остаться.

Страшная духота пышет жаром, невыносимо обволакивает потные тела, смешивается с тяжёлым сигаретным дымом. Шум превышает все допустимые нормы, врезается в барабанные перепонки резко, глуша ненужные мысли. Яркий коктейль в бокале скрашивает вечер совсем чуть-чуть — алкоголь давно перестал быть решением всех проблем. Ландо откровенно скучает: бесцельно мотает ногой в такт ужасной популярной песни и стучит пальцами по мутному стеклу стакана. Карлос маячит где-то рядом с очередной пассией, об имени которой Норрис не догадывается: в душе ему глубоко начихать. Сайнс зовёт его за компанию «развеяться», как и неделю, и две, и три назад. Ландо может смело назвать себя завсегдатаем этого клуба: почти каждые выходные его фигура появляется здесь, как столп мироздания. Да, иногда он меняет локацию, но чаще возвращается сюда, где каждый бармен его знает, где он чувствует себя рыбой в воде. Норрису нравится здешняя атмосфера, ревущая толпа людей, где не повторяются лица из раза в раз — после таких вечеров он возвращается в свою квартиру с новым или новой: не имеет значения. Развлечения на одну ночь в духе Ландо: ноль обязательств — тысячи эмоций. Но сегодня он не планировал быть в этом клубе, среди гомона и пьяных тел: работа в последнее время навалилась комом и всё, что он хотел — побыстрее с ней покончить, написать чёртовы статьи и сдать редактору. Однако Карлос был слишком убедительным в своих речах, и Ландо просто не смог устоять. Правда, никто не предупреждает его, что Сайнс оперативно ретируется с пышногрудой девчонкой в пучину танцевального безумия, оставляя друга в гордом одиночестве. Норрис, конечно, может с лёгкостью очаровать любую красотку или красавца на танцполе или возле барной стойки, но никто не привлекает его взор. Девушки в основной массе походят на ночных бабочек: Ландо ничего против не имеет, но ему такой контингент опостылевает. Парни почти все, как на подбор, клеятся к дамам и не возбуждают внутри абсолютно никаких чувств. Скука съедает Норриса постепенно, свой апероль он растягивает: желания напиться нет совсем. В голове вертятся графики и прогнозы на предстоящую гонку, о которой требуется написать в кротчайшие сроки, но Ландо с заслуженным статусом прокрастинатора сидит в душном клубе и разглядывает отдыхающие фигуры. Очередной глоток коктейля, шум откуда-то сзади: Ландо оборачивается инстинктивно, и глаз внезапно спотыкается и цепляется за тоскливый силуэт высокого парня, стоящего ближе к входу в бар. Он кажется незнакомым до тех пор, пока Норрис не фокусирует взгляд окончательно. Он понимает, что знает его, но не по тусовке или этому заведению, — таких Ландо здесь не встречал — а по работе. Внутри загорается огонек интереса — вечер перестает быть томным. Один из самых успешных гонщиков Формулы-2 в нынешнем сезоне стоит, как отбившийся от хозяев щенок, в окружении пьяных девушек и парней, глаза беспокойно мечутся из стороны в сторону — Норриса это забавляет. Оскар Пиастри, всегда собранный и хладнокровный на трассе, вне её становится абсолютно потерянным, что Ландо замечает, ещё когда берет у него как-то раз интервью, заменяя коллегу. Формула-2 не является основной деятельностью Норриса: в редакции он заведует королевой автоспорта. Но Оскара он знает, и от того не менее любопытно, чем обернется сегодняшняя затея, которая настойчивым сигналом загорается в буйной голове. Юный гонщик бесспорно красив: пушистые светлые волосы, старательно уложенные, но уже успевшие растрепаться; широкие плечи в противовес достаточно узким ногам — именно такие, какие Ландо с удовольствием закинул бы себе на плечи. Но главное — блестящие темные глаза, которые во вспышках танцопола сияют ярче звёзд. Норрис вспоминает, как мило тот смущался на пост-гоночном интервью, и улыбается сам себе — Оскара хочется присвоить, но сделать это необходимо ласково и аккуратно. Ландо видит цель — препятствия меркнут. Он оставляет бокал, слезает с высокого барного стула, попутно поправляя синюю футболку, и окунается в громкую толпу. Норрис лавирует между плотными рядами танцующих, чуть не сносит уж очень пьяного молодого человека и наконец-то приближается к всё такому же одиноко стоящему Оскару. Решительности у Ландо не отнять, — не зря