Избранные несчастьем

      Почти не касаясь ткани, я поглаживал свои до отвращения идеальные церемониальные одежды, сидя на краю скромной кровати своей спальни, укутавшись в старый толстый плед, который совершенно не подходил нынешнему тёплому времени года. Тяжёлая деревянная дверь моей спальни со страшно громким скрипом отворилась и в неё быстро зашли двое. Я мельком окинул их незаинтересованным взглядом. Знал, что сюда могут войти лишь двое: дьякон, который поможет мне собраться на церемонию, и Архип — мой советник, личный слуга, которого представили ко мне пятнадцать лет назад, когда я уже мог представлять нашу Церковь Святого Валандраса в народе. Его лицо светилось улыбкой, но оно уже было изуродовано старческими морщинами и пятнами, отчего он уже пару лет, выходя к людям, скрывал своё лицо за маской. Все здесь носили маски, кроме меня. Ведь я был олицетворением нашего Бога. — Ваша светлость, нам нужно спешить, народ уже собирается, — медленно и размеренно сказал Архип, кивнув дьякону, чтобы тот начал подготовку.       Я выучил этот взгляд. Спокойные серые глаза без особого благоговения и любви смотрели на меня. Он не видел во мне Голос Валандраса, кажется он никогда не видел во мне ничего божественного. Не было в его голосе такого трепета, как в дрожащих обрывках фраз новенького дьякона, который пытался сформулировать мысль о том, что я нужен людям, не было в его глазах той покорности и страха перед моей божественной сущностью. Можно сказать, мне нравился именно этот взгляд. Он смотрел на меня как на равного себе.       Я знал, что отличаюсь, чувствовал эту особую роль первые двадцать лет своей жизни. Все вокруг твердили мне, что я особенный, любимый сын Бога нашего, что именно я помогу нашей религии вновь восстать как Феникс из пепла. Но божественный голос моего покровителя уже пять лет не посещал меня во снах, я давно перестал быть нужным Церкви, Он уже давно отвернулся от меня. Но за всё это время, я стал лицом нашей церкви, существом, которое выносило видения Господа в народ, отчего меня всё ещё держали в до боли родных и тошнотворно памятных стенах храма как Голос, в котором давно ничего божественного не было. — Нет, — бросил я слабо, отворачиваясь к витражному окну, которое вело во внутренний двор храма. Мало что было видно в пасмурном небе и пустом саду, но я и не смотрел, я лишь хотел отвернуться от пришедших.       Архип знал, что я страдаю, знал что потеря образа Валандраса во снах причиняет мне невыносимую боль и мучения. Но даже не думал что-то делать с проблемой. Он лишь скрывал трещины под слоем краски, не обращая внимания на то, что фундамент уже давно разваливается. А я был слишком слаб, чтобы сопротивляться. — Ваша светлость, но вы… — Пусть выйдет дьякон и мы обсудим это наедине, — перебил я Архипа всё так же неуверенно. Сам не понимал, зачем в очередной раз начал это бессмысленное сопротивление.       