Горькая ваниль

      Грязная дорожка из следов багряной массы выворачивала желудок наружу. Гулкие возгласы рассеивались и отскакивали от мраморных стен рикошетом, сопровождая мальчика из комнаты. Босые ступни медленно погружались в вязкую жидкость, мараясь не больше, чем искалеченная душа. Он ступал по следам материнской крови и смотрел вслед за тянущейся кровью. Отец схватил волосы мамы мертвой хваткой, вырвав пару каштановых прядей, которые осели на фарфоровый мрамор вместе с криком. Отпусти – кричала Мэри, но Натан ее не слышал, нанося смертельные увечья по животу, плечам, груди и везде, куда может попасть заточенный тесак. Чистейшее лезвие сверкало в сумраке помещения, окрашиваясь в некрасивый рубиновый цвет. Цвет смерти мамы.        Десятилетний Натаниэль Веснински запомнил день гибели единственного человека, чья судьба была ему небезразлична, на всю жизнь. Крики Мэри впивались в его голову, попадали в кровоток и въедались намертво, не давая забыть о своем бездействии. Частые сны стали будоражить рассудок, выскребая из мальчика оставшееся живое, что было зарыто глубоко внутри. Мама – единственная, кто понимала Натаниэля и оберегала от собственных монстров в рассудке. Мама – единственная, кто была рядом, приглаживая медные пряди сына, так отвратительно схожие на волосы мужа. Мэри было неприятно касаться сына.        Это случилось новогодней ночью. Семья Веснински не перебрала привычку американцев украшать дом мишурой и праздничными фонариками, оставляя особняк холодным, промозглым и пустым. Натаниэль мог видеть украшенные ели, сады и заснеженные улицы лишь единожды – когда с отцом и матерью пришлось выехать на банкет бизнес-партнеров. Посреди большого светлого холла, меж расходящейся лестницей устроилась массивная елка, украшенная большими елочными игрушками и широкой гирляндой. В глазах маленького Веснински загорелся небольшой блик надежды. Такой бессмысленный и глупый, как доказывал отец, когда убивал мать на его потухших глазах.        Натаниэль Веснински ненавидел Новый год.        Года пролетели незаметно и тяжело. Металлическая удавка удерживала шею стальной хваткой, не давая выдохнуть последние пару лет, когда семейный врач поведал им то, отчего руки Натана в этот же день едва не раскрошили ребра Натаниэля. Омега – вторичный пол, указанный на помятой бумажке, протянутой врачом с мерзким сожалением в глазах. Сердце сдавило тугими кольцами, режущими прутьями и волнами ненависти от осознания собственной слабости. Если бы Натаниэль мог, он убил себя быстрее, чем Натан, рассекающий словами и напоминаниями сильнее, чем самый острый кастет. Слабый.        — Жалкая сука, — выплевывает, дробя кости, отец, отвешивая тринадцатилетнему Веснински хлесткую пощечину. Терзающие глазницы слезы так и не скатываются по нежной коже щек, ведь Натаниэль обещает не плакать перед ним. Не показывать слабости, не показывать вторичный пол омеги. — Ты не достоин ни капли уважения. Ты будешь потасканной блядью, когда я сдам тебя в бордель.        — Пошел нахуй, — слова, точно змеи, выскакивают наружу прежде, чем помещение заполняет звонкий звук удара.        Следующей зимой новогодним подарком послужили пару небольших коробочек таблеток, кинутые отцом ему в лицо. Подавители. Те, что скроют природный запах, не выдадут носящего фамилию Веснински свой слабый пол. Их было много и они плохо действовали на молодой организм: из раза в раз, в ночной мгле посреди пустой ванны, его выворачивало желудочным соком, а головная боль била набатом до тех пор, пока организм полностью не свыкся с инородными веществами. Натаниэль не знал, какой запах исходил от него до приема лекарств. Семейный лекарь, навещающий его и следящий за состоянием Веснински, никогда не реагировал на омежьи феромоны. Он все еще хотел выпустить внутренности наружу от жалкого взгляда.        Одной поздней зимней ночью Натаниэль воспользовался отсутствием отца в доме. Укутавшись в два теплых пледа, он осел на холодную, замершую ото льда скамейку, наслаждаясь увядшими азалиями в саду. После смерти мамы за ними никто не присматривал.        Дуновение промозглого ветра задувало под плед, холодя до боли. Натаниэлю нравилось. Нравилось чувствовать себя живым. Он подставил лицо под мирно капающие ворсы снега, окропляющие нежную кожу щек. Веснински перестал чувствовать обморожение, заставив себя не вздрогнуть от чужой руки на плече. Легкой, почти нежной, заботливой до истошья.        — Лэй, чем я пахну? — спрашивает сквозь тихое завывания ветра Веснински, поднимая голубые, цвета холодных рек Юкона, глаза.       — Ванилью, — сказал врач негромко и сжал плечо сильнее. — С горечью. Сухой и теплой.        От Лэя пахло нейтрально: лекарственными отварами и травяной полынью, осевшей в легких, как последняя лазейка чего-то живого. От Натана же исходил зловонный, отталкивающий запах: сущность альфы поглотила любые мягкие частицы, которые ранее могли в нем преобладать. Нату не нравился его запах. Нату не нравился отец и смрад крови, который нес за своей спиной родитель. Сухой и острый, несущий боль.       Когда Веснински исполнилось восемнадцать, Натан стал действовать.        