Чудеса (не) случаются

      Предстоящий Новый год захватил суетливую Москву своим задором и каким-то неясным, но таким по-детски тёплым ощущением чуда: снег едва успел укрыть землю, морозец подрумянил щёки всем, кто рискнул выйти из дома, во всех универсамах полки заполнились сладостями и мандаринами. В каждой семье ждали праздник по-своему.       В семье Рыжовых больше всех радовалась Оленька — все, наконец, соберутся вместе: сын, успевший поступить в политех, приедет на каникулы, муж отложит свои вечные командировки. Толя позвонил, пригласил отметить праздник на их новой даче. Ну как тут не радоваться? Как не начать разводить кипучую деятельность? Вот Рыжова и развела — пробежалась по магазинам, купила пару бутылок советского шампанского, сладкие подарки для детей Новосельцева и игрушку для маленького Лёшки. Всё остальное они договорились закупить накануне праздника и сразу отвезти на дачу. В суете этих забот Оле даже начало казаться, что всё хорошо, что счастье есть и оно состоит именно в таких простых мелочах.       Калугина, точнее, конечно же, Новосельцева, Новый год ждала в своей манере: сдержанно и как будто украдкой — пара улыбок, мягкие объятия и бесконечное протирание репродукции Модильяни на стене. Толя всё бегал, стараясь найти продукты подешевле, а ещё желательно где-нибудь купить не за бешеные деньги новое пальто старшему, потому тот порвал его, катаясь с горки. Хотя, в общем-то, без обеда им больше не грозило остаться — зарплат обоих хватало, но Толя был Толей. А Людмила Прокофьевна любила его экономность и неловкость. У неё вообще вдруг появилось так много любви. И она с замиранием сердца думала о том, что это уже их третий Новый год вместе. Их. Её семьи. Тряпка выпала из рук, картина осталась с небольшим пятнышком пыли на раме, а из губ вылетел дрожащий от нежности и неверия выдох. Если бы не притихший Лёша, Людмила Прокофьевна так и простояла бы, глядя в пустоту с блуждающей улыбкой на губах. Но сын что-то однозначно задумал, пока старшие тихо переругивались, сражаясь за очередную модель самолёта. А второго спуска по мусоропроводу кошка может и не пережить, поэтому нужно срочно её спасать. Или сервиз. Или что-нибудь ещё, до чего успевает дотянуться этот не в меру шустрый малыш, не так давно вставший на ноги.       Толя в тот день пришёл вечером, пахнущий морозом и елью, которую умудрился ободрать о подъездные стены так, что без слёз не взглянешь. Он исколол пальцы и чуть не потерял очки. Людмила Прокофьевна или, пожалуй, просто Люда повздыхала для проформы, но помогла с капризным деревом, а потом сидела с мужем на кухне, неспешно потягивая крепкий чай. И вот тогда-то Толя и сказал, что отмечать Новый год на даче — прекрасная идея. А отмечать вместе с Рыжовыми — идея ещё лучше. Новосельцева на секунду стала Калугиной — сердце кольнул неосторожный, неправильный, незабытый поцелуй. Вернулся призрак того бесконечного, бесконтрольного одиночества, вспомнился пиджак не по размеру и неловкое платье, которое она всё-таки выкинула. Они с Рыжовой были коллегами, а больше им ничем быть и не положено. Но поцелуй был тоже. А Новый год с его огнями, пузырьками шампанского и неаккуратными чудесами мог пробудить то, что должно спать. Не у неё, конечно же. Она — всё ещё Калугина, пусть и где-то глубоко, она всё ещё директор. Конечно не у неё. Но всё же… И на секунду Людмила Прокофьевна хотела отказаться, сказать, что товарищи — это замечательно, но у них своя семья. Только вот Толя был так рад, так воодушевлённо принялся вспоминать студенческие годы с Олей, так переживал, не замёрзнут ли дети, купаясь в снегу, что размягчившееся сердце Новосельцевой сдалось. Поэтому они снова ободрали ель, когда несколькими днями позже везли её на дачу, поэтому все подарки детям пришлось перепрятывать, а продуктов закупать больше. Поэтому Новосельцева запретила себе быть Калугиной.       