Скользящие лапки

Сегодняшнее утро в гриффиндорском общежитии отчего-то было особенно ленивым. Бледный зимний свет осторожно просачивался сквозь узкую щель между штор, расползался по каменным стенам спальни, скользил по резным спинкам кроватей, цеплялся за разбросанную одежду, небрежно сброшенные мантии и стопки книг, оставленные с вечера. Даже пыль мерцала празднично, спокойно оседая на подоконник и полки. В воздухе стоял странно-приятный запах. Сигаретный дым переплетался с густым ароматом сладкого горячего шоколада, украденного ночью с кухни и так и оставленного остывать на тумбочке. Веяло теплом и чем-то по-детски уютным, напоминая о приближающемся Рождестве и вечерах у камина. Но казалось, что стоит кому-то пошевелиться — все рассыплется со стеклянным звоном. Сириус давно проснулся. Он уже успел перекинуться парой слов с Джеймсом и Питером, заверив их, что дождется Ремуса, который снова засиделся допоздна, и без особых угрызений совести выпроводил друзей за дверь. А потом, совершенно нагло, пробрался на кровать спящего Люпина и устроился у него в ногах, поджав колени и зарывшись пальцами в одеяло. Честно говоря, от одного только сидения в этом полусвете начинало клонить в сон. Тепло чужого тела и мягкая тишина делали свое дело. Где-то за окном что-то шуршало. Снег оседал на карнизах, собирался на узких выступах, ветер лениво бродил по двору, задевая голые ветви. Сириус прикрыл глаза, позволяя мыслям расплыться, и поймал себя на том, что улыбается без всякой причины. Стоило ему задремать, как Ремус едва заметно пошевелился, переворачиваясь на бок. Одеяло натянулось, кровать тихо скрипнула, и утро, до этого сонное и рассеянное, наконец сделало первый осторожный вдох. В такие моменты не хотелось никуда спешить, не хотелось быть старостой, мародером или вообще кем-то. Хотелось просто лежать, слушать, как все вокруг медленно просыпается, как где-то вдалеке хлопают двери, глухо отдаются шаги, и притворяться, что впереди целый бесконечный день без забот. Ремус потер сонные глаза и первым делом обнаружил у себя в ногах неугомонного щеночка, что заставило его губы дрогнуть в теплой улыбке. — Бродяга, если вдруг ты собрался в таком виде покорять сердца профессоров, то что-то мне подсказывает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Как и следовало ожидать от Ремуса Люпина: только проснулся, а уже думал об учебе и каких-то там профессорах. Сириус недовольно простонал, услышав про них, и с театральным вздохом рухнул на спину, раскидывая руки звездочкой и небрежно потягиваясь, сметая остатки сна. Холод простыней напомнил о занятиях, но он лишь сильнее прижался к матрасу, не желая уходить. — Есть только одно сердце, которое я хотел бы покорить, — игриво прошептал он. Ремус приподнялся, опираясь на локоть, и склонился над ним. Даже в растрепанном виде Сириус выглядел поразительно. Морозный свет коснулся аристократичных черт, задержался на темных ресницах и мягко подчеркнул линию губ. Слишком завораживающе, чтобы отвести взгляд. — Есть большая вероятность, что ты уже покорил это сердце… — шепотом признался он, и в голосе прозвучала нота смущения. — Правда? — Сириус повернул голову к нему и посмотрел своими до невозможности щенячьими глазами. — Тогда давай прогуляем уроки? Идея пришла спонтанно, как это с ним всегда и бывало. Он прекрасно знал, что мистер Староста вряд ли поддержит подобную авантюру, но во взгляде все равно теплилась наивная надежда. В такие моменты Сириус умел быть обезоруживающе искренним. Когда его взгляд задержался на Ремусе, тот ощутил, как к щекам приливает тепло, и тут же смутился. — Бродяга… Я староста. Какой пример я буду подавать? Прогул учебы не обсуждается… — он запнулся, а потом мягко добавил: — но после занятий… хоть на край света. Ответа в привычном смысле не последовало. Сириус без раздумий «напал» на него, ловко переворачивая и придавливая к кровати. Одеяло съехало, впуская прохладный воздух, который тут же смешался с теплом тел, дыханием и тихим смехом. — Никуда ты не пойдешь сегодня. — Сдурел? Сириус, ты