Алтарь падшей комедии

В сумраке святилища, где пламя свечей трепетало подобно дыханию умирающих богов, ты возвышалась над ним — над тем, кто некогда именовался Дмитрием Брекоткиным, комиком, любимцем толпы, чемпионом Высшей лиги смеха. Ныне же он был лишь тенью былого величия, преклонённым коленом у подножия твоего трона, облачённым в одежды позора и преображения. Ты медленно обвела взглядом его преображённое естество: чёрные чулки в сеточку, словно паутина порока, обвили его ноги, некогда шагавшие по сцене триумфатором; алый корсет, стянутый с беспощадной строгостью, втиснул талию, создавая призрачную женственность; тяжёлые силиконовые груди колыхались при каждом вздохе, как тяжкое бремя тайной греховности; макияж — густой, яркий, размазанный слезами — превратил лицо в маску падшей валькирии; длинный платиновый парик с розовым бантом детской невинности венчал главу, некогда украшенную ореолом народной славы; алое платье, задранное до предела, обнажало пояс верности — холодный символ вечного заточения желания. «О, жалкий комедиант, — молвила ты голосом, подобным шелесту древних свитков, — ныне ты предстал в полном своём истинном облике: переодетая дева, чья душа всегда тяготела к женскому естеству. Ты возбуждаешься от шелеста кружев, от тяжести фальшивых грудей, от ощущения ткани, что некогда крал из материнских сундуков. Помнишь ли те тайные часы, когда, запершись в детской, ты надевал её трусы, вертелся перед зеркалом, и кровь приливала к чреслам от запретного восторга? Ты не просто падший — ты изначально был таков: тайная женщина в мужском обличье, жаждущая унижения, чтобы наконец сбросить маску». Он задрожал, и пояс верности жалобно звякнул, выдавая предательское возбуждение. Ты рассмеялась — тихо, величественно, как смех богини над сломленным титаном. «Смотри, как твоя плоть корчится в клетке от одной лишь мысли о женственности! Ты — воплощение того, что презирают в женщинах: похотлив, слаб, готов на всё ради внимания, годен лишь к тому, чтобы его использовали и бросали. Твои шутки в „Уральских пельменях“ были ложью — прикрытием для внутренней шлюхи, которая всегда мечтала, чтобы её пускали по кругу, как трофей». Ты толкнула его на четвереньки пред зеркалом — чтобы он взирал на своё отражение, на всю глубину падения. Затем взяла в руку плеть — многохвостую, с узлами на концах, орудие божественного правосудия. «Теперь, когда ты полностью стал тем, кем всегда был втайне, пора принять кару за свою скрытую природу». Первый удар лег тяжко, широко, словно гром небесный, расцветив кожу багрянцем. Он вскрикнул — не мужским рыком, а высоким, женственным стоном. «Это за мамины трусы, за то, что ты кончал в них, представляя себя девочкой». Второй — ниже, под складку, где боль становится невыносимой. Концы хлестнули по чулкам, оставив алые нити. «Третий — за каждую улыбку на сцене, когда тебя передавали по кругу, а ты притворялся, что это шутка». Ты продолжала — мерно, торжественно, как приговор судьбы: «Четвёртый — за возбуждение от платья». Хлёст! «Пятый — за то, что клетка твоя течёт при мысли стать женщиной». Хлёст! «Шестой — за фальшивые груди, которые ты носишь с таким тайным наслаждением, извращённое создание». К десятому удару ягодицы пылали, рубцы от узлов проступали вишнёвыми полосами. Силиконовые груди качались в такт всхлипам, макияж растёкся чёрными ручьями, парик сбился, бант повис жалким трофеем поражения. Ты приблизилась, провела пальцами по самым жгучим местам — он вздрогнул, корсет заскрипел. «А ныне — самое священное». Удар пришёлся точно — хвосты плети скользнули между раздвинутых ягодиц, вонзившись в сокровенную щель. Он взвыл по-бабьи, срываясь на визг, и пояс верности предательски дрогнул, выдавив новую каплю позора. «Даже когда я бью по твоей дыре, ты истекаешь, как истинная шлюха. Какая же ты низменна, Дмитрий: переодетая, отхлёстанная, текущая от собственной униженности». Ты продолжала — выборочно, целясь в те места, где боль сплеталась с запретным восторгом: между булочек, по натянутым чулкам, по краю корсета. Каждый удар заставлял тело извиваться, груди болтаться, голос становиться всё выше, всё женственнее, всё сломленнее. Наконец ты замерла. Он лежал — разбитый, раскрашенный, переодетый, в мокрых от слёз и пота чулках, с пылающей плотью и запертой, истекающей клеткой. Ты присела, взяла его за подбородок, заставив узреть своё отражение. «Вот кто ты воистину. Не комик. Не муж. Не шут. Лишь отхлёстанная, переодетая дева, что кончает от плети и от стыда. И сие — лишь преддверие вечности, моя падшая душа». Ты поднялась, вновь взяла плеть, и улыбнулась — медленно, царственно, как владычица, довольная совершенным преображением своей игрушки.