Но знал, что после моих слов его улыбка не дрогнула. Всегда мил и услужлив, он попросил молодого дьякона покинуть мои покои, а сам медленно приблизился к моей кровати. Был уверен, что победит, я понимал, что проиграю. Он слегка склонил голову, делая паузу, словно размышляя, какие слова лучше подобрать. Но короткое молчание давило сильнее любых слов. — Дорогой Егор… сын мой. — его голос тёплым бархатом проникал в моё сознание — ведь позволь же мне называть тебя так, по-отечески. Я вижу эту тень на твоём лице. Знаю, какая пустота поселилась в твоей душе с тех пор, как… — медленно выдохнул, — с тех пор как видения покинули тебя. Наш святой покровитель, Валандрас, избравший тебя… Он испытывает нас, — он делает шаг ближе, его тень накрывает меня, — но разве вера — это лишь сладкие сны и ясные шёпоты? Нет. Истинная вера — это стоять на страже, когда вокруг лишь тишина. Когда кажется, что Небо отвернулось, — его рука поднимается и ложится на моё плечо, не хлопком, а медленным, властным давлением, мягко поглаживая, — народ… Эти простые души. Им не дано вынести такое испытание, как тебе. Им нужен маяк. Даже если маяк сам ощущает себя в кромешной тьме… — голос Архипа становился проникновеннее, — он должен светить. Ради них. Потому что без этого света они погибнут в волнах отчаяния. А мы. — он легким, почти невесомым движением развернул меня к двери и я поддался, — мы, твои слуги и братья, будем носить эту ношу вместе с тобой. Мы будем твоими глазами в тумане, твоим разумом, когда усталость затуманит твой. Мы поможем найти… нужные слова. Чтобы дать им не бред отчаяния, а надежду. Чистую, ясную, как хрусталь. Надежду на то, что Валандрас не отвернулся. Что он просто… проверяет веру своего самого избранного сына, — он наклоняется чуть ближе, и его следующая фраза звучит уже не как просьба, а как мягкий, не оставляющий вариантов приказ, произнесённый шёпотом у самого уха, — позволь же мне провести тебя к ним. Они ждут не Егора, уставшего человека. Они ждут Голос. И долг твой — дать им этот голос. Ради их спасения. Ради сохранения всего, что мы… построили.       Я не понимал, почему испытываю такую чистую, вечную любовь к людям за пределами Церкви. Я словно был рожден из их надежды на светлое будущее и бесконечной воли к жизни, они вложили в меня свои самые прекрасные черты и качества. Но выросший в стенах Церкви и никогда не покидающий её, я никогда не видел людей, которым клялся в верности и бесконечной любви на церемониях. Я просто любил. И жаждал защитить. Это было в моей природе. И Архип всегда пользовался этим. — Позови дьякона, — безразлично сказал я, медленно вставая с кровати, скидывая с тела плед на пол.       Его довольная улыбка стала шире. — Я рад, что вы сделали этот выбор, ваша светлость. Михаил!       В комнату тут же вбежал молодой человек, который явно стоял прямо за дверью. Кажется, именно он был тем, который вобрал в себя переживания и страх за троих — его руки мелко дрожали, а взгляд бегал по моей серебристой нагой коже. — Михаил, будь добр, помоги Голосу Валандраса подготовиться к предстоящему выходу. Ты ведь справишься с этой задачей?       Дьякон невнятно мямлил что-то про великую честь, пытаясь унять дрожь голоса, пока я рассматривал своё отражение в зеркале. Мёртвые и бездонные карие глаза смотрели мне в душу, прожигая дыру в моей вере, а уста вновь шептали о моей жалости перед силами зла и самим собой.       Я никому так и не сказал, что в тот самый год, когда мой покровитель оставил меня, в моей душе поселилось семя зла. И теперь оно достаточно окрепло, чтобы стать новым голосом разума со своей моралью.