журналист — поэтому он уверено возникает прямо перед Оскаром, наслаждаясь тем, как стремительно проступает удивление на его лице. Он сразу узнает Норриса, что видно по чуть округленным глазам и резкому вздрагиванию. — Привет, Оскар, — почти кричит Ландо, чтобы перебить гуляющий по помещению шум, — неожиданная встреча, правда? — Зд... Привет, — слово теряется меж них, потому что Оскар произносит приветствие тихо, — да-да, неожиданная. Норрис подмечает, как Пиастри робеет перед ним — Ландо не знает в чем дело: во внешности, обаянии или чем-то, но он точно не против этого. — Ты здесь один? — Норрис не подбирает слова для разговора, с Оскаром почему-то становится совсем просто и легко. — Вообще нет, но... — Друзья покинули тебя, предпочтя более увлекательный досуг, верно? — шутливо декларирует Ландо, оценив общую обстановку. — К сожалению, ты прав, — Норрис не сомневается в этом ни на секунду. — Честно, я в абсолютно такой же ситуации, — все также надрывает голос Ландо, — поэтому предлагаю тебе свою компанию. А то, боюсь, кто-то другой приберет к рукам такого хорошенького. Последнее он говорит, не меняясь в лице и тоне голоса ни на йоту: четкий план действий складывается в голове, как пазл. Оскар чудесно краснеет, что видно под вспышками светомузыки, и как же это нравится Норрису. — А, да, хорошо, конечно, я не против, — Пиастри путается в словах, тараторит и легко кивает. — Тогда пойдем чуть дальше от входа, — Ландо включается в придуманную мозгом несколько минут назад игру с азартом: невесомо дотрагивается до плеча Оскара, направляя в сторону бара. Даже через ткань чужой рубашки Норрис чувствует, как горяча кожа, и руку убирать не хочется совсем. Но приходится, ведь ещё рано — всё должно быть плавно и размеренно: Ландо планирует смаковать каждый момент. Возле бара царит некоторое умиротворение, в отличие от танцопола здесь многим тише. Норрис подмечает, как Оскар облегчённо выдыхает — видимо, его безумно напрягает тесная толпа. Ландо умиляет неуклюжесть Пиастри: он задевает ногой барный стул, пока садится и чуть ли не падает. Неловкость сквозит во всяком его движении, Норрис понимает, что тот в клубе, вероятно, в первый, может, второй раз. «Удивительно, что он вообще оказался здесь», — думает Ландо, не отрывая взгляда от резкой линии скул Оскара. — Один виски сауэр и один апероль, – говорит Ландо улыбчивому бармену, на что тот кивает. Норрис ловит недоуменный взгляд Оскара, который тянется к карману своих узких джинсов. — Плачу́ я, Оскар. Это не обсуждается. Грех было бы не заплатить за столь красивую компанию, — Ландо кажется собственный голос донельзя игривым, что подтверждается моментальными изменениями в лице Оскара: Норрис полностью доволен этим. — Мне неудобно, мы толком не знакомы, и я в состоянии заплатить сам, — на одном дыхании говорит Пиастри, будто боясь передумать. — Неубедительно. — Я практически не пью. — Уверяю, виски сауэр тебе понравится. — У меня нет выбора, да? — сдается Оскар. — Рад, что ты наконец-то это понял. Норрису нравится, как Оскар смущается: он мечтает выбить это в камне, оставить, как статую, которой можно любоваться постоянно. — Кстати, с кем ты пришел? — интересуется Ландо, придвигая уже готовый коктейль Оскару, — честно говоря, по тебе не скажешь, что ты часто бываешь в подобных местах. — Артур и Логан, мои друзья, — Пиастри нерешительно отпивает из стакана, пару секунд задумчиво сидит, но после легко улыбается, — я редко поддаюсь на их уговоры, но в этот раз решил составить компанию. Как видишь, теперь я с тобой. — Дай угадаю, они нашли красивых спутниц и теперь трутся с ними где-то на танцополе? — Ландо откровенно потешается, хотя находится в идентичной ситуации, — странно, что тебя не отхватили первым. Оскар оторопевает всего на миг, чтобы потом нервно постучать пальцами по стеклянному ободку стакана. Он прелестен в своем стеснении: Ландо не способен этим насытиться вдоволь. — Они просто больше разбираются во всем этом, я зачастую молчаливый наблюдатель, — Оскар пьет вновь, и Ландо видит, как он постепенно расслабляется. Собственный апероль Норрис тянет маленькими глотками, такая задача как напиться окончательно вычёркивается из списка дел на сегодня. Ему необходимо сохранить ясность ума, чтобы