Оля же была просто Олей. Она запретила себе вспоминать тот поцелуй, потому что любая мысль возвращала ей то самое состояние минутного, секундного, счастья, которое невозможно повторить, невозможно забыть или спрятать в самый дальний угол своего дырявого, но такого трепетного сердца. Поэтому Рыжова улыбалась. Улыбалась и бежала на рынок за домашними яйцами и молоком. Оля улыбалась и выбирала для Людмилы Прокофьевны… нет, для Люды Новосельцевой в подарок японский шейный платок с каким-то замысловатым узором, смутно напоминающим цвет глаз коллеги. Рыжова спонтолыку сбилась, пытаясь выкроить деньги на три новеньких набора для бритья — для мужа, сына и для Толика.       Рыжова с восторгом вспоминала каждый Новый год, проведённый в компании Юры (при одном воспоминании о Самохвалове сердце сжималось в тугой комок) и Тольки. Какими они были молодыми… А теперь вот у всех семьи, дети уже взрослые — Толик тут их, конечно, обскакал — у него-то трое. Оля устало опустилась на диван, разложив все подарки по пакетам и коробкам, когда Рыжов влетел в квартиру, весь румяный с мороза, и сообщил, что на дачу к Новосельцевым они выдвигаются уже завтра с утра на двух машинах, что звонил сын и сообщил, что остаётся встречать праздник в общежитии с новыми друзьями и однокурсниками. Олина душа тихонько заныла — вот и вырос её оболтус, совсем стал взрослым, совсем в них не нуждается. Лёня снова убежал в гараж, готовить машину к завтрашнему приключению, а Оля тихонько всплакнула у окна. Она так хотела быть им нужной, так хотела, чтобы это был их праздник.       Рыжова смотрела в окно на падающие снежинки и думала. Думала о том, что её новогодней сказке не дано случиться, что, видимо, в этом году она вела себя недостаточно хорошо, чтобы получить такой большой подарок от доброго волшебника. Оля всегда хотела быть хорошей. Для всех. Оля просто не могла по-другому. Вот и сейчас, стоя у этого заиндевевшего окна, вглядываясь вдаль, Рыжова устало улыбнулась — нужно идти, перед выездом ещё слишком много дел. Да и Люде завтра явно будет нужна Олина помощь — столько сорванцов, где тут уследишь за всеми в праздничной суматохе. А Оля будет рядом, Оля обязательно поможет, потому что Оля просто не умеет иначе…       31 декабря кружило голову праздничными делами и сладким привкусом чуда. В доме было жарко от кипящих на плите кастрюлек и детской радости, которую они выражали постоянными перебежками из кухни во двор. На старших Людмиле Прокофьевне пришлось чуть прикрикнуть, а младший устроился на коленях у Оли и делал вид, что внемлет какой-то книжке, которую Рыжова ему читала. Новосельцевой казалось, что сын определённо в неё — умеет сохранять лицо, когда нужно. С Рыжовой они встретились почти тепло и почти без отвода глаз. Конечно женщины уже не раз пересекались на праздниках, но всё время умудрялись не оставаться наедине. Почти без усилий Новосельцевой. Людмила Прокофьевна улыбнулась Ольге, похвалила её вязаный свитер и пригласила на кухню.       — Ольга Петровна, я, честно говоря, чувствую себя ужасно неудобно из-за того, что вы сидите с Лёшей, — обернувшись через плечо, проговорила Новосельцева, не отрываясь от протыкания вилкой картошки.       Ответить ей Рыжова не успела, потому что в кухню забежал Новосельцев и обнял Людмилу Прокофьевну за талию.       — Люда! Оставь этот официоз, я тебя умоляю. А давайте я вас познакомлю, — Толя клюнул жену в щёку и отошёл на пару шагов, напуская на себя важный вид. — Оля, это моя жена — Люда. Она, знаешь ли, большой начальник, но дома почти не командует. Ай, Люда, ты же знаешь — это моё больное место! — мужчина дёрнулся, избегая нового удара полотенцем. — Люда, а это моя давняя подруга — Оля. Она у нас девушка нежная, добрая и вообще самая замечательная. А теперь, когда вы познакомились, я побегу обратно — мы с ребятами и Лёней затеяли строить снежную крепость.       Новосельцев убежал так же стремительно, как и появился, а Люда бросила на Олю взгляд, в котором удивительно смешались капля раздражения и море нежности, вызванные по-прежнему нелепым мужем. И вдруг рассмеялась. Право, ну что же они — так и будут бесконечно по имени-отчеству, с расшаркиванием и дистанцией? Новосельцева ведь уже совсем не мымра. Или хотя бы не совсем.        — Давай-ка вот как поступим, Оля, — продолжая улыбаться, Новосельцева забрала Лёшу с коленей Рыжовой и автоматическим жестом поцеловала в лоб, опуская на пол, — Лёшку отправим к мужчинам, пусть там решают, кто главный в крепости, а мы с тобой начнём резать салаты. Картошка и свёкла сварились.       