совсем сдурел? — Ремус попытался возмутиться, но в голосе оказалось куда больше смеха, чем протеста. — Ты же знаешь, что уроки — это важно. Мне нельзя пропускать. Но этот пес с упорным удовольствием игнорировал все возражения, принимаясь покрывать его лицо торопливыми и нелепыми поцелуями. Щеки, переносица, уголки губ — ни одно место не оставалось без внимания. Ремус морщился под ними, сначала делая вид, что ему не нравится, даже лениво пытаясь увернуться. На деле же ему это нравилось слишком сильно. Улыбка предательски расползлась по лицу, и спрятать ее уже не получалось. — Что для тебя важнее: я или уроки? — игриво прошептал Сириус, прекрасно понимая всю абсурдность вопроса. На что Ремус страдальчески простонал. — Ты же знаешь, что ты важнее для меня… Но… пропускать… — слова давались с усилием, совесть скрипела. — Хорошо. Что ты хочешь вместо… уроков? Связка «вместо уроков» прозвучала особенно тяжело. Сириус тем временем и не думал останавливаться. Его губы продолжали оставлять беспорядочные прикосновения: по щеке, по виску, потом ниже, нарушая границы дозволенного. Он вдруг остановился, только сейчас задумавшись над ответом, а потом выпалил с неподдельным восторгом: — На каток! Ремус не сразу осознал, что все его лицо оказалось в мокрых следах. Да и не только лицо. От этой мысли он лишь сильнее покраснел и спрятал улыбку в одеяле. — Ты зовешь на каток калеку? — ласково рассмеялся он. — Хорошо… пойдем на каток, Бродяга. Ремус сдался слишком быстро, даже не попытавшись сопротивляться дальше. Для него самого это стало неожиданностью. — Но я, скорее всего, прилипну ко льду, — добавил он. Сириус весело подскочил с кровати и тут же начал метаться по комнате, хватая то шарф, то перчатки, то совершенно не нужную сейчас книгу, которую сразу же бросил обратно. Половицы отзывались ударами, стулья опасно покачивались. Создавался эффект нетерпеливого предвкушения. — Ура! Ура! Он носился между кроватями, едва не сбивая все вокруг себя. Еще немного и он действительно разнесет несчастную спальню. Ремус смотрел на это с теплой радостью. Видеть Сириуса таким счастливым — очень ценное удовольствие. Даже угрызения совести из-за пропущенных занятий отступили куда-то на второй план, они притихли и больше не царапали изнутри. Ремус неохотно встал с кровати, поморщившись, когда холодный каменный пол тут же добрался до ступней. Он задержался, переминаясь с ноги на ногу, а потом направился к шкафу, по пути накидывая на плечи рубашку. Долго не раздумывая, вытащил теплый свитер. Зима ошибок не прощает, а мерзнуть он не собирался совсем. Шерсть приятно согревала кожу, и от этого стало по-домашнему теплее. У Сириуса все было куда сложнее. Вещей у него имелось слишком много, чтобы вот так сходу выбрать, что надеть. Это не школьную мантию накинуть, не задумываясь. Он стоял перед распахнутым шкафом, разглядывая его содержимое с видом, будто перед ним встала задача исключительной важности. Тянулся к одной куртке, тут же отдергивал руку и хватался за другую, прикладывал к себе пальто, хмурился, отбрасывал его на кровать и снова возвращался к курткам. — Может, пальто?.. — пробормотал он сам себе, склонив голову и оценивающе глядя в отражение. Пальто казалось слишком серьезным. Куртка — недостаточно эффектной. Шарф он намотал, тут же снял, потом снова накинул, проверяя, как тот ложится на плечи. Перчатки обнаружились в кармане совсем не той куртки, куда он их точно когда-то клал. Сириус вертелся перед зеркалом, взлохмачивая волосы, приглаживая их обратно и снова взлохмачивая, явно не в силах остановиться на одном варианте. Пока Бродяга устраивал модный кризис локального масштаба, Ремус умылся холодной водой, окончательно прогоняя остатки сна. От прикосновения к щекам пробежала приятная бодрость. Он аккуратно привел в порядок волосы и без долгих раздумий выбрал одежду. Никаких экспериментов — он их не любил и не видел в них смысла. Брюки, теплый шерстяной свитер с высоким горлом и пальто. Привычный, почти «профессорский» образ, в котором ему было спокойно и