запомнить всю эту долгую ночь. В том, что она будет долгой нет ни малейшего сомнения, и человек напротив станет тому причиной. — А почему ты один? — спрашивает Оскар, адаптировавшись к новым условиям. — Меня тоже променяли на женщину, — заливистый смех наполняет пространство между ними. — Ты не особо об этом переживаешь, верно? — бокал Пиастри пустеет достаточно быстро. — Я часто здесь бываю в одиночестве, мне не привыкать. Но в этот раз жизнь предоставила мне прекрасного спутника на вечер, — флирт непроизвольный, но от того естественный, сам льётся из уст. В оглушительном гомоне клуба разговаривать сложно, но Ландо и Оскар отлично справляются: непринуждённый диалог поглощает их с головой. В процессе Норрис понимает, что покинувшие Пиастри Артур и Логан — тоже гонщики, он видел их несколько раз, но лично знаком не был. Ландо часто ловит взгляд Оскара на себе, потому что сам не сводит с него глаз — каждая черта его лица влечет к себе с невообразимой силой. Норрис играет осторожно: перегибы в общении с Оскаром ему не нужны. Но с очередной минутой пребывания рядом что-то темное внутри поднимается выше, угрожая выплеснуться наружу неудержимой бурей. — Не хочешь потанцевать? — Ландо знает, что здесь выбор даже не стоит: он в любом случае утащит Пиастри на танцпол. — Я не особо люблю это и плохо умею, — признается Оскар, взъерошивая и без того растрёпанные волосы. — Ничего и не надо уметь, это тебе не болидом управлять, — Ландо уверено обхватывает чужую руку чуть выше запястья: она горит, обжигая собственную кожу. В ту же секунду Пиастри покорно встаёт, но руку не вырывает — идёт влекомый Норрисом совершенно безропотно. Ландо упивается возможностью иметь над Оскаром власть, и ведь это лишь начало. Они вливаются в веселящуюся толпу, которая сразу принимает их, смешивая в своих рядах. Ландо прижимается к Оскару ближе, без толики стыда, будто все так и должно быть. Пиастри замирает всего на мгновение, но видимо его чуть-чуть захмелевший мозг не собирается сопротивляться, поэтому он двигается в такт музыке, не отдаляясь от Норриса. Теснота не душит, а даёт наслаждение. Оскар очарователен в неоновом свете ламп, его неуверенность отходит куда-то далеко, он все больше растворяется в распущенной атмосфере, а Ландо растворяется в нём. Норрис хочет отпечатать внутри каждое чужое движение головы, рук, бедер, чему способствует малая доза алкоголя в крови. Прошлые интрижки он редко запоминал: обычно, внушительный объем спирта попадал в организм многим раньше, чем ему приглядывался кто-нибудь. В голове оставались только смутные точки ночи, которые выветривались до ужаса быстро, не неся никакой ценности. Сейчас же всё по иному: Оскара хочется сохранить, как высший дар, как что-то священное — он не просто возбуждает плотские желания, а будит нечто странное, но от этого не менее прекрасное. Скоро они вновь идут к бару, вновь виски сауэр — Ландо отпивает свой неоконченный апероль — вновь центр помещения. Музыка захватывает и тащит в другой мир, где не существует стеснения: есть бешеный ритм, тела, чувства. Ничего рационального: все остаётся на бессознательном уровне. Ландо не знает, почему его так тянет к Оскару, почему жажда проникнуть ему под кожу захлёстывает с головой. Они всё ближе и ближе, Норрис ощущает чужое дыхание рядом, биение сердца сливается с собственным — даже в таком шуме он слышит удары. Ландо запоминает каждую мелочь, потому что знает, как бережно оставит всё в памяти надолго. — У тебя чудесные глаза, Оск. Я же могу тебя так называть? — Да-да, — Пиастри трогательно тушуется от сказанного. Третья порция коктейля выпивается Оскаром стремительно, Норрис едва не присвистывает от этого, самодовольно отмечая, что «портит» Пиастри именно он. Они возвращаются в пучину веселья, и от потерянного Оскара, который тоскливо стоял в стороне, не остаётся и следа. Он смеётся с каждого слова, с любого действия, а яркий румянец щек набирает густоту цвета. Ландо видит, что Оскар не пьян в хлам, но он в том самом состоянии, когда мир становится простым и все страхи уходят прочь. Норрис без сомнений следует своим целям: шагает ещё ближе, доводя расстояние между ними до непозволительного. Оскар очаровательно улыбается, все ещё смущённо, но глаза