Оля на секунду замешкалась от этого странного проявления нежности, а потом решительно кивнула и, пока Новосельцева собирала и отводила сынишку к мальчикам, достала все нужные ингредиенты и принялась за дело, мурлыча под нос песню, услышанную когда-то на бардовском концерте. Люда вошла на кухню, когда Рыжова тихонько допевала: “А зима будет большая, только сумерки да снег”... Оля под взглядом внимательных глаз мгновенно стушевалась и спрятала смущение за нелепым в своей детской непосредственности вопросом:       — Люд, а как ты думаешь, чудеса случаются? — Рыжова порой была действительно похожа на ребёнка, что с абсолютной чистотой и верой заглядывает в душу. Вот и сейчас она трепетно ждала ответа.       Новосельцева на несколько секунд растерялась. С растрепавшейся причёской, в туго повязанном фартуке и с мыслями о салатах в голове, она не была готова к вопросу о чудесах. Но Рыжова умела выбить почву из-под ног. Как и тогда… Стоп. Только сейчас. Никаких тогда. В голове зазвучал ответ, который дала бы она когда-то. Что-то вроде “не о том думаете, товарищ Рыжова”. Но всё иначе. И Новосельцева неровно улыбнулась.       — Не знаю, Оль. Я думала, что нет. Особенно с такими, как я. Но видишь как… Новый год же. Пусть случаются. Я разрешаю, — добавила она весело, показывая, что не прочь пошутить над своим когда-то устрашающим статусом.       Но Оля шутить не стала. А дальше стало как-то и не до этого — они с головой погрузились в готовку, разговаривая о ничего не значащих вещах вроде рабочих сплетен, дефицита в магазинах, сугробах на улице. Забегали дети и мужья, воруя нарезанные овощи и выпрашивая конфеты (причём Толя усердствовал не хуже Вовки. Пришлось пригрозить ему отправкой на поиски подопятовиков). Люда спросила, как дела у сына Оли, но усердствовать с расспросами не стала, заметив, как на секунду потухли глаза Рыжовой. Чужих чувств Новосельцева по-прежнему побаивалась. Зато с удовольствием рассказала, что их старшие окончили первый и четвёртый класс с пятёрками, а Лёша уже бодро лепечет иногда внятную тарабарщину. Женщины провозились пару часов, а потом нужно было уложить возбуждённого Лёшу на дневной сон. Сын был категорически против, но за годы начальствования Новосельцева справлялась с капризами и похуже. Когда мама у тебя директор, то приходится смириться, что рано или поздно она добивается своего. Лёша спал, мужчины пили на кухне чай и сушили промокшие варежки, а Людмила Прокофьевна тихонько выбралась на улицу, чувствуя себя воришкой, когда сжимала в пальцах стянутую у Толи сигарету. Пока сын был маленький, Новосельцева строго настрого запретила себе курить и не купила ни одной пачки, но сейчас изредка позволяла себе почти запретное удовольствие. Хотя, конечно, запретное оно было только из-за собственных принципов, Толя ничего против не имел и посмеивался, не досчитываясь сигарет. Новосельцева закурила и долго выдыхала дым вместе с усталостью, когда услышала за спиной лёгкий скрип снега. Она обернулась и в совершенно несвойственной ей манере смущённо улыбнулась подошедшей Оле.        — Не отнимайте у женщин сигареты, — зажимая губами фильтр, невнятно пробормотала Людмила Прокофьевна, позволяя себе эту неидеальность.       — Курите в удовольствие, — улыбнулась кротко Рыжова. — Я ни капли не осуждаю вас, Людмила Прокофьевна. — Оля по-привычке обратилась на “вы”, но тут же исправилась, — сама грешу тем же, не могу отказаться от этой дурной привычки молодости, когда всё надоедает, тянусь за сигаретами, они будто делают меня живой. А тебе сигареты идут, так что не переживай, никто не узнает о нашей маленькой тайне. — Рыжова заговорщически вытащила сигарету из кармана и закурила, едва коснувшись своими тёплыми пальцами прохладных Людиных, забирая из рук зажигалку. Они стояли на морозном воздухе совсем рядом, едва соприкасаясь плечами, и молча смотрели куда-то за догорающий горизонт. Оля осторожно коснулась плеча Новосельцевой, выдёргивая из плена мыслей:       — Пойдём в дом, мальчишки заждались, наверное, да и Новый год совсем скоро, — Рыжовой совершенно не хотелось прерывать их момент молчаливого единения, но дела звали, а Оля всегда делала так, как должно быть.       