Russian winter

      Илья уже не собирался возвращаться в Россию. Разве что если произойдет что-то, совершенно выходящее за все мыслимые рамки. Это место больше не было его домом. Его домом теперь был не пункт на карте, им был человек.       Однако с первым же дыханием зимы, с запахом колючего мороза и видом искрящегося на ветвях инея, его невольно накрывало волной воспоминаний. Детство: леденящий щеки воздух, пушистые сугробы, крики во дворе во время снежных битв и всепоглощающее сияние праздничных гирлянд. Он даже смутно припоминал, как вместе с мамой наряжал елку, но эти картинки в голове были такими туманными и размытыми, словно сновидение, почти ускользнувшее после пробуждения.       С началом декабря знакомая тоска и ностальгия вновь, как тихая метель, окутали Розанова. И, на удивление, эта перемена не укрылась от внимательных, наблюдательных карих глаз. В очередном отеле Шейн заметил, как Илья, отрешенный и неподвижный, смотрит в огромное панорамное окно, за которым в свете фонарей медленно и тихо кружился первый в этом году снег. В этом молчаливом профиле, в напряженной линии плеч он сразу прочитал тихую печаль.       – Ты в порядке? — мягко спросил он, подойдя сзади и обняв Илью, ладони нежно легли на его голый живот.       Илья, словно вынырнув из глубины своих мыслей, вздрогнул. Он обернулся, и его лицо озарила привычная, но на этот раз чуть задумчивая улыбка. Он накрыл руки Шейна своими, пальцы переплелись в немом утешении.       – Да, все хорошо.       – Снег красивый, да? — прошептал Шейн, прижимаясь щекой к его спине. – У нас в Канаде он идет не так часто. Я слышал, в России снегопады сильнее. Да и холоднее там в несколько раз. Ты любил зиму?       Холландер обычно избегал тем, связанных с родиной Ильи, но сейчас слова вырвались сами, подгоняемые тишиной комнаты и гипнотическим танцем снежинок за стеклом. Ему до боли хотелось приоткрыть завесу над тем миром, что сформировал человека, которого он любил.              Илья снова посмотрел в окно, на огни города, тонущие в белой пелене. Его ответ созревал медленно.       – Наверное, да. Любил. Это одна из немногих вещей, что нравились мне там… по-настоящему.       В комнате вновь воцарилась тишина, но не неловкая, а глубокая, укутывающая, полная понимания. Ее нарушил тихий, но уверенный голос Шейна.       – Может, съездим в Россию на праздники?       Розанов замер, будто превратился в ледяную статую. Медленно, почти неверующим движением, он развернулся в крепких объятиях и вгляделся в лицо мужчины. В этих знакомых карих глазах он увидел не шутку, а серьезность и трепетную заботу.       – Смешно, Холландер, — усмехнулся он, но в усмешке дрогнула нотка горечи. – Таким, как мы, только в Россию и соваться.       Он попытался сделать шаг назад, выйти из объятий, но Шейн лишь сильнее сжал его талию, не отпуская.       – А я не шучу. Давай поедем. Что в этом такого? Теперь мы официально совладельцы фонда, а значит, формально можем встречаться и вне льда. Это даже вызовет меньше подозрений, если мы будем осторожны.       Но в Илье начало подниматься раздражение, смешанное с чем-то вроде страха. Сама мысль показалась абсурдной, невозможной. Оказаться на родине рядом с Шейном. Не как соперники на олимпиаде, а просто… как двое влюбленных.       – Нет, не может быть и речи, — отрезал он резко, но, увидев, как тень разочарования легла на лицо Шейна, смягчился. Его руки сами потянулись погладить партнера по плечам. – Это правда плохая идея, Шейн.       – Но… я вижу, как ты хочешь туда. Сейчас, именно зимой. И я тоже хочу это увидеть. Читал, как ваш город украшают к Новому году — такого нет нигде… — Шейн опустил глаза, чувствуя, как ладони Ильи мягко сжимают его лицо, заставляя поднять взгляд. Чужие пальцы несильно надавили на щеки, и тогда он добавил, бубня себе под нос: – И еще я слышал, что зимой у вас все пьют водку, носят меховые шапки и едят икру. Кажется, это… весело.       Тут Розанов не выдержал. Звонкий, искренний смех, который могла вызвать только эта нелепая, удивительная смесь наивности и упрямства, вырвался из его груди. Этот вечный «надутый ребенок» с веснушками вызывал у него приступ безудержного умиления.       – Илья, ну давай же! — Шейн, уловив улучшение настроения, наступил снова, и в его глазах зажглись азартные искорки. – Буквально на пару дней. Если пресса что-то учует, скажем, что ездили по делам фонда. Мы не будем лишний раз светиться. Все будет хорошо.       Наступила минута тягучего молчания, наполненная тиканьем часов и далеким гулом города. На лице Ильи творилась буря — сопротивление боролось с желанием, страх с надеждой. И, наконец, он выдохнул тихое, почти неслышное:       – Ладно. Поехали.