выдают всё: неподдельную нужду, желание принадлежать кому-то. И Ландо покупается на это, усердно не размышляя. Рука обхватывает запястье Пиастри ласково, запечатлевая не только похоть, а что-то ещё — Норрис откладывает раздумья в долгий ящик. Он без особых усилий утягивает Оскара за собой, в сторону входных дверей — все же сейчас сила на стороне Ландо: ум прозрачен, полтора апероля только добавляют ясности и четкости картинке перед глазами. Улица прохладная, темная, влажная. Летний воздух пропитан ночной свежестью, она обволакивает разгоряченные тела, плотно прилегает к коже. Ландо совершенно не думает: толкает Оскара к сырой кирпичной стене, своими глазами впивается в карие напротив, всё такие же жаждущие. Не спрашивает ничего, потому что слова совсем лишние, между ними рождается нечто большее: искра, буря, безумие. Губы Оскара оказываются теплыми, мягкими, сладкими, они контрастируют с окружающим миром, дарят высшее наслаждение. Ландо вгрызается в них зверем, вкушает глубоко, насколько это возможно. Пиастри — синоним слова «податливость»: тихо стонет в рот, отвечает с рвением, но неумело. Норриса это заводит донельзя, он касается чужого плеча нежно, чувствуя под пальцами дрожь. Ландо знает, что Оскару хочется больше, даже сверх того, с чем он готов совладать. Пиастри жмется отчаянно, пытается слиться воедино: Норрис медленно отстраняется, совершенно не желая этого, но понимая необходимость. Оскар смотрит разбито, будто вот-вот слезы ручьем польются из глаз. — Мы обязательно продолжим, Оск, только вначале поедем ко мне, хорошо? — Ландо борется с самим собой: он готов трахнуть Оскара прямо здесь, но Норрис просто не может позволить ему чувствовать себя отвратительно. Оскар кивает, видимо, не имея возможности вымолвить и слово. Его учащенное дыхание, распахнутые веки, в которых застывает блик фонаря, дрожащие губы — всё это сводит с ума. Ландо набирает номер такси быстро, потому что боится сорваться до того, как перейдет порог собственной квартиры. Он позволяет себе всего одну вольность: дразняще поцеловать Оскара, не вкладывая должного усердия. От этого последний загнанно стонет, шепчет путаное «пожалуйста». Но вся власть в руках Норриса: он не даёт ничего большего, потому что ещё рано. Машина приезжает быстро, но для Ландо каждая секунда тянется, как час. Он обхватывает ладонь Оскара, влечет за собой. Пиастри поспешно отрывается от стены, идёт за Ландо, крепко сжимая руку, будто боится потеряться по пути до автомобиля. В салоне пахнет мятой, но в голову Ландо залезает лишь один аромат — запах Оскара, состоящий из чего-то древесного, сладкого и алкогольного. Всё мешается без разбора внутри, но въедается все равно намертво, силой не выбьешь. Полумрак автомобиля позволяет Норрису дерзко коснуться чужого колена, провести выше, выбить тихий стон. Убирает руку сразу же, распаляет лишь чуть-чуть. — Напиши друзьям, что ты уехал, Оск. Они могут тебя потерять, — строго говорит Ландо, опасаясь, что слова не дойдут до Пиастри, а разобьются о его плавящийся рассудок. Но Оскар слышит: непослушными руками достает телефон, печатает в спешке — Ландо представляет, какая неразбериха творится в тексте. Вскоре экран гаснет, и Норрис продолжает свои атаки на беззащитного Оскара, который в ответ лишь усиленно ластится к рукам. Колено, бедро, ребра — заново. Ландо кажется, что Пиастри способен кончить здесь, на заднем сиденье такси только от касаний Норриса. Собственное возбуждение он старательно игнорирует, но оно все же настойчиво захватывает новые и новые части сознания. Они наконец доезжают до дома Ландо, из автомобиля оба вылетают в мгновение ока, едва успевая соблюсти вежливость и поблагодарить водителя за поездку. Внутри Норриса алеет кострище, он на взводе, но контроль все ещё удерживает — ведёт Оскара к подъезду, по лестнице, пока не оказывается возле входной двери. Она простая, железная, наверное, холодная — спросит потом у Пиастри, потому что именно он ударяется о неё спиной, пока Ландо беззастенчиво его целует. Норрис еле-еле нащупывает в кармане джинсов ключи, вставляет их в замочную скважину, прокручивает, отодвигает при этом Оскара в сторону, распахивает дверь и чуть ли не заталкивает Пиастри в темную прихожую. Хлопок отрезает