on my own

иногда эрнест сам удивлялся настолько внезапно пришедшей медийности. хотя, вряд ли это можно было даже обозвать медийностью. да, его стали чаще звать на площадки, подписчиков в телеграмм-канале прибавилось, да и в принципе его имя всплывало в обсуждениях тусовки всё чаще и чаще. эрнестом были очарованы, он точно мог это понять, всё-таки, чувствовать такое количество глаз на себе было в новинку.  но сейчас эрнест утыкался лицом в подушку под собой — как будто есть другие варианты развития событий, когда на затылок давит чужая ладонь, буквально вжимая и фиксируя в одном положении — и пытался ухватиться за остатки какой-то осязаемой реальности. костя был хорош в том чтобы вестись, терпеть чужие выходки, позволять выводить себя и издеваться. но каким же сладким открытием для эрнеста стало то, каким костя раскрывался, когда брал всё в свои руки.  в основном, запястья и горло вишни, оставляя на них красные полосы и следы пальцев.  глаза неумолимо закатывались, ноги дрожали, тело было напряжено одной длинной струной. костя двигался в нём резко, с отточенным темпом, не давая вздохам спокойно выходить из чужой груди. эрнесту очень хотелось попросить — начать умолять, чего ж греха таить, — но ничего связного из его рта выйти точно не могло. он в целом был способен только на скулёж, заглушаемый всё той же подушкой.  вишне нравилась эдакая смена ролей. выводить лебядкина перед этим — тоже очень нравилось. как бы невзначай касаться там, где обычно не должны находиться чужие пальцы, кидать двусмысленные взгляды; смотреть, как выдержка кости постепенно растворяется. сам эрнест был более спокоен — для получения желаемого результата он был готов рисоваться и дразниться столько, сколько придётся. а потом покорно опускаться на колени, не отводя взгляда, как бы вверяя себя в чужие руки.  в какой-то момент костя остановился, схватил эрнеста за руки, переворачивая того на спину. он не сразу понял происходящее, всё-таки, сознание было нехило так затуманено. он уставился на костю, и это было самой красивой картиной в его жизни. лебядкин никогда не подаст виду, что сам на пределе, но прилипшая ко лбу прядь чёлки, красные щёки и абсолютно бешеные глаза намекали только на одно.  но он ведь не отпустит эрнеста так легко, верно? даже если придётся ещё дольше держаться самому.  а эрнест давно отчёта своим действиям не отдаёт, член ноет уже болезненно, хоть прямо сейчас на колени падай, да умоляй лебядкина довести его до финала.  эрнест позволяет себе некоторую хитрость.  руки тянутся вниз, касаясь живота лебядкина, обводя тазобедренные косточки, а потом спускаясь к собственному члену.  его глупость пресекают на корню.  — руки, — на выдохе скомандовал лебядкин, отводя чужие запястья за голову, — если увижу попытки дотронуться — привяжу к кровати. будешь так лежать, а я остановлюсь.  вишня корчит самую страдательную и оскорблённую морду на свете.  как даже в таком состоянии он умудрялся быть самой последней язвой? костя до сих пор удивлялся.  поэтому вцепился пальцами в чужие бока и вошёл снова, наращивая темп так, как позволяло уставшее тело.  — блять, — на вздохе громко выругался эрнест, хватая своё запястье, чтобы хоть как-то держаться. он не будет играться, он знает — костя действительно остановится и будет мучать ещё несколько часов к ряду. возможно лениво даст закончить себе, сидя в углу кровати и поглядывая на буквально заёбанного вишню.  он снова чувствует чужую хватку на своей шее. воздуха в момент становится меньше, эрнест непроизвольно выгибается, закатывает глаза, сильно утыкается затылком в подушки под ним.  тело горит изнутри, эрнест сам не замечает, как тихо и сбивчиво начинает просить.  — костя, блять, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… — мольбы срываются с пересохших губ, а на запястье точно останутся следы ещё и от своих пальцев.  — умница, — таким же шёпотом тянет лебядкин, выходя из чужого тела.  вишню словно водой холодной окатывают, настолько плохо и разочаровывающе сейчас ощущается пустота. он не успевает задать вопрос, как его перебивают: — на живот.  ноги совсем не держат, но старая-добрая коленно-локтевая выходит идеально.  — ты очень хороший у меня, — слышит эрнест где-то сзади. его оглаживают по спине, вызывая мурашки, касаются бёдер, а потом снова хватают за загривок и заставляют уткнуться в подушки.  привычно, приятно, сильно и по-свойски.  это же эрнест; с огромным самомнением, знающий себе цену, замечающий каждый восхищённый взгляд в его сторону. узнай кто, в каком именно положении он сейчас находится — не поверили бы.  но он и не хочет никому ничего доказывать, хочет лишь костю ещё ближе, ещё сильнее.  костя прекрасно знает об этом желании, поэтому снова входит, наращивая темп до предела. из-за этого хватка на затылке становится более жёсткой, вишня чувствует, как его тянут за волосы. лебядкин разрешает ему повернуть голову, после начинает слышать чужой скулёж. наверное, он не один его слышит сейчас, но о последствиях можно подумать и потом.  он проходится ногтями по чужой спине, наваливается сверху — как бы он тут крутого не играл, держаться самому уже практически невозможно. он цепляет зубами мочку эрнестового уха, дышит тяжело и сбивчиво.  несколько коротких движений пальцев по шее и эрнест сам доходит до финала. а следом костя отпускает и себя.  они валятся на кровать, переплетаясь всеми конечностями — поди разбери, где сейчас чья нога или рука.  через пару минут тяжёлого дыхания вишня таки оборачивается на лебядкина, хватая кусок лежащего под ним одеяла.  — evil, — наигранно-обижено констатирует эрнест.  — am i? — хрипло смеётся костя.  надо почаще отдаваться в чужие руки, думается вишне.  в одни конкретные руки, притом.