля, Ланфир поднялась, тяжело дыша. В груди свело, а сердце всё билось, билось и не было ему места. Закричала. Всё внутри было ржавым и в стекле битом, жгло, полосовало, отслаивалось кусками и нарастало заново. Потянулась к источнику и саидар хлынула в неё ревущим потоком, а она всё вбирала, вбирала и кричала, пока рот не наполнился кровью. И тогда возвела пораненные руки не то к воде, не то к небу, холодным в своей невозмутимости и стихли русалочьи голоса, пересыпался жемчуг. Переступая с ноги на ногу, она стала кружиться и раскачиваться и волосы её, чернее тьмы стигийской, разлились по спине и плечам, завесили ей лицо. Скорбное, масляное, полилось с губ её пение: — Явись мне Отец земной, отверженный, из отречения высеченный. Явись мне заступник проклятых и низменных, прикормлю тебя мёдом души моей и кровью сердца. Приди ко мне, многоликий, приди ко мне щедрый, Отец печалей, рой дурных помыслов, Погубитель Листьев. Покрова твоего желаю. Стих ветер, пелена тишины пала повсюду, мир омертвел звуком. Из-за дерева висельника отделилась тень, сотканная из вязкой тьмы. Пространство изломилось вокруг него, но Ланфир не отступила и на землю не пала в поклоне. Стояла, вскинув голову, и глаза, горящие лихорадочным огнём, смотрели прямо. Так смотрят познавшие вкус пепла и понёсшие во чреве отчаяние. Он приблизился почти вплотную, и чудовищная тяжесть поразила плоть и кости, посвинцевело всё нутро. Ланфир потянулась к нему отчаянно, словно эта боль была ей слаще всего на свете, будто была спасительной, как запах гниющих роз и ладана, закружившийся над ней. — Чего ты хочешь, дитя моё? — его рот остался безмолвным, но голос звучал, казалось, повсюду и внутри неё самой. Он протянул руку и длинные пальцы, холодные от черноты, коснулись её лба. Мягкость его была разящей, когда вторая ладонь легла ей на живот, — и что ты мне дашь? Ланфир, тяжело дыша, подалась ещё ближе, выталкивая из груди ржавый металлический ком мольбы? — Сделай её моей, отними у него, пусть забудет, что знала его, — шёпот крепчал с каждым словом, перетекая в стенание, и каждое слово обращалось в смолу. — Пусть не спится ей без меня и не естся, хочу, чтобы не было ни одной мысли у неё, не обращённой ко мне, чтобы дышать не могла от жажды, как я жаждала её. Как я вымаливала её у неба, пусть вымаливает любви моей. Пусть явится в дом ко мне, пусть ляжет в постель мою. И дитя, что я понесла, будет твоим. Ты ведь знаешь пророчества, что это меня Колесо выбрало в матери тому, кто тебя повергнет? Его хохот поразил пространство и заставил кровь леденеть, таким был неправильным этот звук и всё же он был. — Тебе будет больно, — прошипел он, и ладонь на солнечном сплетении стала тяжелее, — я возьму не только дитя, я выну саму способность жизнецветения и твою способность направлять. Никогда ты больше не коснёшься источника. — Пусть, — прошептала она, — пусть так. Боль опутала её саваном в тот же миг и поглотила до темноты. Сквозь блестящую и удушливую черноту видела она, как Морейн перестаёт кружиться в танце, как прикладывает руки к груди. И пока внутри Ланфир всё кипело и выливалось лавой, Морейн держала ладони над сердцем, баюкая их общую боль. Ни крика, ни слёз, только острое осознание происходящего. А вечность спустя всё закончилось. В Двуречье ещё не погасли костры и не стихли гуляния, когда она вышла из леса, едва переступая и дрожа. Луна стекала ей на голову, из-за чего Ланфир казалась покрытой серебристыми нитями. В ней зрела пустота вырванного из плоти, и само чувство боли было таким скользко-тягучим, словно внутри неё что-то пролилось. В ушах ещё стоял собственный вой, шумел ветер, запутавшийся в деревьях, изнывали стволы шаткостью, клонились к ней. Ланфир окинула взором людей в низине, танцующих, водящих хороводы вокруг огня. Их песни были ей чужды, их веселье не трогало ни души, ни сердца. Но та, что выступила из самой гущи танцев, и глянула в её сторону, тронула всё оставшееся живое своим взглядом. Барабаны зазвучали яростнее, быстрее. Морейн, поражённая и словно изломанная, двинулась к ней, лицо её было искажено пророческой мукой, и шла она так, будто не было у неё иного выбора. И не было воли. Одна лишь потребность и стремление. Её приближение оцепенило Ланфир, и она лишь ждала Морейн, едва стоя на ногах в сумраке, словно разбавленном водой. На бескровном лице играло болезненное торжество. Сверкающая красота Ланфир померкла от тени, и всё же осталась пленительной. Морейн подступала всё ближе, и под её ногами трещали ветки, рыхлилась земля, и павшие листья давали сок. — Иди ко мне, ступай под лунный свет, любовь моя, — прошептала Ланфир, руки, что до того она плотно прижимала к животу, там, где было свежо больно, она протянула к Морейн, распростёрла. — Что ты наделала? — Морейн плакала, вся она состояла из хрусталя и соли, вся она раскрывалась раной и солела кровь, как морская вода. Она всё знала, Он оставил ей память и знание, и теперь Морейн подхватила Ланфир, когда та всё же не устояла и начала оседать. И обе они оказались на земле, прижатые друг к другу. — Зачем, — прорыдала Морейн, согбенная силой обречённости, которая пала на них теперь, — как мы будет теперь, Дочь ночи? Зачем? В открывшейся впадинке под горлом заплескался молоком проклятый лунный свет, и Ланфир прижалась полыхающим ртом к лунной заводи и засмеялась надломлено, словно полна её грудь была сухой земли. — За тебя, — Ланфир обвила Морейн руками так крепко, и теперь та нависала над ней и шёлк волос струился по щекам, впитывая слёзы. — Нет больше надежды на спасение. Только ты, всё за тебя отдала. Так поцелуй меня, поцелуй меня, моя обещанная. Это была острая, пульсирующая и непреодолимая нужда, Морейн склонилась к ней, Морейн целовала её, бесплодную и губительную. Морейн окропляла её губы своими слезами и неотвратимостью. Не было отныне ни будущего, ни клятв. Осколки пророчества проступали через бледную кожу, впитывающую проклятые прикосновения. Они качали друг друга в объятиях, пока обломки мира падали за их спинами. Ибо такова была ворожба нечестивого и жертва той, что принесла надежде гибель.