Никогда не говори не

— Сила это, сила то, — бубнит Антон, складывая бумаги в огромные папки, которые уже завалили весь рабочий стол. — А толку от них, одни беды, — продолжает он, потягиваясь и разминая шею и плечи после трудной десятичасовой ночной смены. — Вон… Серега недавно чуть в лесу не потерялся… Почти замерз… Дима с другого конца длинного кабинета что-то согласно угукает. Он там еще с вечера зарылся в папки с новыми делами, так и не вылез до сих пор, только иногда кричал глухое «Ша-а-а-аст!!!» и требовал воды и сушек. Шаст как добрый и хороший друг воду и сушки, конечно, приносил. Раз десять. — И вообще, — продолжает он, стряхивая со штанины маленького водяного, который своими крепкими костлявыми ручками вцепился в одежду и теперь по ней пытался залезть вверх. Водяной начинает плакать, заливая горячими слезами рубашку, из-за чего Антону приходится скорее отнести бедное существо обратно в аквариум. И когда только успел вылезти, бедный. — Охж, бля-я-ть, дыра… Теперь Антон одной рукой держит плачущего водяного, а второй тянется за скотчем, который лежит на их импровизированной пизанской башне из коробок. Башня грозится упасть ему на голову и завалить Антона с головой, если ее срочно не поправить. Одна его нога неудобно застряла в проходе, вторую задавил тяжелый озерный камень, который зачем-то на выходных притащил Заяц… Антон матерится и проклинает свою работу. Давно всем твердит, что уволится, клятвенно кивает головой, важно распинается, как его все достали, и вообще…! Его заявление потерялось где-то в папках или коробках или ящиках с важным нужным хламом, который все таскают в его кабинет. — Ну да ебан-бобан! — воет Антон и все-таки падает на грязный пол. Водяной больно кусает за палец и сам падает в аквариум; самая верхняя маленькая коробка с тупым звуком падает на лоб и пробивает, кажется, дырку. Во всяком случае, Антон чувствует вмятину… Скотч закатывается под разваленный шкаф. — Вот сволочь! — шипит Антон и, схватившись за край своего стола, медленно потягивает свое бренное тело вверх. — Болит… — Шаст, дай я! — весело кричит из-под завала Дима, пробивая папки рукой. — Ща залатаю тебя, как миленький у меня будешь! Антон недовольно закатывает глаза и хлопает дверцей шкафа. Нет, ну это точно последняя капля, завтра увольняется! — Нет, — чеканит он, шлепая кулаком по столу. Камешки, карандашики и скрепочки весело подпрыгивают и рассыпаются. Осторожно наклоняется, на ощупь ища скотч. — Уй бля, завтра моей ноги тут не будет!!! — Да че ты, Шаст, — снова орет Дима из своей пещеры. — Мне вот как Ленка наколдовала эти флюшки, так я все быстро-быстро делаю, еще и время остается! Антон хмыкает. То-то же тот уже пятый час никак вылезти не может, все бумажки перебирает, да иногда запевает песни от скуки. Конечно-конечно, Антон верит. — Ты не путай теплое с мягким. У тебя эти флюшки появились, потому что ты пьяный в пруд упал и чуть не помер, — пыхтит Антон разгибаясь, недовольно ежится и трет затвердевшие плечи. До сих пор трясет от воспоминаний о синих губах и черных венах! Антон тогда чуть следом за Димкой не отъехал, когда заспанный и мятый прибежал на пруд, а там…! Русалка, настоящая, с хвостом, присосалась к Димкиному лицу. Антон так и замер, не зная, что делать. Холод сковал тело, пока бессознательное голое тело друга раскинулось на берегу, которое реанимировали ледяные твердые руки русалки, настоящей, с хвостом! — Если б не Ленка, так бы… Ой, все. Антон машет рукой, отрывает кусок скотча и, не глядя, лепит на стекло. Страшно это все. Очень страшно. Антон Ленке по гроб должен за жизнь друга, которую эта хитрая русалка забрала себе. Димка на самом деле говорит, что как Ленку увидел, чуть обратно не уехал — влюбился с первого взгляда, но Антон, если честно, не сильно ему верит. — Дак а че, — вякает Димка, заставляя Антона снова дернуться. — Зато б если б не это б, так бы и этот, — он щелкает пальцами. — И не поняли бы! — Все равно мы отсюда не вылезаем. — Да это потому, что ты козел упрямый! — возмущается Димка. — Ленка тебе сколько раз предлагала, а ты все отказываешься! Вот тебе жалко что ли? — Да не буду я с чужими женами