***

      Я уже не ощущал тяжесть церемониальных одежд. Тело давно привыкло к этим слоям одежды, но в этот раз было особенно тяжело. Из-за раздирающих душу переживаний и бесконечных кошмаров я совсем перестал есть и священнослужители с недавних пор бросили попытки заставлять меня.       В моих руках был посох, слишком высокий, чтобы мне было удобно справляться с ним, но Архип всегда отмечал его символизм — замкнутый серебряный круг, внутри которого подвешена крупная слеза из горного хрусталя, а по всей длине посоха располагались тысячи серебряных насечек. Я не понимал метафор и символизма, мне было ужасно сложно мыслить критически, поэтому я просто соглашался с ним. Если это действительно помогает моему народу, усиливает их надежду и веру, я готов пойти на что угодно.       Перед тем, как выйти на балкон, Архип передал мне в руки свиток с речью, которую я должен был сказать. Я никогда не писал их сам, ведь не мог подобрать правильных слов, которые смогли бы открыть сердца людей, поэтому эту работу взяли на себя другие. Ранее я контролировал процесс: трепетно рассказывал о своих видениях, желая, чтобы каждая мысль Валандраса была передана правильно. Сейчас я лишь не вдумываясь читал своим голосом чужие мысли.       И вот я вышел в туманный серый день облачённый в ослепительные, тяжёлые патриаршьи ризы. Золото и камни давили на плечи. Передо мной море преклонённых голов, полные надежды глаза. За моей спиной, в тени колонн, стоят несколько высоких священнослужителей с лицами, что скрывали белые безликие маски. Один из них, Главный Советник, едва заметно кивает. Я раскрываю пергамент. Текст кажется чужим, слова жёсткими, но меня так много раз уверяли в правильности формулировок, что я даже не вдумывался в произносимые фразы. Глубоко вздохнув, я начинаю говорить. Мой голос, усиленный акустикой собора, звучал чуть более хрупко, чем должен. — Братья и сестры. Чада мои по духу. Когда на меня нисходит откровение, мир вокруг замирает. Я слышу не голос грома — я слышу тихий шёпот в самой глубине тишины. Шёпот, который жжёт сердце, как раскалённое железо. И сегодня… сегодня этот шёпот был о нас. О нашей общей ноше. О нашей общей слабости, — я чувствую фальшь в собственных словах, но поймав внимательный взгляд Архипа, я продолжаю, — он показал мне картину. Мы все — путники. Мы идём по узкой тропе над пропастью. Тропа — это Вера. Пропасть — это Хаос, в который мы когда-то чуть не сорвались. В руках у каждого из нас — свеча. Это наша личная душа, наша совесть, наша связь с Ним. И я увидел ужасную вещь. Многие… так многие устали нести эту свечу. Её пламя слепит, оно требует внимания, оно боится ветра сомнений. И люди стали… ставить свои свечи на землю. «Пусть светит тут, у моих ног, — думают они, — а я пойду дальше, мне так легче». А некоторые и вовсе дали свечу нести… другому. Более сильному, более умному, тому, кто «знает лучше», — я запнулся, слова застревали в горле. Словно что-то мешало мне произносить речь. Пальцы сильнее сжали свиток. — Что ты чувствуешь, Егор? — слова обвились вокруг моей шеи, — чувствуешь ли ты, как угасает твоя связь с Ним?       Сквозь удушающую боль и головокружение я продолжил: — И тропа наша озарилась странным светом: не живым трепетом множества огоньков в руках, а мёртвыми, стоящими на земле точками. И между ними — тьма. Густая, живая тьма не-выбора. Тьма, в которой легко заблудиться. Тьма, в которой рождаются ереси, себялюбие и раздор. И тогда Шёпот спросил меня: «Где единство? Где единая стена света, которая отгонит тьму от тропы?» — Чувствуешь ли ты, как предаешь любовь своего народа, вновь давая им расплывчатые обещания о лучшей жизни, если они вновь отдадут самих себя вере? — И я… я понял. Я понял нашу ошибку. Мы думали, ч-что спасение в том, чтобы каждый нёс свою свечу как хотел. Но это привело… привело н-нас к… разобщённости. Ветры мира сего дуют со всех сторон, и… и они гасят одинокие, гордые огоньки. Мы ослабели, братья и сестры! Мы стали толпой, а не стадом под одним Пастырем. Мы стали… стали слушать слишком много голосов — голос плоти, голос разума, голос малодушия. Н-но спасение в Единстве! — Или в вечных страданиях, на которые их ведёшь ты сам?       Взгляд замылился, буквы не хотели собираться в слова. Я замер и вместе со мной затаили дыхания сотни человек. Я оторвал свой взгляд от свитка. Под моими ногами, на холодной земле, стояли измученные голодом и болезнью существа, отдаленно напоминающие тех людей, которых я помню. Болезненно худые, еле державшиеся на ногах, не в силах успокоить надрывающих глотку детей, они ожидали продолжение моей речи. Они пришли сюда, чтобы вновь услышать обманчиво сладкую речь о том, что спасение придёт, что Валандрас лишь проверяет их силу духа и веру. Что завтра наступит и избавит их от проблем, если они всецело посветят себя Церкви.       