Право на месть

      Красное солнце, рождённое на его ладони, было похоже на него. В каком-то смысле… оно и было им. Их обоих слепили из одной и той же глины, с одинаковыми намерениями. Оно, это солнце, было создано его, Феликса, порывом. Его эмоцией. Его бурей… оно было им. Он как-то слишком широко от этой мысли заулыбался.       Отпущенное Феликсом создание росло не по дням, а по часам, увеличивая свой объём на экспоненциально возрастающее число литров в секунду. Чем больше оно становилось, тем больше забирало. Люди, бесконечные биллборды, здания... Все охватывала взявшаяся из чуть больше, чем ничего, сфера, и ночной Париж исчезал в красном пожаре. Однажды в нём исчезнет вся Земля.       Его создатель об этом позаботился.

—————

      В детстве Феликса, если это можно было так назвать, отец приходил домой с важных деловых встреч почти всегда по-свински пьяным и злее чёрта. Из длинного чёрного лимузина он едва ли не вываливался, грязно ругаясь и проклиная каждый раз нового человека, посмевшего его оскорбить или не вложить деньги в очередную схему. О, он был ужасно богат, но человеку всегда хочется большего, не так ли? Сорвав с себя подобранный под цвет костюма галстук и кинув его в обслугу, отец направлялся домой. Наблюдавшая за ним из окна мать всегда от этого вздрагивала. Феликс не мог. Он много на что не был способен, чем всё время злил отца и неизменно пугал мать. Хотя, казалось, они сами создали своего дьявола. Подписали свой приговор.       Дойдя до крыльца, отец с усилием вваливался в дом и, как только за ним запирались двери, подзывал к себе Феликса, проворачивая обручальное кольцо семьи Агрест своим большим пальцем. И Феликс не был способен ему отказать. Не мог не прийти, когда в чьей-то руке находилась его воля. Отец за это бил поддых, ругал и называл тряпкой. Но как Феликс должен был соответствовать этим недостижимым стандартам?       Отец был человеком. Если его кто и создал, то он не знал своего создателя лично. Ему с самого рождения была дарована такая свобода, о которой Феликс и мечтать никогда не надеялся. Жизнь и воля отца не концентрировались в серебряном кольце: он был жив и он был волен. Феликс? Вылепленный из щепотки желаний хозяина и магии камня Павлина сентимонстр? О, ему не досталось даже такой роскоши, как собственное дыхание.       Отец избивал его вплоть до появления на коже трещин, и, если ещё не был доволен, принимался лупить мать. Вот только мама тоже была человеком, и синяки и порезы не сходили по мановению человека в волшебной броши. Слышался тихий всхлип, и отец всегда переставал. Не потому, что жалел её. Потому, что помимо своей скорой смерти, боялся только двух вещей: семьи Агрест и журналистских камер.

—————

      Кто-то обратился к нему, и Феликс вернулся в горящую красным огнём реальность. Ему что-то прокричали о том, что то, что он делает — совершенно бесчеловечно, и что не поздно снять брошь Павлина и сдаться. Бесчеловечно… ха, нашли слово.       Он допустит, это и правда бесчеловечно — создавать беспрепятственно растущую солнцеподобную сферу, пожирающую собой Париж. Возможно, у человека нет никакого права на месть, пусть и такую красивую. Есть ли оно в действительности?       Феликс на этот вопрос ответить не будет способен, да и какой смысл? Это обсуждение никоим образом его не касается и касаться не должно.       Он же не человек.