их от остального мира, теперь можно окончательно рухнуть в бездну, которая манила весь вечер. Оскар зажат между телом Ландо и стеной, пошло трётся, от чего у Норриса разве что искры из глаз не сыплются. Губы несутся стремглав вниз, к шее, пристраиваются чуть выше ключиц и оставляют за собой яркие пятна. Голос у Пиастри чудесен — он как мед для ушей Ландо. Особенно раскрываются все оттенки звука, когда вместо губ в кожу вгрызаются зубы. Не сильно, лишь до легкого покалывания, но Оскар стонет отчаянно, не контролируя себя совсем. В след до Ландо долетают сбивчивые мольбы: — Ещё, пожалуйста, ещё. Норрис хоть и обладает бо́льшей властью сейчас, но все равно повинуется: не может иначе. Другая сторона шеи Оскара тоже получает должное внимание, клякса укуса растекается по ней совсем скоро. Руки не медлят, а идут ниже, проводят по рёбрам, сжимают талию, обводят пояс джинсов. Приглушённый всхлип заставляет Ландо оторваться от приглянувшегося занятия: он с гордостью любуется на доведенного до предела Пиастри. Красные щеки и слезы, застывшие в уголках глаз — зрелище поистине впечатляющее. — Пойдем, Оск, — Ландо снова тянет его за собой, в глубь квартиры, сегодня ведущий — его перманентное состояние. Норрис мягко толкает Оскара на кровать, тот садится и откидывается на локти, разведя колени в сторону. Ландо смотрит пристально, не имея возможности оторвать взгляд — уж слишком сладок вид Оскара. Он возбуждённый, смущенный, жаждущий — у Норриса кружится голова. Перебирает все возможные варианты — он может взять Пиастри как угодно: нагнуть над кроватью, прижать к стене, поставить на колени. Ландо, как буриданов осёл, мечется от одного к другому, решая выбрать плыть по течению. Оскар уже его — остальное не столь важно. — Давай, сними рубашку, хорошо? — с Пиастри хочется говорить покровительственно, словно с малым дитём: Ландо видит, как краснеет его лицо, показывая высшую степень удовлетворения. Пальцы Оскара дрожат, Норрис замечает, как тяжело ему даются пуговицы, которые он не в силах вытащить из петель. Но Ландо наслаждается этим зрелищем: неловкость движений распаляет только сильнее. Когда больше половины пути пройдено, Пиастри просто не выдерживает: стягивает одежду через голову, представая обнаженной грудью перед Ландо. Кожа бледная, но так и напрашивающаяся стать пунцовой. Норрис прекращает созерцание прекрасного: мигом приближается к Оскару, упирается коленом между его разведенных бедер, ненавязчиво двигает им вперёд: пошлый стон заполоняет комнату и черепную коробку, вытесняя всё остальное. — Ты такой красивый, — вязко шепчет в ухо Оскару. Прерывистый вдох — вот весь ответ. Умелые пальцы Ландо стремятся к соскам, обхватывают их, щипают едва-едва: канонада стонов сверху даёт ещё бо́льшую мотивацию продолжать. Губы становятся настоящими исследователями: пробуют кожу везде, начиная с груди, заканчивая плечами. От невообразимого желания Оскар трётся пахом о колено: жест крайней степени нужды. Ландо, не отрываясь от плеча Пиастри, крадётся руками к его ширинке джинсов. Пару секунд и пуговица с молнией перестают быть преградой. Приходится отдалиться от желанного тела, чтобы стянуть штаны, совершенно не уместные сейчас. Оскар сам выпрыгивает из сковывающего элемента одежды: теперь он практически наг перед Ландо. Последний непроизвольно закусывает губу — похоть вытесняет разум прочь. Член Оскара красноречиво очерчивается сквозь ткань, мокрое пятно темнеет на ней бесстыдно. Ландо чувствует, что не простит себе больше и секунды промедления: он хватается за резинку белья, и тоже спускает его вниз, вдогонку к джинсам, заставляя Оскара приподнять бедра. — Боже, ты идеальный, — и в этом нет ни грамма лжи. И снова никакого ответа, один чистый, ничем не прикрытый скулеж. Это действует, как сигнал: Ландо обхватывает чужой член ладонью, ведёт вверх, размазывая предэякулят по головке большим пальцем. Оскар от этого толкается навстречу, весь трясется, как осиновый лист. Норрис приникает к приоткрытым губам Пиастри, влажность которых мутит сознание. Но стоит идти дальше, потому что возбуждение липко клеится к внутренностям, направляет вперёд. Ландо опускается на колени у разведенных ног Оскара, которого не хило потряхивает. Член блестит призывно, и