Как сказать им, что даже я, его избранный Сын, более не слышу наставлений и советов? Как объяснить, что они должны сами взять свою жизнь в руки, так как их Голос Божий больше не способен нести эту ношу? Какие подобрать слова, чтобы не предать их доверие?       Ко мне подошёл Архип. Мягко положил свою ладонь на моё плечо, слегка сжимая его. — Ваша светлость, вам нездоровиться?       Я обернулся, свиток выпал из моих рук. Кажется это оно. Та самая деталь, которую я упускал столько времени. То, на что я не обращал внимание никогда.       В нём не было трепета и любви ко мне не потому что он видел во мне равного, а потому что ставил себя выше меня, выше собственного Бога. Слушая его наставления и советы, я не заметил, как обычный смертный возомнил себя божеством, которое может вершить судьбы людей, выбирать как им жить. В его писаниях никогда не было светлой надежды и сострадания. Они всегда были напитаны алчностью и жалким желанием управлять другими.       Я сбежал. Под возгласы недовольной толпы, под попытки церковников сдержать меня, заставить дочитать текст. Я не мог поверить, что наконец сделал это. Но и не понял, что манящий шёпот в моей голове перешёл на приказной крик.       Ноги привели меня к священному месту недалеко от церкви — Древу Надежды. Здесь двадцать пять лет назад меня и нашли, рыдающего в тенях великих вечнозеленых листьев. И сейчас, упав ниц, приложив лоб к жухлой траве около корней, я начал молиться. Слова сами лились из моего сердца, я не отдавал отчет сам себе, что говорю. Лишь хотел быть услышанным, хотел, чтобы Валандрас услышал меня, ещё хотя бы раз явился в мои сны, чтобы направить меня на истинный путь, чтобы показал, кому я могу верить.       Я не слышал, как к Древу подбежала толпа священнослужителей, не чувствовал их попытки увести меня, не воспринимал их слова. — Оставьте его, я сам выйду к народу.       Это было единственное, что уловил мой слух, прежде чем я окончательно потерял связь с реальностью, позволяя своему сердцу руководить сознанием.

***

      Знакомое чувство. Горло до боли сжимается, хрустят хрящи. Я пытаюсь кричать, но не слышу сам себя. Ноги подкашиваются, но что-то держит меня, не давая рухнуть в пропасть. Всё вокруг поглощено тьмой, настолько, что я не вижу собственных конечностей. Я просто существую здесь изо дня в день, страдая не в силах ничего изменить. Стараюсь расцарапать свою шею, чтобы пустить в легкие кислород, но не ощущаю своего тела. Стараюсь найти выход, но уставшие глаза не могут зацепиться ни за что. Чёрная пелена уже давно затмила разум. Глаза закатываются, конечности выворачивает. Но я никогда не мог умереть в этом месте. Лишь страдал, пока кто-то не вытащит меня со дна, чтобы начать новый день, который как и всегда окончиться этим кошмаром.       Но вдруг что-то легкое колыхнуло подол моей рясы, унося с собой давящее чувство безысходности и болезненное осознание ничтожности. Я был цел. Я видел свои тонкие пальцы с кровью под ногтями, видел ноги с синяками на коленях. Чувствовал впалые худые щеки и череп, обтянутый кожей. И Его. Он был везде. В тёплом дуновении ветра, который согревал промерзшие конечности, в ароматном запахе зелёной листвы, в громких ласковых песнях птиц для своих птенцов в гнезде, в чистом безоблачном небе. Я подошёл к Древу Надежды и провел рукой по шершавому стволу. Чувствовал, как внутри него кипит жизнь, сама надежда на счастливую беззаботную жизнь. — Валандрас, — я упал на колени, прижимаясь лбом к древу, оставляя на нём горькие солёные слёзы, — я не смог, я делал всё не так, — мой шёпот был слабым, почти бесшумным. Его легко перебивал шум листвы над головой, — я неправильно распоряжался силой, которую ты мне даровал. Я надеюсь ты сможешь простить меня, — я повернулся к древу боком, облокачиваясь на него, — я избрал не тот путь, я доверился не тем людям. Я знаю, что ты предупреждал меня, я знаю, что ты никогда не говорил мне чётких указаний, — я вытер глаза рукавом рясы, — если у меня есть ещё один шанс всё исправить, если я смогу избавить этот мир от зла, Валандрас, я молю тебя, скажи мне, что я не потерял твоего благословения, что ты всё ещё видишь во мне того, кто сможет противостоять злу.       Я закрыл глаза. Чувствовал, что одним лишь своим присутствием оскверняю это место, своим существованием приношу страдания в этот мир. И тут что-то неосязаемо теплое вытерло мои слёзы, коснулось моих рук и мягко убрало их от коры, переместив к моей груди. Я замер. Сердце перестало бешено колотиться, слёзы больше не просились наружу. Я сидел, оперевшись спиной о древо, приложив руки к сердцу и внимал Его божественность.       Он не сказал ни слова, не показал ни единой картинки. Но я чувствовал, что он хотел показать мне. И сделал первый самостоятельный вывод.