целоваться, — Антон скользит взглядом с листика на ветку, с ветки на травинку. — И вообще, они холодные. — Дак ты не с Ленкой целуйся! Думаешь, в пруду других русалок нет?! — Не буду я, — в сотый раз повторяет Антон и закутывается в свою рубашку. Стыдно признаться, что он… боится. Бабушка в детстве рассказывала, как в деревне мальчика, тоже как он, забрали русалки поиграть, обещали много ягод и конфет, а в итоге… Ну, нашли того пацана спустя три дня в камышах с синими губами. Антон с тех пор и боится. — И так хорошо живу. — Ну, ты многое теряешь, да. Даже Заяц себе невесту забабахал, Олесей зовут. — Я за Зайца очень рад. — Ну Анто-о-ош, — тянет Дима и вдруг вылезает из-под своих папок. С великим трудом проходит три шага и падает на потрепанный веками диван. — Антошенька, ну чего ты такой грустный? Ну хочешь, я тебе на балалайке сыграю? — Не надо, у меня голова болит. — Ну на дудке хочешь? — Не хочу. — А на… — Нет. Наступает тишина. Антон гипнотизирует взглядом цветочную клумбу за окном и думает о том, что уволится не завтра, а сегодня. Вот прямо сейчас пойдет и оставит лист с подписью на главном столе, а дальше пусть как хотят. Он устал. Все как безумные помешались на этой русалочьей силе, будто жить без нее не могут. Антон в возмущении! Антону страшно, и Антона засмеют, если узнают. Но раз даже лучший друг оказался предателем и продавливает его на эту дурацкую русалочью женитьбу, то Антону тем более пора бежать, пока его в тайне не женили на какой-нибудь холодной и мокрой прудной красавице. — А вот у Ленки есть… Антон не слушает, он хлопает дверью и оставляет за ней Димку с его очередным предложением. Он сказал нет, значит нет! Никаких русалок! Никаких женитьб! Никаких сил!

***

Антон скрипит половицей. Он щелкает шпингалетом на двери и устало скатывается по стенке, раскидывая ноги и руки по полу. Сумка скатывается с плеча, и фрукты с овощами тут же рассыпаются по полу. Антон устало воет и стукается затылком о стену. В доме стоит давящая на уши тишина, которая заставляет тело чесаться. То ли Антон снова забыл почистить комнаты шалфеем, то ли у него снова завелась какая-нибудь тварь и съела сахар со стола. Закрыв глаза и медленно выдохнув, Антон считает до десяти, нет, до двадцати. Ему ужасно хочется спать. Завалиться на свою кровать, укрыться толстым одеялом, обнять подушку и заснуть до следующего дня; выспаться наконец! Вставая с пола, Антон обещает себе, что на следующей неделе обязательно так и сделает. А пока нужно собрать еду с пола, постирать белье, подмести пол и… спуститься в подвал. Непонятно, что заставляет Антона двигаться, какие моральные силы помогают ему вести хозяйство и работать на работе, зависая там сутками напролет, разгребая жалобы, вопросы, идеи и прочее. Ну прямо настоящее бюро находок! Антон правда любит свою работу, ему нравится возиться со зверушками, ухаживать и играться с ними, сидеть до утра или до ночи с ручкой и листком бумаги, чтобы в итоге написать всего пару строчек. Но то, что происходит последние месяцы… Люди, всегда избегавшие русалок и Темного озера, вдруг разбили там настоящий лагерь, поставили церквушку и устроили какой-то мрак и бесовщину! Один за другим мужики начали ловить русалок и жениться, а девки прыгать в воду и тонуть, чтобы красавцы-русалы их спасли и забрали к себе. Антону иногда казалось, что еще немного, и шумные крики и смех превратятся в скрипучее молчание, а весь берег Темного озера — в пепелище. Передернувшись, Антон медленно шагает из комнаты в комнату, расставляет по местам вещи, поправляет наволочки и салфеточки, стирает со статуэток пыль. Тишина дома неприятно давит и заставляет метаться, пытаясь занять руки и голову хоть какими-то делами. Очень тяжело. Антон практически всегда находится в окружении кого-то, на работе всегда стоит шум, гам, вой, крики и отборный мат. Дома же, обычно, его встречает тишина. Он вздыхает и садится за стол. Заново вспоминает все то, что произошло сегодня и пытается понять, п-о-ч-е-м-у оно происходит? Неужели людям не страшно? Неужели они действительно готовы подвергнуть себя опасности ради каких-то «волшебных» сил? Никто ведь до сих пор