Норрис не планирует сопротивляться своим желаниям: проводит мокрую линию языком от основания до алой головки. Стон Пиастри проходит где-то на границе с криком, Ландо бы с удовольствием записал бы себе на телефон этот звук, чтобы регулярно переслушивать. Но это без надобности: на подкорке отпечатывается и так, навсегда застревая в мозгу. Ландо торопится повторить успех и утроить его, поэтому бесцеремонно берет член в рот, плотно сжимая губы. План перевыполнен с лихвой: Оскар сам стремится погрузиться глубже, а стенания превышают не только звуковые нормы, но и нормы приличия. Норрис практически выпускает член изо рта, чтобы в последующее мгновение насадиться вновь, пропуская его едва ли не в горло. Оскар отрывает локти от матраса, садится так, чтобы зарыться в кудрявые пряди Ландо. Рука в собственных волосах ощущается правильным дополнением к черепу. Норрис скользит губами по всей длине, с каждым разом заглатывая глубже, проверяя, до чего может довести Пиастри. Балансирует где-то на грани между двумя желаниями: заставить Оскара кончить через пару мгновений только от своего рта или вытрахать его безбожно, чтобы он забыл о себе самом. Он слышит, как стоны Пиастри мешаются со слабо выраженными всхлипами — это высшая награда. С громким хлюпом Ландо выпускает член из глотки, обводит языком головку, как будто это леденец. Оскар на миг расслабляется, пытается наладить выбившееся из ритма дыхание, но Норрис без предупреждения берет до основания, сужая горло. В этот момент ему кажется, что он растворится от невообразимого звука, который издает Пиастри: дикий неудержимый крик, протяжно вылетевший из самых недр груди. Ландо чувствует, что тот в шаге от финала. Сладкая пытка прекращается совсем быстро: у Ландо ещё слишком много планов на Оскара. Он отстраняется, оценивая собственную работу, и убеждается, что выполнил её на все сто. Пиастри плачет. Слёзы чуть-чуть проступают в уголках глаз от невообразимой потребности кончить. Ландо видит в этих молящих глазах бесстыжую жажду, видит, как они его обвиняют в прерванном удовольствии. Это вызывает неподдельный восторг. — Потерпи немного, Оск, — при этих словах Ландо стягивает с себя в футболку: всё-таки несправедливо быть полностью одетым, пока Оскар почти успевает кончить. Пиастри сидит, вцепившись руками в простынь, словно опасаясь упасть. Норрис подмечает, как дрожат его бедра после оборванного оргазма. Ландо торопливо идёт к ближайшему шкафу, копошится в ящиках, пока не обнаруживает необходимое: тюбик смазки и презервативы. Всё это занимает ничтожно мало времени, но Норрис близок к собственному развалу: член нуждается в экстренной разрядке. Он возвращается обратно и не может удержать себя, чтобы не поцеловать Оскара. Чужие губы влажные, немного солёные — видимо, слезы умудрились доползти до них. — Оск, надо перевернуться, — ласково говорит Ландо, — локтями на матрас и ближе ко мне. Пиастри повинуется каждому слову в точности — значит, сознание вовсе не пьяное и затуманенное. Он непристойно оттопыривает зад, закладывая молчаливый призыв в это действие, который Ландо без проблем считывает. Он проводит рукой по бледной коже, ощущая приятный жар, впитывая его вместе с тягучим возбуждением. По комнате прокатываются эхом глухой звук открытой крышки, невнятное липкое бульканье смазки, оказывающейся на пальцах и между ягодиц Пиастри. Последний вполне заметно вздрагивает от холода — Норриса это умиляет. Оскар уже открыт и обнажен перед ним, и дело не только в голом теле — все его эмоции и чувства оголены не меньше. Первый палец толкается аккуратно на пробу, следствием становится сумбурный выдох Оскара. Кисть Ландо возвращается в исходное положение, а потом с силой вбивается обратно — Пиастри сжимается, а дыхание приобретает более хаотичные нотки. Ландо наслаждается звуками, повторяет все заново и заново с идеальной четкостью: вскоре Оскар сам двигается назад, стремясь продлить момент контакта. Второй палец резко присоединяется к первому, но все равно получается нежно. Норрис и не желает причинять боль, поэтому замирает, когда слышит тихий разбитый стон. — Всё хорошо, Оск? — Не останавливайся, пожалуйста, — рвано говорит Пиастри. Ландо не смеет ослушаться: пальцы входят до упора, фаланги чуть