Я поглощён тобой

Разруха. Боль. Всё потеряно.Ну конечно… Это же Ад. Что вы ожидали? Любви? Счастливой сказки? Ха-ха-ха… Воксу повезло. Его не выбросили на свалку, как сломанный инструмент. Его восстановили. Кусочек за кусочком. Те, кого он последние дни не ставил ни во что. Жалкий. Поломанный. Не имеющий права на второй шанс. Должен бы пылиться в подвале, надеясь, что все забудут. Но они не забудут. Вокс один в новой обители. Ему ничего не остаётся, кроме как наблюдать. На что ещё годны крохи его сил. Новое тело. Новая форма. А внутри — всё тот же неисправимый идиот, заточенный временем. Его личность истёрта до дыр. И единственное, что удерживает его в рассудке — такой же самовлюблённый олень, как и он. И остаётся только проклинать. Или благодарить саму судьбу, что свела его с безжалостным убийцей. Хотя о чём это он. Он ничуть не лучше.

___

Наблюдая, как все восстанавливают то, что он с таким остервенением разрушал, он лишь уходил глубже в себя. Представлял, как душит эту проклятую красную фигуру. Как видет его улыбку — такую же, как в тот последний раз. А в какие-то моменты фантазии становились сюрреалистичными. Невозможными. Сам Аластор перед ним — обновлённый, уязвимый — выгибается и зовёт его… настоящим именем. Но стоило открыть глаза — в злосчастных экранах лишь собственное отражение. Он метался. Крушил. Как он мог уйти?! Как он посмел?! Ярость, смешанная, с непониманием и жгущей болью внутри, буквально выходила паром из корпуса. Он горел изнутри, система кричала о перегреве, но он не мог остановить ни единого чувства, запаха, неловкого прикосновения, жгучего проникновения в его плоть. Разорвать. Впитать. Почувствовать вкус его крови, ощутить жаркую жидкость на холодном металле. Вонзиться в ту самую метку. Повторить. Заявить о собственности. Показать всем, кому тот принадлежит… … … … Треск экрана. Сжатие кулака. И экран напротив летит в дребезги. Провода вырываются из-за спины в огромном количестве — как иглы, как стая ос — летят в каждый оставшийся монитор, круша всё, что у него было. Напрочь. В попытке утихомириться он слушает только потрескивание электричества и жужжание мёртвых экранов. Тишину после взрыва. Внезапно один из уцелевших, маленьких экранов зашёлся цветными помехами. Вокс, как в трансе, пронзил его взглядом — и провод уже был в пути, готовый добить. Но на экране проступила одна единственная фигура… Провод замирает в сантиметре. Колеблется. Так и не решаясь ударить… и лишь нежно прикасается к лицу на экране. Обвив монитор, он вырывает его с креплений. Но тот всё продолжает работать, лишь иногда покрываясь рябью — будто упрямый, последний призрак. Провод-щупальце подтягивает телевизор к владельцу. Тот падает на колени. Кап… кап… Слёзы текут по его искусственному, ненастоящему лицу. Он кидается к изображению напротив, заключая его в объятья, захлёбываясь беззвучными слезами. Из его горла вырывается звук — не рык, не крик. Это был сдавленный, механический вой, короткий и обрывистый, как скачок напряжения, затерявшийся в тишине пустого цеха. Звук, который никто не услышал. Провода, всё ещё обвивающие монитор, судорожно дёргались, царапая его глянцевую поверхность мелкими, яростными царапинами — будто пытаясь вцепиться в призрак, оставить хоть какой-то след, доказательство того, что это было настоящим. А сам он, прижимая к экрану холодный корпус, лишь сильнее вжимался в это бесплотное объятие, в эту последнюю, пиксельную иллюзию тепла, которого уже никогда не будет. Это — единственное, на что он ещё способен.

___