даже толком не понимает, как они работают и откуда берутся! Кто-то вещает о смелости, но Антону хочется в ужасе спрятаться и никогда в жизни не встречаться с э-т-и-м. Не только потому, что ему страшно. Это еще и опасно. Он оглядывает комнату — скудно и угрюмо. Уюта нет, практичности тоже, каждый, кто заходит в гости, сразу же начинает щебетать о женской руке, которая мигом бы тут все приукрасила! Но Антону пока что хватает и просто вязаных салфеточек. Он еще несколько секунд втыкает в дырку в стене в углу комнаты, думая ни о чем. Точнее… ну, да, ни о чем. Потом стаскивает с себя рубашку, бросает ее на скамейку и дергает под ногами люк. Лицо обдувает влажный холодок. Антон прыгает в подвал и вздрагивает, когда в темноте его лодыжку тут же схватывает ледяная рука. Он даже на секунду застывает, перебарывая привычный страх, а затем, размирая, тянется и щелкает выключателем. На него смотрят два голубых глаза. — Привет, Арсений, — Антон подходит ближе и садится на корточки перед огромным тазом с водой. Арсений, немного прищуриваясь, облизывает губы синим языком и растягивает уголки губ в тонкой улыбке. Издевается, смешит сам себя, зная, как пугает этим Антона. Высовывает свою длинную костлявую руку из воды и под внимательным взглядом медленно переплетает пальцы с человеческой и влажной. Антон перестает дышать. — Здравствуй, — наконец мурлычет Арсений, наклоняя голову набок. У него хорошее настроение: это видно по растрепанным волосам и по мечущемуся взгляду, который чуть ли не пожирает Антона. И рядом со страхом расцветает что-то теплое. — Я тут соскучился, — шепчет Арсений и сильнее сжимает ладонь. Потом подносит ее к лицу и трется щекой, заставляя Антона виновато опустить глаза в пол. Он действительно ушел вчера на пару часов, а сам проторчал на работе до сегодняшнего утра… — Прости, пожалуйста, — также тихо отвечает Антон, боясь нарушить спокойствие. — Больше так не буду. — Ты всегда так говоришь, — обиженно тянет Арсений и выпячивает губу. Антон не понимает, почему от этого в груди что-то щемит, но это происходит. Уже не впервые. — Хорошо. Арсений осторожно высовывает язык и касается им ладони, вырисовывая на ней непонятные узоры. Антон завороженно замирает, боясь нарушить ритуал и прервать тонкую работу. Что Арсений с ним делает, он до сих пор не понимает, но слепо доверяет себя всего. Тот, правда, пытался как-то раз ему объяснить, но они так и не поняли друг друга. Не проходит и пары минут, как вода в тазу начинает бурлить и подсвечиваться, а в следующий момент Арсений распахивает глаза и поднимает их на Антона. — Готово, — шепчет он и медленно поднимается из воды. Антон, раскрыв рот, смотрит, как перед глазами появляются крепкие ноги вместо хвоста. Арсений, вылезая из таза, тянет на себя Антона и тут же прижимается к нему. Холодное обнаженное тело вживается в тоненькую рубашку, промачивая ее насквозь. Арсений, как кошка, трется лбом о плечо, вжимается лицом, цепляется пальцами в плечи и держит так крепко, что Антону трудно дышать. Он наклоняется и носом зарывается во влажные волосы, вдыхает знакомый с детства запах и прикрывает глаза. Именно Арсений рассказал ему, что в легенде Антоновой бабушки речь идет не о просто мальчике, не о просто русалках и не просто о смерти. Что речь идет об Антоне, которого он, Арсений, и спас, вытащив со дна озера в камыши и поцеловав холодные губы, вдыхая жизнь. Рассказал, мол, легенду придумали, чтобы больше никто из детей на озеро не ходил. Русалок тогда боялись. Антон не знал, правда это или нет: бабушки уже давно не стало, а никто из деревенских ничего не мог сказать. Поэтому Антон верил Арсению. — Сильный ты какой, Антоша, — шепчет Арсений, опаляя грудь горячим шепотом. А потом прижимается губами и целует. Антон улыбается и молчит. Пальцами тянется к подбородку и поднимает его вверх, чтобы встретиться с яркими глазами и прижаться своими губами к чужим. Наконец почувствовать привычный вкус прохлады и лесных ягод. Они целуются медленно, лениво, но даже так Арсения начинает трясти, и он вжимается в Антона еще сильнее, пока он сам пытается удержать равновесие. — Очень сильный, силы много, — снова