комфортно, особенно в морозное утро. Полностью готовый, он остановился в проходе и несколько секунд просто наблюдал за Сириусом. Тот все еще крутился у зеркала, придирчиво щурился и что-то постоянно поправлял. — Ладно тебе, Бродяга, — мягко сказал Ремус. — Подлецу все к лицу. Это, впрочем, Сириуса не особо мотивировало. Он все равно покрутился в выбранной куртке еще минут пять, совершенно игнорируя ждущего друга. Ремус терпеливо вздыхал, не торопя напрямую, но давая понять каждым выдохом: я жду. — Ну, красивый… Правда красивый, Сириус, — протянул он, уже умоляюще, кутаясь в верхнюю одежду. — Пойдем уже. Ну, пойдем. — Ладно! Идем. Сириус мгновенно оживился. Он схватил Ремуса за руку и, не давая тому опомниться, щенком выскочил из комнаты. Дверь захлопнулась за их спинами слишком громко, и оба замерли, прислушиваясь. Но уже через мгновение они, тихо смеясь, рванули по коридорам, стараясь не шуметь, скользя между портретами и нишами, ловко огибая повороты. Картины провожали их осуждающими взглядами, кто-то даже недовольно бурчал. Еще несколько лестниц, знакомый поворот — и вот они выскользнули из замка, не оглядываясь. Холод ударил в лица. Воздух оказался резким и бодрящим, сразу пробирался под одежду, заставляя дышать глубже. Они мчались по тропе в сторону Хогсмида, цепляясь друг за друга и оставляя за собой цепочку неровных следов, которые тут же начинало заметать снегом. Мороз щипал щеки и резал легкие, так что от каждого выдоха поднимался густой пар. Свежий снег скрипел под ногами, а небо было затянуто мягким облачным пледом. Где-то вдали перекликались птицы, и этот звук казался особенно хрупким на фоне морозной тишины. Ветер игрался с шарфом, пытался пробраться под воротники и тут же отступал, оставляя за собой лишь легкий холодок. — Сначала немного покатаемся, потом пойдем пить какао, — тараторил Сириус слишком возбужденно, перескакивая с мысли на мысль и совсем не переводя дыхания. — Потом сходим за леденцами и- Он говорил так, словно боялся не успеть высказать все сразу. Пока они бежали, Ремус то и дело пытался его осадить: «чуть-чуть помедленнее», «сбавь скорость», «не спеши ты так». Но этот пес был ужаленный в зад, чтобы слушать голос разума. А больная нога… с такой ногой оставалось только молиться, чтобы не споткнуться о собственный шаг, стараясь не отставать. — Значит, покатаемся сначала… и все остальное тоже… да… какао… — он с трудом вычленил отдельные слова из этого словесного потока, выдыхая и цепляясь за руку Сириуса. Каток встретил их холодным блеском льда и приглушенным гулом чужих голосов. Свет отражался от поверхности, резал глаза, и Ремус невольно прищурился. Он взял две пары коньков и застыл, глядя на них с обреченным выражением. Затея внезапно перестала казаться такой уж удачной. Риск встретиться с льдом лицом к лицу стал пугающе реальным. Он нервно сглотнул и протянул коньки своему другу. — Сириус… ты… ты уверен, что… ну… это хорошая идея? — неуверенно начал он, чувствуя, как внутри поднимается привычная осторожность. — Может… какао сначала? Или леденцы… Сириус, высунув язык, уже напяливал на себя коньки, сосредоточенно возясь со шнуровкой. В том же энергичном темпе он поднялся на ноги и тут же опасно качнулся. Ремус вздрогнул и машинально схватил его за руку, не давая закончить знакомство с землей уже сейчас. — Да ладно тебе, Лунатик! — рассмеялся Сириус. — Возьми меня за локоть и поехали. Он протянул руку с широкой улыбкой. — Только смотри! Не отпускай. Ремус понял, что пути назад нет. Он наконец закончил со шнуровкой, тяжело вздохнул и неохотно начал подниматься. Ноги дрожали, тело было непривычно высоким и неуклюжим. — Не отпущу тебя, Бродяга… — пробормотал он и, уже тише добавил: — никогда. Он взял Сириуса под руку и неуверенно ступил вместе с ним на лед. Одной рукой крепко держался за него, другой вцепился в край бортика так, словно тот был последним надежным ориентиром в этом скользком, холодном пространстве. Лед под ногами отозвался сухим треском, и Ремус остановился, чувствуя, как сердце подскочило куда-то