***

      Москва встретила их колючим, пронизывающим до костей морозом, густым снегопадом, застилавшим небо, и привычно-хмурыми лицами в аэропорту. Холландер бывал в России и раньше, но тогда все его внимание, все помыслы были сосредоточены на одном человеке. Ему было не до деталей. Теперь же, чувствуя себя чуть более расслабленным и будто защищенным присутствием Ильи рядом, он смотрел вокруг с жадным интересом, поражаясь иной жизни, иному миру.       Розанов хотел забронировать номер в одном из самых пафосных отелей, но Шейн упрямо настоял на более скромной и неприметной гостинице. Так было спокойнее, и шансов быть узнанными — чуть меньше. Как минимум, Илью здесь знали многие. Они, как и полагалось по легенде, заселились в два отдельных номера, но было очевидно, что спать порознь они не намерены.       И вот сейчас, в этот самый миг, Илья наблюдал картину, о которой боялся даже мечтать в самых сокровенных фантазиях. Шейн Холландер — мужчина его сердца, его самая большая и запретная любовь, тот, ради кого он свернул бы горы, — стоял перед ним на брусчатке Красной площади, в самом сердце страны, где он родился.       Все вокруг сияло и пело: гирлянды, переливающиеся миллионом огней, пушистые ели в инее, звуки русских народных песен с ярмарки. И Шейн выглядел абсолютно, безоговорочно счастливым. Его глаза, широко распахнутые от восторга, разбегались, он то и дело хватал Илью за рукав, показывая то на сказочный ГУМ, то на Собор, то на Куранты и восхищенно шептал: «Смотри, как здесь красиво!». Розанов понимал — его самого, маленького, когда-то захлестнули те же самые чувства.       – Здесь даже есть каток! Мы же сходим? — хитро, по-мальчишески улыбнулся Шейн, и в его взгляде читался немой вызов.       И как он мог ему отказать?       Два лучших хоккеиста мира, скрываясь под толщей обычных пуховиков и шапок, скользили плавными кругами по идеальному льду на фоне древних стен Кремля. Они катались недолго, суть была не в движении, а в этом невероятном чувстве — быть здесь, вместе, частью этой сверкающей новогодней сказки. Их взгляды встречались, и в тихих улыбках, в мимолетных касаниях рук говорилось больше, чем словами.       Люди вокруг мельком узнавали их. Какой-то мальчишка, красный от восторга и мороза, вихрем подкатился и, запинаясь, попросил сфотографироваться. Больше, конечно, с Ильей. Шейн не обижался — мысль о том, что здесь, на родине его любимого, того боготворят, согревала его изнутри даже сильнее, чем глинтвейн с ярмарки.       Накатавшись, они продолжили гулять по переполненной праздничным народом площади. В какой-то момент, отвлекшись на сувенирную лавку, Холландер потерял Илью из виду и на секунду почувствовал леденящий укол паники в сердце — толпа была огромной и шумной. Но затем он ощутил, как на его голову мягко опускается что-то невероятно теплое и пушистое. Раздался сдержанный, радостный смех Розанова.       – Что это? — удивленно потрогав голову, Шейн обнаружил на себе головной убор. – Это...       – Да, да, самая что ни на есть настоящая шапка-ушанка. Решил, тебе стоит прочувствовать русскую зиму по полной, — Илья ухмыльнулся, оценивая вид. – Тебе идет. Очаровательно.       