сгибаются, а звуки, издаваемые Оскаром увеличивают громкость во сто крат. То, что нужно. Норрис опять проезжается по той точке внутри — выбивает те же самые стоны. — Ты так хорошо принимаешь мои пальцы, умница, — ласковый шепот, от которого Оскар ощутимо дёргается. Третий палец кажется точкой невозврата, он окончательно рушит все границы. Ландо перестает играть в аккуратиста, фаланги входят до развратного хлюпанья, с каждый разом все сильнее и сильнее. Норрис думает, что от Оскара не остаётся ничего, кроме нервных окончаний: он с безумством насаживается сам, сжимаясь вокруг пальцев, неохотно выпуская их из себя. У Ландо голова кругом: собственный член горит под слоем одежды, он существует на остатках воли, но каждый стон, каждое касание, каждое движение подводят к кипению. Хватит. Норрис вытаскивает пальцы, бесцеремонно обтирает их о бок Оскара, который на это никак не реагирует. Ландо спешно стягивает с себя джинсы вместе с бельем, что приносит хоть какое-то облегчение. Он видит, как Пиастри заинтересованно оглядывается, громко сглатывает и облизывает пересохшие губы. До ужаса пошло, что и требуется Норрису. Упаковка презерватива шуршит оглушительно в тишине спальни, как и вновь открывшаяся бутылочка смазки. Ландо делает все механически, весь разум сосредоточен на Оскаре, его карих, осоловелых от удовольствия глаз. Норрис подходит вплотную к кровати, прижимается бедрами к заду Пиастри и наклоняется к его уху. — Теперь твоя очередь поработать, — спокойно, без грязи говорит Норрис. Ландо слегка шлёпает по обнаженной ягодице Оскара, заставляя его отползти правее, ближе к изголовью кровати. Норрис следует туда же, откидываясь на подушки, все также пристально смотря на неловко сидящего на пятках Пиастри. — Оск, ближе. Оскар понимает, что от него требуется, придвигается вплотную, перекидывает одну ногу через бедра Ландо. Они смотрят друг другу в глаза не в состоянии оторваться от взаимного созерцания. Норрис срывается первым: хватается за бока Пиастри, заставляя его податься вперёд и оказаться в точности над членом. Руками Оскар упирается в грудь, потому что собственные колени давно не держат. Ландо приставляет головку к трепещущему от нетерпения входу, обводит, дразня. Пиастри пытается насадиться, но у него не выходит: тело прошибает дрожь. Норрис наконец-то перестает играться и начинает погружаться в Оскара, приподнимая таз над матрасом. Внутри невообразимо узко, Пиастри сжимает его на манер тисков. Обе руки Ландо кладет на талию Оскара, что помогает ускорить процесс: он насаживает Пиастри до упора, до похабного удара кожи о кожу. Оскар выгибается, стонет пуще прежнего, от чего Ландо, кажется, кончит прямо сейчас. Пиастри не медлит: приподнимается на непослушных коленях, опускается вновь, самостоятельно пытаясь найти то, от чего мир померкнет. Ландо сам стремится слиться с Оскаром воедино, поэтому движения синхронизируются, они начинают работать, как четко отлаженный механизм. Норрис чувствует, как глубоко он внутри, как член дёргается от давления, как хочется ещё большего. Он, словно зачарованный, вбивается безбашенно, гонится за своим наслаждением, как хищник за добычей. Ландо наблюдает, как краснеет Оскар, а пот стекает по лицу, заставляя волосы прилипать ко лбу. Он прекрасен в своем стеснении, которое остаётся даже после всего произошедшего. Но звуки, вырывающиеся из Оскара совсем другие: в них нет и капли невинности, только пошлость. Кто бы мог подумать, что вечно собранный и холодный гонщик Формулы-2 может так отчаянно, как последняя шлюха, стонать? Норрис точно не подозревал такого, но жаловаться было бы грехом. Внутри с каждым толчком расползается жар, охватывающий все клетки тела. Ландо близок к финалу, но ему хочется ещё. Неконтролируемая потребность заполоняет собой всё — Норрис отрывается от изголовья, выходит из разгоряченного тела и откидывает Пиастри на спину: теперь ноги последнего, согнутые в коленях, почти прижаты к груди, он становится ещё более открытым. Сам Норрис пристраивается через мгновение, притягивая Оскара к себе, заполняя зияющую пустоту. Ландо продолжает яростные толчки, с каждой секундой сбиваясь. Оскар обхватывает чужую шею руками, тянется за поцелуем: Норрис с трепетом отвечает. Губы мягкие