к горлу. Отступать не хотелось и не получалось. Теплая рука рядом держала крепко и уверенно. Сириус весело смеялся и едва ли не подпрыгивал на месте, нагло наваливаясь на Ремуса всем телом, совершенно игнорируя тот факт, что его друг — инвалид на коньках и вообще держится исключительно на честном слове. Он прижимал его к бортику, обнимая крепко-крепко. — Лунатик! Я так рад, что ты согласился провести этот день со мной! Ремус вздрогнул от неожиданной близости и, кажется, только сильнее вцепился в него. Пальцы побелели от напряжения. Он неловко усмехнулся и уткнулся лбом куда-то в плечо Сириуса, пряча там довольную, немного смущенную улыбку. — Я… я тоже очень рад, Бродяга, — короткий выдох выдал волнение. — Просто… если мы сейчас оба упадем, это будет целиком и полностью твоя вина. Ты слишком счастлив для человека, который вот-вот утащит меня на верную смерть. Он осторожно сделал крошечный шаг. Нет — попытку шага. Конек тут же предательски уехал в сторону, и Ремус мгновенно остановился, прижимаясь к Сириусу боком, ища в нем спасение от этого ледяного кошмара. Сириус, почувствовав, как тот неуверенно держится, лишь крепче обнял его, принимая вес на себя. Он сиял так, словно весь этот морозный день был устроен специально для него. — Верную смерть? От двух сантиметров льда или от твоего панического хвата? — он рассмеялся и обнял нелепыша обеими руками, осторожно отводя от бортика. — Не поднимай ноги. Просто скользи. Без лишних движений. Ремус сделал шаг… то есть — скольжение. Неловкое и кривое, но настоящее скольжение. Он резко выдохнул, пораженный тем, что не упал в ту же секунду, как отпустил бортик. — Я… я еду, — в голосе мелькнул детский восторг. Плечи постепенно расслабились. Он позволил себе чуть больше опереться на Сириуса, доверяя ему не только равновесие, но и всего себя. Когда конек снова опасно дернулся, Ремус коротко рассмеялся и уткнулся носом куда-то в шею друга. — Мерлин… Бродяга. Ты правда тащишь меня по льду. Сириус почувствовал, как волчонок прижался к нему, и заговорил тише — близость вдруг стала слишком ощутимой: — У нас с тобой, между прочим, почти искусство парного катания. Просто ты еще невыносимо плохой партнер… — он на секунду замолчал и добавил: — Но мой партнер. Он хитро сделал вид, что теряет равновесие, и слегка покачнулся. В глазах Ремуса вспыхнул испуг. Сердце ухнуло вниз, а пальцы рефлекторно сжались сильнее. — Не смей! — он тут же понял, что это была шутка, и тихо прыснул, пряча улыбку. — Черт… Я когда-нибудь тебя точно покусаю. Сириус смеялся так, будто смех мог удержать их обоих на льду. Ремус устало, но уже без прежнего напряжения вздохнул. — Все еще напоминаю: твой невыносимо плохой партнер — калека. И если я буду падать… ты, щеночек, упадешь вместе со мной! Сириус лишь довольно фыркнул и, закрыв глаза, медленно закружился вместе с ним по льду, позволяя им «плыть», спокойно и неторопливо, не боясь скольжения и холода. — Бу… бу-бу… бу-бу-бу, — передразнил он, театрально надувая щеки. — Сам ты бу-бу… — обиженно бросил Ремус и в тот же миг осекся. — Нет… Нет-нет… Лед вдруг стал предательски гладким, слишком скользким, словно решил напомнить о себе. Равновесие исчезло мгновенно, и вся большая волчья туша с глухим жмяком приземлилась копчиком на холодную поверхность, утягивая за собой и Сириуса. Тот повалился следом, не успев даже выругаться, и рухнул прямо на него. Ремус болезненно простонал, зажмурился... а потом неожиданно для себя рассмеялся. Он остался лежать на льду распластанным, не торопясь подниматься, чувствуя, как холод медленно пробирается сквозь одежду, а внутри, напротив, разливается тепло. Все это было ужасно нелепо, совершенно не по плану. Сириус поначалу испугался падения, дернулся, задержал дыхание, но приземлился на мягкое. Осознав это, он почти сразу успокоился. Остался лежать на Ремусе, прижимаясь к нему всем телом, и несколько секунд просто разглядывал его довольное, немного растерянное лицо. Вокруг слышались отдаленные голоса, скрип коньков, но здесь, между ними, было удивительно