Обещание затолкать сына в притон к бизнес-партнерам, по́шло оглядывающих омегу с ног до головы, было не исполнено. Натан долгий год желал пристроить непутевого сына туда, где не будет ощущать его присутствие; туда, где больше не будет дышать с ним одним воздухом.        Переломный момент случился за двадцать дней до девятнадцатилетия Натаниэля Веснински. Лэй был мертв – отец покончил с семейным врачом, когда тот инстинктивно прикрыл собой парня, с которым провел многие годы. Натаниэль безжизненными глазами смотрел на Лэя, в чьих уголках рта собралась темная кровь, и мысленно пообещал ради него жить дальше. Жить и уничтожить отца, чей нож вошел глубоко в легкие единственного человека в доме Веснински, которого было жаль. Ткани рвались с громким, рваным звуком и криком, который отбивался от стен холодного особняка долгие дни.        Натаниэль хотел покончить с собой и криками в собственной голове.        Перед старым Новым годом отец рывком потянул Веснински на себя, оставляя багряные следы на тонком запястье. Его шипящий, предупреждающий голос пробрал до мерзкой дрожи.        — Сегодня меня посетит очень важный человек. И тебе явно не понравятся последствия, если твой грязный рот вдруг будет открыт.        — Я понял, — прохрипел Нат, рывком выдергиваясь из отцовских липких пальцев, — но мне насрать.        В этот вечер отца действительно посетил гораздо более важный человек, нежели грязноротые, пошлые наемники, чей гогот и матерные крики были слышны со второго этажа дома. В такие дни Натаниэль не выходил из своей спальни, желая вырвать глазницы похабных блядей и больше в них не смотреть.        Взгляд Натаниэля, стоящего посреди темной гостиной, мельком падает на ухоженный двор. Черный лексус плавно въезжает в резные ворота, подъезжая к особняку, окутанным дымкой зимнего тумана. Из авто выходит молодой мужчина, чье кожаное пальто колыхается под безмятежный вой ветра, и заходит на территорию дома вместе с обманчиво приветливым отцом. Взор змеиных глаз мельком встречается с глазами Веснински сквозь оконную раму. Натаниэль спешит отвести взгляд, помня о словах Натана. Неизвестный человек ступает по мрамору гулкими, уверенными шагами, позволяя интересу распространиться по всему телу. Массивные двери закрываются перед его носом прежде, чем Нат успевает выйти из гостиной. Молодой человек останавливается с отцом на кухне, параллельно общаясь на ту тему, которая не была понятна Натаниэлю. Ему удается лишь приложить ухо к узорчатой двери с целью услышать разговор двух собеседников.        — Под твоим контролем земли Балтимора: восточные порты и западная граница. Пару дней назад, до кончины моего отца, подпольные лаборатории на территории Западной Вирджинии сдали. Их перехватили службы ФБР, — в чужом голосе сквозит сталь – почти такая же, как запах, который исходит шлейфом от него, распространяясь даже через дверь. — Как так вышло, что из сорока лабораторий не выехало ни одной машины с товаром? Судна были готовы к отправке, товар был передан, но на землях получателя его не оказалось. Где пять тонн продукта? По сводкам, которые сделали мои люди, ты вышел в один из самых больших минусов, Веснински.         Тон, которым гость терзает отца, пробирает ледяное сердце Натаниэля теплом. Где-то глубоко теплится надежда услышать заветный раскат выстрела, устраняющий самую необузданную проблему всего Балтимора.        — Ичиро, — голос отца внезапно прервался, а сам он тяжело себя исправляет: — Господин Морияма, мне жаль, но я сделал все, что было в моих силах. Организация ослабла, когда потеряла свою основную руководящую руку. Ваш отец мертв, на его место встали вы, но за счет возраста, прошу меня простить, многие не совсем уверены в вашей компетенции.        — Моя компетенция не должна влиять на стабильные поставки. За ними должен был следить ты, но я не вижу ни своих денег, ни новых разгрузок, — Ичиро не позволил напряженному Веснински выкрутиться из неприятной ситуации, переводя стрелки на собственного хозяина. — Я дам тебе время. Я пришел на данный момент не за этим.        Послышался негромкий звук возни. Морияма достал нечто, похожее на бумагу и передал в руки обескураженному отцу. Никто из них не рад встречи. Натаниэля едва ли не душили феромоны сильных альф, заставляя ощущать привычную подбирающуюся к горлу тошноту, которую он поспешил заглушить слюной.        — Я вас слушаю.       — Мой отец два года назад подал мне несколько вариантов для продолжения рода. Тех, кто имеют сильные гены и те, с кем наша семья может получить более крепкие союзы, совмещая бизнес, — поясняет Ичиро, заставляя сердце Веснински сжаться в сильные, удушливые тиски. Дыхание сбивается от осознания и последующих слов, окуная Натаниэля в вечную темноту. — Мне нужен твой сын, Натан.        Тихое не надо так и не вырывается из его сухого горла. Веснински медленно скатывается по гладкой поверхности двери и прикрывает рот рукой, чтобы не издать ни звука. Ни единого писка. Натан испускает настолько громкое фырканье, явно ликующее, что ребра будто бы сдавливаются еще сильнее, не позволяя вобрать отравленный воздух в легкие.        Хер тебе, а не продолжение рода. Натаниэль выжжет род вместе с собой, окуная в самые яростные языки пламени.        — При всем уважении, сын у меня один, — от набивающих цену слов собственного отца становится дурно. Натаниэль заставляет себя подняться на ватных ногах с холодного пола, после чего прислоняется ухом к дереву сильнее.        — Я заплачу столько, сколько потребуется.        Чёртов мудак.        Зубы почти болезненно скребутся друг о друга. Мгновенная злость затуманила здравый рассудок, наполняя его одной лишь кричащей ненавистью и отчаянием, с которым мысли прокручиваются молниеносной волной. Кто он? Кто этот человек, которого боится собственный отец? Натаниэль никому не доверяет, особенно тем, кто покупает чужие жизни за зеленые бумажки и использует людей для продолжения рода, как чертовы инкубаторы. Ледяной страх от неизвестности заседает глубоко в грудной клетке, стремясь слиться с кровью и другими органами. Лишь по одной просьбе, требованию, его продали с потрохами, даже не задумываясь. Натан готов был сдать сына в ночной дом, только чтобы не видеть плод своей любви изо дня в день. Лучше ли то, что из другой клетки он вырвется в другую, неизвестную и новую? Обитель Веснински никогда не позволяла Натаниэлю ощущать себя в безопасности, не говоря о том, чтобы перейти в логово затаившегося зверя.        Один лишь взгляд Ичиро, пробравшийся в глубину души, не сулил в себе ничего хорошего. Ауру отца он ощущал за сотни километров, тогда как сущность Мориямы была для него холодным, непробиваемым айсбергом, через льдины которого нельзя было рассмотреть ни души. Неизвестность страшнее, она опаснее – кричит здравый рассудок Натаниэля, когда за окном слышится гул удаляющегося автомобиля.        Он ненавидит их всех. Ненавидит отца, что кинул ему собственные вещи в лицо, ненавидит обстоятельства, под которыми оказался, и ненавидит маму с Лэем за то, что оставили гнить заживо здесь.        Он уже ненавидит Ичиро.                                  

***

                День обещает быть холодным. Колючие капли снега оседают на рыжей макушке, спадая с витиеватых прядей на кожу лица, пока Веснински стоит на крыльце дома, дожидаясь мужа. Они подписали контракт без его ведома и согласия – Натан вечером того же дня кинул сток бумаги, которой сын должен был одарить своей подписью. Натаниэль возненавидел себя, пока выводил мучительно долго собственные инициалы, ощущая не присущее покалывание на кончиках пальцев. Он продал себя за несколько чирканий ручки. Потерял свою душу и заледеневшее, как ветви деревьев во дворе, сердце и тело. Безвозмездно.        Натан вышвырнул его на улицу, как жалкого бездомного пса, не стоящего ни единого доллара.        Ичиро подъехал к воротам на новой машине – угольной, матовой Ауди, аккуратной и вычурной посреди заснеженной дороги. Телохранители в одинаковых смокингах вышли из авто и открыли омеге господина дверь заднего сидения. Отдаленные ноты табачного дыма вперемешку с выдержанной древесиной окутали Веснински дорогим шлейфом, посылая по телу табун скользких мурашек. Кожаная обивка сидения сдавливает, заставляя некомфортно елозить, пока взгляд голубых глаз падает на мужчину сбоку от себя. От Ичиро веет холодом и невозмутимостью, сталью и едва уловимой древесной терпкостью, словно сосновый лес в морозный день. Его профиль заострен и кажется идеальным, как строгий пиджак с рубашкой, надетый явно не по погоде. Вид Мориямы заставляет закутаться в одежды плотнее.        — Поехали, — отдает команду альфа, после которой машина с визгом срывается по сонной магистрали Балтимора.         Дорога в аэропорт продлилась томительно долго и в ужасном молчании также, как последующий перелет на частном самолете. Они оказываются за считанные часы в Нью-Йорке, в районе Манхэттен, окунаясь в шумный город с головой. Пестрящие дома, машины и многочисленные люди рассыпаются по заполненным дорогам, из-за чего машина стоит в пробке тридцать минут, по истечению которых заворачивает в частный сектор. В жилом квартале настолько тихо, что становится вмиг удушливо страшно, когда они останавливаются напротив массивного дома и заглушают двигатель. За тонированными стеклами виднеется трехэтажное здание, выкрашенное в белый цвет и подчеркнутое черной окантовкой. Дом Ичиро не зияет помпезностью, как особняк Веснински – он современен и чист, как стерильное помещение, выглядя от этого еще дороже.        Охрана оставила их в машине наедине. Ичиро порывался открыть дверь следом, чего помешала сделать рука Веснински. Он удерживал его за запястье, как последнюю надежду, окутавшую тело.        — И сколько же? Сколько я стоил? — Натаниэль ненавидит себя за отчаяние в голосе.        — Достаточно, — произнёс невозмутимым голосом Ичиро, словно не он разменял его, как монету.        — Я не буду твоей шлюхой, — выплевывает с желчью, точно хочет отравить ею альфу.        — Если бы она нужна была мне, я снял бы кого-то подешевле, — едко парирует Ичиро, выдыхая слова с едва заметной, опасной ухмылкой. — Ты не шлюха, Натаниэль, ты мой муж.        Мой муж.        — Надеюсь ты сдохнешь прежде, чем прочувствуешь все прелести замужней жизни.        Звонкая пощечина приходит по щеке контрастным жжением посреди холодного салона. Смрад феромонов Ичиро сгущается над ним облаком, обволакивающим кожу и щипающим. От него пахнет смертью. Натаниэль никогда не был удовлетворен собой настолько, как сейчас. Он обещает позднее вырвать себе язык с гландами, только чтобы замолкнуть навечно и не отравлять собственную жизнь.        — Я хочу, чтобы ты уяснил свое место раз и навсегда, если ты не хочешь, чтобы я вывернул твои конечности своими руками, — перед рассеянным взглядом омеги появляется небольшого размера, дорогое и красивое кольцо. Веснински проглатывает сухую горечь, надевая, как кандалы, прекрасное на вид ювелирное изделие.        Ичиро хлопает дверью, оставляя Натаниэля с горящей щекой и душой.        Дом показывает ему домработница. Воды небольшого фонтана во внутреннем дворе истекают тьмой, ухоженные растения покачиваются в такт тихому ветру севера-востока, взывающие холода суровой зимы. Натаниэлю нравится в неестественно-чистом доме только сад – только он выглядит здесь живым. Смежная гостиная вместе с кухней на первом этаже обустроена в современном стиле: утонченная мебель раскидана по всему помещению с кропотливой точностью, идеально вылизанные полы не оставляли место для пыли. Химия отравляла легкие.       Его личная комната располагается на втором этаже. Пустом и таком же чистом. Натаниэль заходит в светлую, просторную спальню, стараясь не щуриться от пробивающегося сквозь панорамное окно солнца. Огромная по размерам постель не сулит в себе ничего хорошего. Это единственный объект мебели, на которую обращает внимание Веснински. Деревянный шкаф с рабочим столом и парой стеллажей с неизвестными книгами Натаниэль пропускает, раскладывая лишь свои таблетки, оптом приобретенные заранее, по ящикам прикроватных тумб. Он успевает проглотить большую пилюлю ровно в тот момент, как дверь с тихим стуком отпирается.        Служанка стоит с серебряным подносом в руках, от которого тянется приглушенный запах запеченной курицы по-пекински и картофеля, так сильно манящий Веснински. Его желудок издает требующий вой, когда еда оказалась на тумбе.        — Ичиро живет здесь? В этой комнате? — решается спросить Веснински, когда женщина отходила в сторону выхода.       — Комната и личный кабинет господина Мориямы находится на третьем этаже, — отчеканивает механическим голосом она, прежде чем тихо прикрыть дверь.          Отчаяние вперемешку с осознанием захлестнули с головой, заставляя пасть на колени прямо на белоснежный ковер. Натаниэль не чувствует дней, не чувствует недель, которые пролетают, словно по секундам, отбирающие у него жизнь и высасывая из души все живое. Ичиро затащил его против воли в золотую клетку, в чьих острых прутьях Веснински безнадёжно запутался. Он отказывался есть, раз за разом переворачивал поднос с приятной на вид едой, тем самым заставляя служанок хлопотать над мужем хозяина днями и ночами. Натаниэль клялся вырвать Ичиро сердце за муки, которые тот ему предоставил: за весь холод, за игнорирование существования собственного супруга по бумагам. Он холодил лучше, чем самый ледяной айсберг Антарктиды.        Натаниэль перестал считать дни, ускользающие через пальцы, как песок.        Однако в один из них дверь в холодную спальню была открыта, и на сей раз не надоедливой прислугой, а хозяином поместья. Ичиро стоял идеально собранным даже дома: его черная рубашка красиво обрамляла сильное тело, волосы чернильного цвета были кропотливо уложены в идеальную укладку, а лицо оставалось невозмутимым. Натаниэль обещает изрезать его совершенные до мелочей черты самым острым лезвием в чертовом доме.        Как он смеет являться сюда спустя недели игнорирования?        — Сегодня вечером у меня важная встреча с партнерами. Ты должен быть на ней со мной, — Морияма не оставляет места для отказа, опережая ударившими кнутом словами: — Ты пойдешь и это не оспаривается. Ты пойдешь и будешь сидеть тихо. Я не доложен слышать от тебя ни единого звука.        Он украсит вечер, как безделушка. Как мебель в дорогом заведении, в которое они должны поехать уже сегодня.        — Я не твоя шлюха для красоты. Я твой муж.        — Не велика разница.        Натаниэль подрывается со своего места, откидывая до омерзения приятный шелк одеяла, но не успевает ни шагу сделать. Дверь за Ичиро закрывается, оставляя омегу в мертвой тишине – на этот раз совсем ненадолго. Спустя минуты Морияма вновь обдает его жгучим шлейфом табака, кивая головой своим людям, принесшим вешалку с многочисленными смокингами, строгими и не очень. Они обвешивают его дорогим шмотьем с ног до головы, пока во взгляде Натаниэля видно лишь неприятие, впившиеся исключительно в оценивающий взгляд Ичиро. Сдохните, мрази.             Морияма внезапно подходит непозволительно близко, когда бета уже поправила пиджак на его плечах, и расталкивает своих людей по разные стороны. Натаниэль набирает воздух в покалеченные легкие как можно глубже, стараясь не вдыхать отравляющий запах феромонов альфы. Его пальцы ловко проходят в карман кофты Натаниэля, пока он, не глядя, извлекает из нее флакончик с его таблетками. Ичиро опрокидывает коробок, и таблетки катятся по белому мрамору, рассыпаясь в беспорядке.       — Я не хочу, чтобы ты принимал подавители с этого дня.        Натаниэлю ничего не остается, кроме как послушаться. Потому что нет выбора, нет желания и ресурсов, чтобы выполнить обещание, данное себе же.        Веснински проглатывает комок в горле, наблюдая за тем, как Ичиро свободно отпускает из пальцев пустой контейнер.                              