и податливые, идеально подходящие Ландо. Ладонь подбирается к члену Оскара, обхватывает его совсем невесомо — Пиастри сладко стонет в поцелуй. Норрис уже чувствует близкий финал, бедра двигаются все активнее, словно хотят разрушить Оскара бесповоротно. — Ты такой молодец, так хорошо справляешься, — шепчет Ландо в губы, чуть-чуть отстраняясь, но не переставая движения ни рукой ни тазом. Это становится последней каплей для Оскара: он насаживается до упора, сжимает член Ландо крепко, и изливается в его ладонь. Норрис не останавливается, только усерднее вколачивается в разомлевшее от оргазма тело, упиваясь фантастической теснотой внутри Оскара. Ему хватает всего ничего: пара движений, и он кончает, стискивая бока Пиастри до белых костяшек. Пару секунд требуется, чтобы осознать окружающую реальность. Ландо покидает тело Оскара, медленно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Пиастри уставший, потный, с алыми щеками и учащенным дыханием лежит, пялясь в потолок. Его глаза слипаются, Норрис видит, как он настойчиво борется с сонливостью, но выходит из рук вон плохо. Сам Ландо не лучше: хочется уснуть, но он пересиливает себя, поднимается с кровати тихо, выкидывает использованный презерватив и шарит в шкафу, выуживая пачку влажных салфеток. Когда возвращается, Оскар уже в полудрёме, поэтому вытирает особо грязные участки тела осторожно, стремясь не тревожить лишний раз. Аккуратно приподнимает над матрасом, чтобы положить голову Пиастри на подушки. Тот практически не замечает, сон въедается в него сильнее с каждым мгновением. Напоследок Ландо укрывает его пушистым пледом, который достает все из того же шкафа и уходит в ванную. Следует и себя привести в порядок. После теплого душа Норрис ложится подле Оскара, который видит уже десятый сон, уютно свернувшись под одеялом. Ландо любуется этим несколько минут, но сознание мутнеет, он не в силах ответить ни на один из вопросов самому себе, поэтому засыпает, едва уронив голову на подушку.

***

Оскар просыпается, когда Ландо во всю орудует на кухне. Кулинар из Норриса так себе, если не сказать отвратительный, поэтому его хватает лишь на варку кофе и звонок в доставку. Правда, кофе из турки заливает всю плиту, но на две небольшие чашки хватит. Ландо понимает, что Оскар проснулся по чуть более долгому и громкому звуку из спальни, отличающемуся от ночных ворочаний. Он быстро преодолевает коридор своей небольшой квартиры и заглядывает внутрь комнаты: Оскар, с помятым видом и потерянным взглядом сидит на кровати, не двигаясь. Лишь заслышав шум, который издавали шаги Норриса, он дергает головой на источник звука. — Всё хорошо, Оск? Доброе утро, кстати, — с лёгкой улыбкой говорит Ландо, облокотившись на дверной косяк. — Да, всё… хорошо, — при этих словах Пиастри слегка краснеет, показывая, что он помнит всё, — я… мне, наверное, надо идти. Он произносит это неуверенно, не переставая шарить глазами по комнате, видимо, в поисках своей одежды. Губы Ландо ещё больше растягиваются в улыбке. Обычно он и правда выставляет свои ночные интрижки за дверь едва они проснутся, потому что ему со всеми ними неинтересно. Но Оскар — другой, ему хочется не дать уйти любой ценой. — Во-первых, вряд ли ты найдешь свою одежду без моей помощи. Во-вторых, я приготовил кофе. И чай. Не знаю, что ты больше любишь. В-третьих, завтрак почти приехал. Поэтому можешь остаться, — свой маленький монолог Ландо говорит с напускным спокойствием, но в глубине души молится, чтобы Пиастри никуда не уходил. С Оскаром хочется быть. Это уже факт, который Норрис принимает, просыпаясь сегодня утром. Голова что вчера, что сегодня трезвая — списать на алкоголь не получится. Возможно, с Оскаром хотелось быть ещё тогда, в самую первую встречу — у Ландо нет желания признаваться в этом самому себе. А желание разделить с Оскаром не только постель, а что-то большее — есть. А Ландо не из тех, кто игнорирует свои мечты. Любовь ли это? Норрис в душе не чает. Ландо внимательно наблюдает за Пиастри, за его всё более проясняющимся взглядом, за улыбкой, ярко растекающейся по лицу, и настроение ползет вверх само собой. — Хорошо, я с удовольствием останусь. И Ландо надеется, что не только в его квартире, но и в сердце. Желательно, навсегда.