тихо. Хотелось поцеловать, но он резко одернул себя, вспомнив, что они не одни. Поэтому вместо поцелуя между ними осталось лишь неровное дыхание. — Твои косточки не замерзли? — прошептал он с ухмылкой, чуть ли не касаясь губами его щеки. Ремусу, кажется, отшибло не только копчик, но и голову. Он смотрел на Сириуса так влюбленно, так открыто, что не задумывался ни о ком вокруг. Прижал его к себе крепче, лежа на льду так, будто это была самая удобная поверхность на свете. — Мои косточки еще очень теплые, — тихо ответил он. — Твое присутствие меня очень греет, Бродяга. Он замолчал, прислушиваясь к собственным мыслям. Пауза растянулась. А потом он произнес совсем тихо и невесомо: — А еще… Я люблю тебя. От этих слов показалось, что холод отступил. Сириус был поражен его смелостью. Щеки вспыхнули еще ярче от мороза и чувств, отчетливо выделяясь на бледном, замерзшем лице. Он смотрел щенячьими глазами, глупо и счастливо, бегая взглядом по знакомым чертам. — Я… Я тоже люблю тебя! — выдохнул он, чувствуя, как по телу прокатывается горячая волна, совсем неуместная для зимнего катка. Ремус коснулся губами своего пальца и осторожно приложил его к румяной щеке Сириуса, передавая так поцелуй. Сириус прикрыл глаза и причмокнул губами, отвечая таким же воздушным чмоком. — Лунатик… — улыбаясь, выдохнул он. Он аккуратно поднялся первым и тут же помог встать Ремусу, не отпуская его ни на секунду — ни руками, ни взглядом, ни этим теплым ощущением, которое осталось даже на холодном льду. Ремус осторожно поднялся на свои две и тут же начал активно стряхивать с себя крошку снега и льда. Хлопал по рукавам, по бокам пальто, а потом, не удержавшись, принялся заботливо отряхивать и Сириуса. — Надеюсь, жюри даст нам десять баллов за такие выкрутасы на льду, — мягко улыбнулся он. — Не знаю насчет жюри, — Сириус ответил с явной игривостью, уже ведя его к выходу с катка, — но ты точно заслужил один маленький приз за такое катание. Он наклонился чуть ближе, сокращая и без того небольшое расстояние: — Попробуешь угадать, что это за приз? Ремус был рад уже поскорее избавиться от этой пытки на собственных ногах. Каждое движение все еще отдавалось глухим эхом в копчике, но настроение было слишком хорошим, чтобы всерьез ворчать или жаловаться. — Хм… Это что-то вкусное? — задумался он, прищурившись. Добравшись до «спасительного причала», он с облегчением ухватился за лавку и сел, позволяя телу наконец расслабиться. Сириус ловко помог ему снять коньки, и Ремус ощутил, как напряжение медленно отпускает. Возвращаться на твердую землю оказалось удивительно приятно — Может быть что-то вкусное… — протянул Сириус загадочно, растягивая слова. — Даже сладкое… Ремус поднял на него внимательный взгляд. Слишком внимательный. Его глаза скользнули к губам Сириуса и задержались там без всякого стеснения. Он отдал коньки обратно, так и не отрывая взгляда. — Я прав? — тихо спросил он. — Ты мне этот десерт предлагаешь? Сириус весело усмехнулся и тут же прикрыл рот ладонью, словно спасаясь от этого настойчивого взгляда. Улыбаясь одними глазами, он резко развернулся к нему спиной, делая вид, что ничего не происходит. — Может и его. Кто знает? Ремус хищно облизнулся и, чуть прихрамывая, последовал за ним, привычно беря под руку. — Тогда удиви меня, — произнес он с мягкой угрозой в голосе. — Или что ты хотел сначала? Какао с маршмеллоу? Сириус действительно повел его в сторону ближайшей кафешки. Туда, где в окнах теплился янтарный свет, где за стеклом двигались силуэты людей и обещание тепла чувствовалось даже с улицы. Оттуда тянуло сладким запахом сахара и шоколада, и Ремус уже успел мысленно представить горячую кружку в ладонях. Но внезапно Сириус свернул в пустой переулок. Все произошло резко. Он прижал Ремуса к холодной кирпичной стене, не давая времени среагировать. На повороте тот чуть запнулся и глухо стукнулся спиной, выдыхая от неожиданности. Камень мгновенно отдал холодом под пальто, заставляя зябко втянуть воздух. Перед глазами оказался только Сириус с этим своим опасно довольным