Невинная фраза об общей тайне царапнула солнечное сплетение. Дым приобрёл кисловатый привкус нежелательных воспоминаний, и Новосельцевой понадобилось время, чтобы убедить себя в простой неаккуратности Оли. Рыжова по-прежнему смотрела на неё доверчиво и открыто, не тая в нежной грусти глаз никаких умыслов, и Людмила Прокофьевна жёстко одёрнула сама себя — с паранойей нужно идти к врачам. Потерянная в потоке мыслей улыбка вернулась на прохладные губы, и женщина кивнула, принимая прикосновение и предложение вернуться в дом. Ничего не происходит.       И снова кутерьма, но уже с остатками ёлочных игрушек, которые не успели повесить на ёлку, со звонким смехом сыновей и безудержными танцами Толи. А потом разбирали и накрывали стол, потом Людмила Прокофьевна переоделась в платье по фигуре и по ощущениям, потом вспоминали общие истории и закрывали глаза на детей, таскающих конфеты. Шампанское уже растекалось внутри жидким чудом, требовало провожать старый год и обниматься. А потом подпевать песням из Голубого огонька вполголоса и смотреть друг другу в глаза. Лёня в порыве нежных чувств, который бывает с ним разве что в Новый год, обнимал Олю за плечи, а Толя ластился влюблённым котом к Люде. Он, переживший предательство некогда любимой жены, кособокое мужское одиночество, сумбурное начало отношений с тогда ещё Калугиной, сохранил почти юношескую мягкость и сердечную теплоту. А Новосельцева, неловко уворачиваясь от колючих из-за усов поцелуев, тихо-тихо таяла, не позволяя себе в этом признаться.       В полночь она кричала вместе со всеми “ура!”, лопаясь изнутри на сотни счастливых искорок. Не на тысячу, она знала меру. Но вместе с тем безмерно любила в этот момент всё: чуть покосившуюся ель, барахлящий телевизор, слегка перебравшего Лёню, раскрасневшуюся Олю. И своих четырёх мальчиков, которые звали её женой, мамой и мягким “тёть Люд”, которое грозило вот-вот исчезнуть, оставив ей одно, самое важное имя. Суровой, неприступной, закованной в тяжесть, сомнения и боль Калугиной в этой улыбающейся женщине больше не было место. Её вытеснила, выгнала, ликвидировала любовь.       И когда взбудораженные мальчики (а взрослых людей в новогоднюю ночь быть не может) высыпали на улицу, собираясь раскрасить небо простенькими салютами, Люда, боясь проронить хоть каплю любви, замерла у ёлки, глядя как на улице идёт нешуточный спор за место для невзрачной коробочки с волшебством. Подарки уже стояли под колючими ветками, проворно расставленные четырьмя женскими руками, хотя, конечно, для детей — добрым сказочным дедушкой. Для кого-то чудеса действительно случаются. И Оля, нежная, милая Оля, которая задала ей этот вопрос, тоже должна в это поверить. В безотчётном желании поделиться любовью, подарить тепло, чего нынешней Новосельцевой хотелось всё чаще и чаще, женщина обняла чуть уставшую Рыжову, слегка наклоняясь для лёгкого поцелуя в щёку.       Сердце Оли пропустило пару ударов, замирая от этого… чуда, наваждения. Казалось, что в эту самую секунду Рыжова сама готова была поверить в то, что и она достойна такого маленького, но своего личного чуда. И Оля в него поверила, поверила и поспешила осуществить. Поспешила. Её губы всего на пару секунд поймали губы Люды. Поцелуй вышел смазанным, неловким, но это всё же был поцелуй. Оле ведь не привиделось? Не почудилось? Рыжова хотела продлить этот момент, но Новосельцева уже успела отстраниться, задев на ёлке блестящий красный шар, который тут же упал и разбился. Людмила Прокофьевна отступила на шаг, и теперь между ними капельками стеклянной крови блестели остатки ненаступившего чуда. Новосельцева задержала выдох в лёгких и взглянула в чужие глаза, не в силах больше ничего предложить.       За окном послышались взрывы фейерверков и счастливые возгласы детей. Люда, подарив мягкую улыбку Рыжовой, повернулась к окну и помахала сыновьям рукой, не оставляя места для надежд. А Оля опустилась на колени рядом с ёлкой и осторожно собирала в ладонь осколки разбившейся игрушки, чтобы никто не наткнулся на стекло. Потому что Рыжова не хотела, чтобы кто-то поранился. Оля не любила, когда кому-то было больно.