***

      Я открыл глаза. Несмотря на продолжительный сон на холодной мокрой земле, моё тело не болело. Я медленно встал с земли и осмотрелся. Древо Надежды затаило дыхание, ожидая моих действий. Я медленно обернулся. Ко мне бежал Михаил, красный от напряжения, на лбу выступили капельки пота. Когда он добежал, он сложился пополам, пытаясь отдышаться, отрывисто и невнятно прося прощения. Молча сложив руки перед собой, спрятав их в рукавах, я позволил ему прийти в себя. — Там, в церкви!.. — чересчур громко крикнул он, выпрямившись, но не отдышавшись до конца, — демон с рогами и магией! Попросили привести Вас, Ваша Светлость! Прошу, пойдёмте!       Я мало что понял из сбивчивой речи молодого дьякона, но одно ясно точно — в божественных владениях Валандраса не должно быть демонов.       Мы зашли в основной зал для молитвы. В огромном пустом пространстве пол был усеян выбитыми кругами и линиями, чтобы было понятно где и какому человеку стоять, опираясь на его пол и статус. В конце был амвон и иконостас, с изображениями всех наших святых. Не любил эту реликвию из-за наличия меня самого на этом изображении. Я был не достоин этого       Несмотря на то, что амвон был предназначен для меня, сейчас на нем возвышался Архип, который в своей привычной тёплой, но в меру твёрдой манере общался с каким-то существом. Гость стоял ко мне спиной и я мог рассмотреть лишь поношенный плащ землистого цвета с глубоким капюшоном, который сейчас он не использовал, чтобы скрыться. Под плащом — практичная кожаная куртка с множеством карманов для склянок и трав. Кожаные штаны были уже изрядно потёрты, в грязи и пыли. Пепельные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого уже выбилось множество прядей.       И был хвост. Длинный, гибкий с копьевидным наконечником. Он двигался плавно и по странному осознанно. И рога, изящные, острые дуги, словно выточенные из тьмы. — Ох, ваша светлость, вы пришли, — с по-отечески теплой улыбкой сказал Архип, полностью игнорируя мой недавний срыв — спешу представить вам нашего гостя — Генрих Лэмптон, лекарь из далеких земель. Он наслышан о ваших чудесных способностях и хотел бы стать вашим учеником.       Генрих обернулся на меня и я заметил третий и последний признак, показывающий его дьявольскую сущность — его кожа была красно-оранжевого цвета, на удивление мягкого и не яркого оттенка. Золотые глаза с вертикальными зрачками внимательно изучали меня всего мгновение, прежде чем он склонился в глубоком поклоне. — Приветствую Вас. Для меня большая честь встретиться с Вами лично, Ваша Светлость.       Я ответил ему сдержанным наклоном головы. Как бы не были его речи сладки и кто бы из священнослужителей ему не верил — я чувствую его удушающе мерзкую энергию, мертвецки тёмную ауру окружающую его сущность.       Ведь эта сама энергия течёт внутри меня уже много лет.