Затем он покопался в кармане и протянул Шейну леденец на палочке — ярко-красного петушка. Тот на мгновение замер, а затем широко улыбнулся. Но улыбка мгновенно сошла с его лица, когда Илья наклонился так близко, что губы почти коснулись уха, и прошептал низким, бархатным голосом, полным скрытой страсти:       – Ты же так любишь, когда твой рот чем-то занят, не так ли?       Щеки Шейна вспыхнули ярче петушка на палочке, а брови гневно взметнулись вверх. Он толкнул Илью в плечо.       – Ну ты и мудак.       Но, несмотря на флирт, он тут же развернул упаковку и, пряча улыбку, засунул леденец за щеку. Вид этого взрослого, серьезного мужчины с детской сладостью во рту вызвал у Ильи новый приступ беззвучного, давящего смеха, от которого сводило живот.       В этот момент с высокой елки рядом с ними сорвалась небольшая пушистая шапка снега, которая свалилась прямиком на голову Шейна, осыпав его шею и голову колючими кристаллами.       – Блиать! — вырвалось у него с отчетливым, смешным акцентом.       От этого Илья рассмеялся уже по-настоящему, громко и звонко, почти падая от хохота.       – Холландер, где ты только таких слов понабрался? — сквозь смех проговорил он, в то же время нежно стряхивая снег с его шеи и воротника.       – Не трудно догадаться, Розанов, — буркнул Шейн, но и сам не мог сдержать широкой, счастливой улыбки.       Они еще долго бродили по ярмарке, а после зашли погреться в сияющий, как огромный праздничный торт, ГУМ — самый знаменитый торговый центр города. За ужином Илья, конечно же, заказал две стопки ледяной водки, блины с алой икрой и еще много всего, о чем так наивно-восторженно говорил Шейн.       Сидя в уютном тепле ресторана, под звуки знакомых с детства мелодий, глядя на сидящего напротив Шейна — с покрасневшим от мороза носом покрытым веснушками, разбирающего сувениры и с восторгом пересматривающего фотографии на телефоне, — Илья вдруг с пронзительной ясностью понял: вот оно. Счастье выглядит именно так. Он до последнего не верил, что возвращение домой может принести не боль и горечь, а такое щемящее, исцеляющее тепло.       Нагулявшись вдоволь по сверкающей вечерней Москве, они вернулись в отель. После горячего, согревающего душа Илья, как по негласному уговору, пришел в номер Шейна. В этом был странный, запретный трепет.       Сама мысль, что сейчас, здесь, в России, он сможет прикоснуться к нему и овладеть им, будоражила кровь с незнакомой силой. Это казалось вызовом, нарушением всех правил и табу. А он всегда жил на грани.       И все было именно так. Он втрахивал Шейна в мягкую бездну большой кровати со страстью, в которой смешались тоска, облегчение и безумная радость. Их поцелуи были жадными, а прикосновения — властными. Сдавленные стоны Шейна ему приходилось глушить ладонью, прижимаясь губами к его горячей коже.       Здесь, за этими стенами, был другой мир, где за такое можно было поплатиться всем. И этот риск лишь распалял сильнее, превращая каждое прикосновение в молчаливую клятву.       Когда в очередной раз, потеряв контроль, Шейн сдавленно, прерывисто выдохнул его имя, тот на миг замер над ним, глядя в затуманенные страданием и наслаждением глаза. И осознал, сквозь туман собственного желания, что, возможно, эта безумная идея приехать сюда была лучшей в его жизни.       И, вероятно, впереди их ждет еще много таких поездок. Поездок, которые будут переворачивать мир с ног на голову и заливать старые, черно-белые воспоминания новым, ослепительным светом — светом любви, свободы и безрассудного счастья.