выражением лица. Узкий переулок был отрезан от остального мира. Снег лежал нетронутым, свет фонаря падал неровно, оставляя тени по углам. Шум улицы приглушился, и зима вокруг перестала иметь значение, оставив их одних. — Так ты хотел уединиться от чужих глаз? — хрипло усмехнулся Ремус, глядя на него сверху вниз и чувствуя, как дыхание Сириуса оседает теплым паром между ними. Ответа не последовало. Сириус всегда был резким и напористым. Он каждое мгновение проживал на пределе и сейчас было не исключение. Он вцепился в любимые губы без лишних слов. И его поцелуй был одновременно нежным и диким, мягким в прикосновениях и до ужаса жадным в намерении. В нем было слишком много накопленного тепла, слишком много радости от того, что этот день — только для них. Ремус простонал ему в рот, не удержавшись, и этот звук окончательно стер границу между осторожностью и желанием. Холодные пальцы обхватили лицо Сириуса и притянули ближе, углубляя поцелуй. Язык скользнул навстречу, сплетаясь с его, изучая... играя. А Сириусу нравились такие игры. Ему нравилось чувствовать, как Ремус перестает сдерживаться. Сириус прижал своего волчонка к стене всем телом, вставая на носки с раздирающим грудь желанием быть еще ближе, еще глубже, раствориться в этом поцелуйном танце. Кирпичи холодили спину Ремуса, но он их почти не чувствовал. Был только жар. Губы Сириуса ласкали. Иногда мягко, иногда дерзко, каждый раз проверяя границы. Он едва заметно прикусывал губы и снова возвращался к поцелую, отчего Ремус буквально задыхался. Он протяжно мычал, когда Сириус позволял себе больше, и во всем этом было доверие, смешанное с вязким удовольствием и беззащитностью. Влажное, щекочущее скольжение между их губами заставило Ремуса усмехнуться, не разрывая близости. — Вкусно, Блэк? — выдохнул он между поцелуями. — Очень… — Сириус отвечал, но его слова тонули в губах. — Вкусно… — Мне тоже… Очень нравится этот десерт… прямиком из Франции. — Можешь попробовать побольше… — прошептал Сириус, на мгновение отстранившись. Он не думал о холоде, когда одним движением распутал шарф, открывая уязвимую бледную шею, все еще пахнущую морозом. Ремус не позволил его коже долго мерзнуть. Он наклонился сразу, без лишнего любования бережно, но жадно впиваясь в него. В нем проснулся волк: голодный, собственнический, слишком хорошо знающий, где оставить свой след. Он кусал, сдерживая себя, рычал, даря вкусной коже теплые и влажные поцелуи, больше напоминающие засосы. Холод исчезал. Растворялся между их телами, между дыханием и прикосновениями. И... Рядом раздался резкий треск снега, а вслед за ним звонкий, беспечный смех. Ремус вздрогнул первым. Почти незаметно, но этого хватило, чтобы реальность вломилась, как холодный воздух в теплую комнату. Они резко оторвались друг от друга, пойманные на чем-то запретном, и в этом движении больше сожаления, чем стыда. Сириус машинально коснулся шеи, но остановился. Позволил Ремусу взять инициативу. Тот осторожно расправил концы шарфа, сосредоточенно завязывая их снова, словно оставляя обещание, которое нужно сложить аккуратно, чтобы не порвалось. Пальцы Ремуса холодные, но движения мягкие и бережные. Сириус замер, позволяя… и в этом было больше близости, чем во всем, что случилось до. Их тяжелое дыхание все еще общее. Оно путалось между ними, висело в воздухе белыми облачками, никак не желая растворяться. Даже после того, как они сделали шаг назад. Даже когда между ними появилось небольшое расстояние. Они вышли из переулка плечом к плечу. Шаги сами подстраивались друг под друга. Смех где-то позади постепенно растворялся в воздухе. Хогсмид жил своей жизнью — фонари отбрасывали мягкий свет на снежное покрытие, следы пересекались и снова терялись, в воздухе пахло сладким и теплым издалека. Сириус кивнул в сторону улицы с кафе, но не повернул. Ремус не спрашивал, просто принял это решение так же естественно, как принимал его губы минутой раньше. — Какао… — начал Ремус и сам усмехнулся, — подождет. — Оно никуда не денется, — легко ответил Сириус, улыбаясь уголком рта.