***

              Серый Ягуар рассекает дороги шумного Нью-Йорка, ловко лавируя меж зданиями. Они тянутся далеко ввысь, соприкасаясь острыми верхушками к черному небу; туда, куда не достать Натаниэлю. Кожу лица приятно холодит слегка приоткрытое окно со стороны водителя, позволяя окунуться совсем ненадолго в обманчивое спокойствие. До тех пор, пока авто не останавливается напротив небольшого заведения, окропленного небольшими красными фонариками дэнлун. Окутанное мраком помещение, куда они с мужем ступают вместе с вооруженными телохранителями, напоминает закрытый китайский ресторанчик с неприметным персоналом и невкусной едой.        — Цзян Линь, приятно видеть вас в хорошем здравии, — тошнота медленно подбирается к горлу, стоит перешагнуть порог вип-зоны.        Большие кожаные диваны расставлены в кругообразной форме, обрамляя небольшой низкий столик с алкоголем и традиционной китайской едой на нем. Мужчина средних лет вальяжно расположился на одном из кресел, держа по бокам от себя двух откровенно одетых омег, что ластились к нему с наигранными вздохами и стонами. Натаниэль беспокойно задышал, ощущая жуткую неприязнь и усталость. Впервые почувствовал себя настолько обезоруженным перед чужим пошлым взглядом. Веснински впервой захотел ощутить от мужа хоть малейшее внимание к своей персоне, только чтобы переключиться на неприязнь к нему. Только чтобы не чувствовать сальный, пронизывающий взгляд.        Морияма будто читает чужие мысли, обвивая талию Натаниэля рукой на жалкую секунду. Касания альфы отвратительно обжигают кожу.       — Стой и не говори ни слова, — со стороны кажется, будто Ичиро лишь целует место за ухом, перед тем как мягко оттолкнуть от себя.        Морияма проходит за свободный, отдельный диван, оставив Веснински внимательно слушать, стоя подле телохранителей поодаль в темноте. В ней он чувствует себя защищенным.        — Я думал ты так и не свяжешься со мной после кончины отца, Ичиро, — говорит неформально, из-за чего сразу складывается впечатление об одной ступени на иерархии. Цзянь не просто партнер Мориямы – он один из представителей других стран, где смрад мафии расцветает в приличном количестве. — Кстати, соболезную.        Ладонь китайца опускается с пошлым шлепком на обнаженную ягодицу омеги. Натаниэль в неприязни кривится.        — Нам нужно сотрудничество с землями Гонконга, как и их поставки оружия. Мои люди готовы перенаправлять порции героина на ваши территории за оговоренную сумму, но меньшего брать я не планирую, — говорит Ичиро бесстрастным тоном, после чего отпивает глоток дерущего глотку виски.        — С перевозками в последнее время туго. Некоторые трансферы заблокированы на государственном уровне, отчего деньги не всегда приходят вовремя. К тому же перенаправка после стольких проверок копов стала трудна, — произнёс в стакан Цзинь, откидывая от себя руку ластящегося омеги. — Идите, сладкие, у взрослых дядек серьезные разговоры.        Мальчишки нехотя, надувая большие губы, встают с насиженных мест и проходят мимо Веснински, обдувая мерзким шлейфом дешевых духов с приторными феромонами. Натаниэль сдерживает гулкий выдох, желая убраться из ядовитого помещения и по меньшей мере всадить в глотки всех присутствующих острые ножи.       — Мы перенаправляем исключительно через проверенные источники наших людей. Чтобы было меньше подозрений, партию отправляют под прикрытием больших упаковок протеина, — разъясняет Ичиро, распространяя ноты древесины с табаком по всему небольшому помещению. Натаниэля начинает душить. — Наши поставки одни из самых безопасных и проверенных. За меньшую сумму никто не станет заморачиваться всеми деталями, которые нужно продумать. Я предлагаю качество и взаимовыгодную сделку – мы отсылаем, вы продаете за свою стоимость на землях Гонконга и Пекина. Процент от прибыли перенаправляете нам вместе со стоимостью героина, установленную нами.       Цзинь раздумывал долгие пару минут, прежде чем внезапно хлопнуть по столу рукой. От громкого звука вздрогнул только заледеневший Веснински. Альфа с неприятными чертами поднял бокал ввысь, едва ли не расплескав всю жидкость на стол, после чего поставил неаккуратную размашистую подпись на бумаге. Ичиро забрал контракт в ту же секунду и не глядя передал своему человеку. Даже стоя за спиной Мориямы, Веснински мог ощутить, как напряглась его спина, не предвещая ничего хорошего – аура альфы сильным дуновением заполняет легкие парня, не позволяя дышать ровно и спокойно. Чертов садист.         Губы Ичиро мучительно медленно прикасаются к стакану холодного виски. Жидкости меньше не становится, в отличие от бокала главаря китайской мафии, чьи пальцы выудили из закромах пиджака тонкую самокрутку. Запах смолистой травки давит грузным мешком, заставляя слабые ноги Веснински ослабнуть от омерзения, будто окутавшего грудь. Прошу, уведи меня отсюда.        — Твой муж? — внезапно кивает Цзинь на Натаниэля, пальцы рук которого инстинктивно сжимаются от обдающего вожделением взгляда. Ичиро сухо кивает, не удостаивая собственного омегу вниманием. — За весь вечер ты ни разу к нему не прикоснулся.        Натаниэль молится несуществующим богам, прикрывая трепещущие веки и слушая гудение своего сердца. Он молится, чтобы Ичиро проигнорировал, молится, чтобы они ушли и поскорее смыли с себя липкий воздух китайского подпольного ресторанчика.        Но чуда не происходит.       — Подойди.        Не делай этого.        Взгляд Натаниэль остается сухим, когда вместо ругательств он послушно следует к креслу мужа. Морияма такой же жестокий, как все окружающие его люди – он умеет калечить, ломать и обгладывать кости. Убивать и пронизывать одним взглядом из-под идеальной прически. Омега не хочет думать, каким взглядом окидывает его китаец, когда он садится на крупный, кожаный подлокотник с правой стороны от Ичиро.        Натаниэль запомнил, каких черт нельзя выдавать: эмоций, страха и чувств, на которых играют, как на мелодичном инструменте. Веснински сидит с прямой осанкой и приподнятой головой в липовой уверенности, морально отстранившись от тяжести помещения и разговоров главарей. Он почти смог убедить себя в безопасности, ровно до тех пор, пока пальцы Ичиро не проходятся по его бедру, оставляя невидимые ожоги на дорогой ткани. Дыхание спирает, по спине пробегает рой мелких мурашек, когда Морияма продолжает невесомо поглаживать его ногу, словно не он безжалостно уничтожает омегу своими руками. Ломает и склеивает, возрождает из пепла, как самую хрупкую вещь в своей выдержанной коллекции.        От твоих прикосновений сердце обливается смертельным ядом.        Прикосновение исчезает также быстро, как рассеиваются последние надежды Натаниэля. Он не слушает, как Морияма прощается, пожимая руку господину Цзиню, и выходит со своими людьми и мужем на свежий, ночной воздух. Мелкие снежинки падают на голову, позволяя на мгновение окунуться в настоящую, живую жизнь: где слышится гул машин, дорогих и не очень, где парочки, идущие по заснеженным улицам, смеются и радуются сегодняшнему дню. Грубая хватка мужа на локте позволяет вовремя опомниться, выплеснув последние эмоции из прогнившей души. В прикосновениях альфы сочится жгучая примесь безопасности и отравляющей жестокости, без которой Натаниэль жить не сможет.        Выйди из моей души.        — Не прикасайся ко мне, сука, — рычащие, губительные слова выплескиваются наружу, когда Ичиро затаскивает его в машину, где нет ни телохранителей, ни приоткрытого окошка для воздуха.        Скоростной Лексус рассекает спящий Нью-Йорк визгом, спидометр переваливает за двести, обещая скорую гибель им всем. Натаниэль отчаянно цепляется за собственные плечи, желая вырвать громыхающее сердце и то место, куда касался Ичиро, собственными руками. Он прикрывает глаза в надежде вновь вернуться к нежным рукам матери, по-отцовски поддерживающим ладоням Лэя и забыться. Не думать о Ичиро, чьи глаза выжигают из него плоть, не думать о том, что в любой момент муж станет требовать то, отчего отказаться омега уже не сможет.        — Куда ты меня везешь? — осматривая пустынное шоссе, на дорогах которого нет ни души, Натаниэль замечает в окне мелькающие очертания массивных Адирондакских гор.        — Замолчи.        Опаляющие слова действуют, как осечка. Сжимая губы и прикусывая обратную сторону щеки до металлического привкуса, Натаниэль отводит взгляд обратно в окно и дает себе мгновение на рассматривания глухих красот. Посреди сумрачного неба распялись звездные небосводы, отсвечивая от могильных плит, к которым автомобиль слишком близко подъехал. Многочисленные кресты и склепы хаотично расставлены по влажной земле, от них пахнет сыростью и смертью, перекрывая феромон Мориямы, стоит только ступнуть за порог Лексуса.        Натаниэль догадывается, вдалеке, куда бесшумно следует Ичиро, по цветущей камелии у надгробной плиты и растянувшейся белоснежной сакуре – там похоронен еще один монстр. Намного свирепее, бездушнее, раз мог поставить на ноги такого сына и проростить в нем стойкий корень ярости – Кенго Морияма, чьи следы навеки останутся на коже Ичиро. Натаниэль чувствует себя неловко, в последний раз вдыхая густой запах древесины, прежде чем отойти в сторону распадающегося склона. Земля под ногами издает тихий звук, пачкая дорогие туфли и измазывая край атласных брюк. Веснински тянет руку к пропасти, впервые чувствуя нечто живое среди льда собственной жизни.        Рыхлая земля рассыпается под его ногами почти беззвучно, и Натаниэль делает неуверенный шаг вперед.        — Отойди оттуда, — звучит негромкий, ледяной голос альфы откуда-то сзади. Звуча отдаленно и в то же время непозволительно близко.        — Переживаешь за то, что никчемный муж упадет возле могилы твоего папаши? — звучит строптивый ответ посреди глуши.        — Не хочется прекращать твои страдания, — Натаниэль вбирает воздух глубже, желая запечатать свежий воздух навсегда, только чтобы не чувствовать промозглый смрад табака. Ичиро снова подходит непозволительно близко, со спины, окутывая тело дрожью по позвонкам; его рука скользит по обратной стороне шеи Веснински, рывком вжимая в сильную грудь. Он ненавидит его также, как нуждается в нем. — Потому что только когда я решу оборвать твои страдания, они оборвутся.        Сдохни.        Дорога назад проходит в звучании тихой музыки из радио и гробовым молчанием. Лексус плавно подъезжает к дому, который за небольшой промежуток времени стал для него пленом. После заседания в китайском ресторанчике посреди грубых феромонов, после губительных касаний Ичиро – это пристанище ощущается как снисхождение. Веснински, не дожидаясь, выходит из машины, не заприметив тонкое, едва различимое дуновение собственного запаха, вмещающий в себе сухую ваниль и горечь. Так, как описывал Лэй.        Сегодняшний ужин Веснински с удовольствием принимает. Служанки молча переглядываются в гримасе удивления, когда муж хозяина налегает на горячую говядину с сытным мясным салатом. Он съедает все до конца, плавно убрав небольшой, но острый столовый нож под рукав рубашки, после чего отдает ничего не подозревающим слугам поднос с пустыми тарелками. Омега принимает тщательный душ, используя всевозможные масла на идеально выточенное тело, оставляя рыжеватые волосы в произвольном хаосе. Его руки впервые касаются тонкого, шелкового халата, который он накидывает себе на плечи и ловко завязывает в тугой узел, желая не развязывать его никогда. Безжизненные глаза впиваются в запотевшее отражение напротив, выискивая хотя бы одно несовершенство. Его тело было идеальным, он сам – словно слепленный из глины руками умелого мастера, создающего шедевры в человеческом обличии.        Ноги ступают на холодный кафель, проходя в сторону ступеней третьего этажа. По дому даже в столь позднее время суток слоняются из угла в угол телохранители, чьи взгляды едва заметно впиваются в невероятной красоты омегу. Глаза моментально отводятся, ему не смеют сказать ни слова – омегу господина, его мужа и собственность никто не имеет права рассматривать.       Напротив спальни Ичиро стоят два охранника. Они перекидываются непонимающими взглядами, прекрасно замечая весьма отчужденные отношения между супругами, чтобы так просто впускать омегу в покои господина.       — Он мой муж, — напоминает не только им, но и себе Натаниэль, складывая руки на ажурных тканях халата. — Или мне не позволено трахаться с супругом? Ты меня остановишь? Или, быть может, ты?        Отец назвал бы его грязной шлюхой, если бы узрел своего сына, окидывающего специально многозначительным взглядом двух альф перед собой. Те неловко переглядываются, стараясь не вдыхать смертоносный запах ванили, прежде чем пропустить Веснински внутрь комнаты и гулко запереть за ним дверь.        Спальня Ичиро контрастирует с основным интерьером дома: темные обои, редкий просвет и зашторенные тяжелые шторы не оставляют шанс свету, окутывая комнату в мрачную дымку. Природный запах альфы здесь витает в каждой щели, не давая продыху ни на одну секунду. Дубовый широкий стол, заваленный многочисленными документами, стоит чуть поодаль массивной постели, на которой в столь безоружной ситуации оказался спящий мужчина. Натаниэль ощущает, как сердце стучит об легкие, когда он медленно оседает на бархатную постель, всего в паре метрах от мужа. Его чернильные пряди впервые не были кропотливо уложены в укладку, свободно свисая со лба, но черты под едва заметным просветом такие же строгие.        Сдохни, мразь. Задохнись.         Натаниэлю хватает одного движения, чтобы занести острый клинок вверх. Уверенность окутывает его фантомной дымкой, не давая ни мгновения на то, чтобы передумать избавить себя от мучителя, страданий и ненависти. Лучше бы ты ломал мне кости заживо. Лучше бы убивал, душил своими руками, но не игнорировал существование, словно я ничего не значу.        Тихий хруст и звонкий вскрик вырывается из горла машинально; грузное тело Ичиро настолько молниеносно прижало к мягкой постели, его жесткие руки настолько больно скрутили тонкие запястье, что Нат не успел отреагировать вовремя. Нож выскользнул из слабых, онемевших пальцев, гулко ударяясь о плитку, перед тем как Веснински чувствует на своей макушке тяжелое дыхание. Злость и собственная тупость захлестывает волной отчаяния, с которой он пытается вырваться из смертельной хватки.        — Отпусти, сукин сын, — рычит не своим голосом Веснински, стараясь со всех оставшихся сил вырваться из стальной хватки.        — Заткнись, пока я не вырвал тебе гланды, — хриплый голос альфы заставляет едва заметно вздрогнуть, уткнуться лицом в подушку, пропахнувшей ненавистным табаком. — Глупо надеется нападать на меня мелким столовым ножом. Я задушу собственными руками тебя быстрее, чем ты успеешь замахнуться.        — Станешь марать об меня руки? — едко усмехается в постель Натаниэль, позволяя себя вжимать в кровать.        — Никогда в жизни, — в голосе звучит ужасная брезгливость, от которой сводит конечности в тот миг, как Ичиро резко отталкивает его.        Осев на коленях, Натаниэль опасливо отстраняется, начиная медленно отползать по одеялу. Взгляд Ичиро мог испепелить самые высокие, холодные горы Антарктиды, перебегая с его лица на плечо, которое против воли оголилось. Мягкий шелк плавно спал с тела омеги, показывая на свет красивую, молочную кожу, никем не тронутую и чистую. Ичиро почти зверски вцепляется в него темными глазами, радужка которых не видна от слова "совсем".         — Ты хочешь меня. Ты зависим от меня, — уверенным тоном, вопреки мыслям, шепчет Натаниэль, плавно подбираясь к мужчине все ближе. Словно притаившийся зверь, медленно обволакивая собой хищника. — От меня и от того, что ты не можешь получить, муж.        Натаниэль клянется, что ненавидит его. Хочет убить и задушить собственными руками, но руки слабеют от стальной хватки, а рассудок забывает методы самых простых убийств. Чертов монстр.        — Закрой свой рот, — в который раз предупреждающим тоном произносит Ичиро, в чьих нотках сквозит предупреждение.       Один шаг – и пропасть. Он падет безвозмездно. Натаниэль падает.        Натаниэль рывком перекидывает ногу через бедра мужа, впиваясь пальцами в его сильные плечи. Губы, почти не глядя, находят друг друга, а их общие ароматы смешиваются в безумном сплетении, который Натаниэль обещает оборвать. Сухие губы Ичиро переходят безумными поцелуями по скуле и ниже, опускаясь на сладкую кожу, которую тот втягивает. Его сильная рука, из-за грубости которой он тихо вскрикивает, резко проходится по тонкой коже бедра Веснински, и настойчиво сжимает. До синяков, до гематом и боли. Острый шлепок и такая же боль проходится рикошетом по всей мрачной спальни, пока руки порывисто скидывают халат.        — Твое желание слышно за километры, — вдыхая отравляющий легкие запах сухой ванили, Ичиро в очередной раз оставляет метку на извивающимся омеге.        — Нет, — упорно твердит он, когда стонет, стонет и стонет, ощущая пальцы под тонким халатом.        — Поэтому ты сейчас течешь, как сука?        Заткнись.        Затуманенный дурманом рассудок указывает Натаниэлю потянуться рукой к штанам Ичиро прежде, чем он передумает. Прежде, чем стянет их и высвободит налитый кровью, возбуждением орган.           Натаниэль принимает увитый толстыми венами член с благоговейным вздохом. Отрывистым, болезненным стоном. Он крепко хватается, как за последнее спасение, за плечи мужчины, начиная двигаться верхом с тихими, влажными звуками. Ичиро мужественно сдерживает стон, толкаясь внутрь Веснински. Он не может удержать себя от развратных звуков, выстанывая ненавистное имя раз за разом, спуск за спуском, и оставляя на коже альфы заметные метки. Морияма мучает его, проходясь наперекор грубым толчкам мягкими пальцами по пояснице, совсем ненавязчиво надавливая. Натаниэль не чувствует распирающей внутренности боли, не чувствует предательство, когда руки мужа исследуют его как объект, который является исключительно собственным.       Запах удушающей ванили вперемешку с крепким табаком распирает грудь. Натаниэль почти не дышит, когда ловит губами губы Мориямы, который ударяет головкой члена по простате в очередной ужасный раз. Натаниэль изливается с громким, абсолютно пошлым стоном, позволяя Ичиро вовремя выйти из собственного тела и кончить следом. Простыни, так аккуратно застеленные на постели, находятся в хаосе, разрухе, как и их самообладание. Они тяжело дышат долгие минуты, смотря друг другу в глаза с неприкрытым желанием вгрызться друг в друга вновь, но Натаниэль первым задергивает халат, закрываясь, точно не он выстанывал имя Ичиро минуту тому назад.        — Проваливай, пока я не удушил тебя собственными руками, — грубые слова сливаются с негромким вздохом Веснински, на негнущихся ногах вставшего с постели.        — Души, — хрипло произносит Натаниэль с жестоким оскалом, плавно выскользнув за дверь. — Все равно не удушишь.         Натаниэль вырывается из логова альфы, как от самой смерти. Веснински плевать на свой развратный, растрепанный вид, когда он ступает мокрыми ступнями по холодному полу, ощущая себя непростительно живым. Ненормально, ужасающе и неправильно, но наконец-то живым, и ради этого он готов был слагать саги. Окрыленное чувство глубоко засело в груди вместе с запахом чужой кожи, которую Натаниэль готов сорвать заживо. Но не тогда, когда он дает ему такой важный живой вздох. Не тогда, когда он болезненно ошпаривает его, обещая скорую расправу.        Убей меня и больше никогда не воскрешай.          Только останься со мной.