начинает Арсений, дыша загнанно. Снова тянется и впечатывается губами прямо в губы. Голодный. — Самый сильный. Антон усмехается и подхватывает Арсения на руки, а тот обвивает его шею руками. Антон только благодаря Арсению сильный, без него его бы не было. Он не помнит, как дошел до кровати. Очнулся, когда они уже лежали на мягких простынях, а Арсений снова выцеловывал его лицо, скользя холодным языком по коже. — Губы у тебя опять синие, — смеется Арсений, хлопая глазами. Антон неуверенно улыбается в ответ. Его до сих пор немного потрясывает, когда Арсений замечает это или он сам случайно смотрит в зеркало и видит на лице размазанные синие разводы. Сердце бьется громко и быстро, в такт сердцу Арсения, и это успокаивает. Немного. Антон медленно ведет ладонью по бедру и выше, скользит по бокам, заставляя Арсения жмуриться и растекаться по постели. Ему слишком нравится то, как Арсений на него реагирует. Это сильнее его страха и отвращения, неприязни и злости. — Что ты такой… активный? — шепчет Арсений, извиваясь в горячих руках. — Что опять? — Ничего, — Антон нависает сверху, кусает в плечо и замирает. Арсению нравится ходить в его метках, чтобы след от зубов к вечеру багровел, чтобы слабая боль еще некоторое время пульсировала, напоминая об Антоне, пока тот на работе. — Скучаю. Арсений улыбается и облизывается. — Опять Дима пристает? Антон долго не отвечает. Молчит. Думает. Они обсуждали это ровно один раз — когда Антон притащил бездыханное тело Арсения домой. Последующие попытки снова заговорить о том, что происходит, он искусно игнорировал, прикрываясь важными делами, заставляя Арсения в бешенстве бить его по груди и швырять вещи. Потом как-то все закончилось само собой. Антон, ярый противник браков между русалками и людьми, о боже, сам жил вместе с русалкой. Но то, конечно, было совершенно другое. Арсения это бесило, он знал. Арсений выл от одиночества и беспомощности следующие три месяца, устраивая истерики каждый вечер и умоляя отпустить его. Но Антон не отпускал, смотрел в искаженное болью лицо, в яркие глаза, и говорил твердое «нет». Потом Арсений смирился. Потом, в порыве очередной истерики, рассказал, что не понимает, почему он тут, почему не может выйти на улицу, почему не может вернуться к себе. И тогда Антон, безумно уставший, рассказал, что на Арсения объявили охоту. Что, мол, якобы это он позволил случиться тому, что русалок начали похищать, а некоторых — убивать. Арсений тогда не плакал. Слезы ужаса застыли в глазах, губы скривились, плечи втянулись в шею. Он отпрянул, когда Антон впервые потянулся его коснуться, вздрогнул, спрятал глаза и спрятался за шторкой, с тоской смотря на залитую солнцем речку. Потом все утихло. Антон аккуратно узнал, что Арсения признали погибшим; Главный в Темном озере сменился, а новому было плевать. Это заставило его выдохнуть, но все равно быть осторожным и на каждую попытку свести его с русалкой огрызаться. К тому же в груди затягивался узел от мысли, что дома его ждет вредный Арсений, который, наверняка, от скуки снова что-то натворил. Он, наконец, начал улыбаться, и Антон тихо этому радовался. — Нет, — он улыбается, бодая носом влажные волосы. — Все как обычно. Арсений начинает тихо урчать от удовольствия. Как это странно. До сих пор сбивает с толку понимание, что Антона, спустя двадцать пять лет одинокой жизни, теперь ждут дома. Что его любят, обнимают, целуют. Его любят всей той безграничной и непорочной, самой чистой и искренней любовью, которая только может существовать в этом мире, и он, правда, не понимает, чем это заслужил. А может, это злой рок издевается над ним таким образом, решив свести с Арсением… Ну и Бог с ним. Это же Арсений… это правильно. — Я тебе сделал кулон, надень потом, — шепчет он. — Он лучше других. Антон смотрит в эти полные ласки и любви глаза, улыбается уголками рта, прекрасно зная, что за кулон ему сделал Арсений и зачем. Арсений тоже улыбается, знает, что не примут, потому что не хотят рвать и истощать, сколько бы Арсений ни предлагал свои силы. Антон против потратить даже самую капельку. Потому что любит. — Оставь себе. Мне не надо. Ну правда, зачем ему?