время не вода

Юнги приезжает в Пхохан поздно вечером: поезд выблевывает его на почти пустую платформу, и с первым же шагом на улице в его лицо ударяет потоком холодного ветра с моря. Воздух в городе кажется липким, с нотками соли и едва уловимым запахом металла. Но он менее плотный, чем в Сеуле, пропитанном асфальтом и выхлопами. Юнги не бывал здесь раньше, но специально искал что-то нейтральное, без толп туристов и лишней суеты, и промышленный город на побережье в середине декабря – показался ему приемлемым вариантом. Город, в котором о нем никто ничего не знает, и который, он рассчитывает, подарит ему спокойствие и уединение.  Он снимает маленькую студию недалеко от побережья – светлая, чистая, с относительно свежим ремонтом и с минимумом мебели, только все самое необходимое; из окна кухни, со слов, прочитанных в объявлении, днем можно будет увидеть море. Надо же, какая удача за не столь большую плату. Хозяйка, женщина лет шестидесяти, говорит мало, ключ отдает молча, кивает, будто извиняется за что-то заранее. Юнги это устраивает, он не хочет разговоров, не хочет объяснять, что он здесь делает один в декабре перед праздниками.  Со смерти отца прошел почти год. Юнги не считает дни, но дата отпечаталась в его памяти коротким сообщением от матери, и она подкрадывается все ближе. Он сбегает из Сеула быстрее, чем она догнала бы его – декабрьский и суетливый город, полный смеха и рождественских огней, стал ему невыносим и тесен, как рубашка, севшая на пару размеров после стирки, наглухо застегнутая до самой шеи. Сеул живет так, будто никакой катастрофы не случилось: прошли недели и месяцы, и метро продолжает ездить по расписанию, пробки в час-пик с дорог все еще никуда не делись, люди опаздывают на работу, смеются в кафе, спорят по телефону, заказывают еду и подарки. Они продолжают жить так, будто ничего не случилось – и, в общем-то, для них действительно ничего и не произошло. Но для Юнги – да. Была условная черта «до», которую он перешагнул, и наступило «после». Время не замедлилось и не поторопилось, оно продолжается в своем темпе, а Юнги – нет. Он ловит себя на том, что раньше всегда был человеком четких графиков и дедлайнов, а сейчас планировать что-то дольше недели не получается. Зачем, если все, что кажется устойчивым, однажды перестает продолжаться? Этот вопрос он себе не задает – просто знает ответ. Отец планировал построить для матери загородный домик с собственным небольшим садом на окраине Сеула, но не достроил. Все его планы и дела остались незаконченными, как и недостроенный дом. Еще он планировал засадить сад любимой маминой оливой и сливами, а в итоге не успел укоренить ни одного деревца. Свои вещи Юнги раскладывает медленно, методично: футболки со свитшотами и несколькими парами брюк и джинс он убирает в шкаф, ноутбук кладет на стол, зарядку – в розетку. Всякую мелочуху даже не вынимает из сумки, оставляет как есть, на полу в углу спальни. Это раньше он был придирчив к пространству, к порядку, к симметрии, но теперь не важно, где именно лежат вещи, лишь бы не мешали. Юнги уводит взгляд в сторону окна, туда, где должно волноваться море, и действительно, оно там, в вечерней темноте едва различимо бликует по поверхности воды отражением городских огней. Он думает, что завтра ему обязательно нужно найти самую близкорасположенную кофейню, чтоб взять там кофе, и спуститься к морю.  Кошмары по ночам его не мучают, но сон Юнги все равно был беспокоен, не цельный и не глубокий, хотя кровать удобная, просторная: матрас в меру мягкий, а постельное чистое и пахнет свежестью. Возможно, все дело в непривычке на новом месте – кровать стоит не с той стороны стены, тумбочка не там, где ей место, и нет блэкаут штор на окнах, которые не пропускали бы ни малейшего блика с улицы. Под утро он засыпает чуть глубже, проваливается в сон, как в кроличью нору, и видит цветные картинки, которые не запомнятся. Когда он окончательно просыпается, за окном уже позднее утро, а в комнате – светло. Без солнца, затянутого тучами, создается эффект серого фильтра, через который пропущена реальность. Как цветокор в первой части Сумерек. Свет, заходящий в окна, льется прямо по стенам, ложится на поверхность ровно, не выделяя углы и шероховатости.  День начинается так же, как закончился предыдущий: обычно; и Юнги лежит в постели, разглядывая потолок, еще минут десять, прежде чем встать и начать собираться. Погода шепчет остаться дома, но он уже минут через сорок выходит в город.  Зима в Пхохане ощущается иначе. Холод тут другой, тянущий, он пробирается под одежду до самых костей, будто море медленно вытягивает тепло, а температура как будто минусовая, хотя по отметке она выше, чем в Сеуле – Юнги честно мониторил прогноз перед поездкой, и не стал с собой брать слишком теплых вещей. Да хотяб шарф, в который он мог бы замотаться, когда в очередной раз его обдает потоком ледяного ветра, пока он идет по пустынным узким улочкам. Гуляет Юнги без цели, в его маршруте нет конечной точки назначения, места, которое выбрал бы заранее, он просто идет в сторону пляжа. Он рассматривает все, что попадается на пути, и иногда между зданиями ему удается словить просвет морского горизонта. Его проходка не занимает много времени, но он успевает многое увидеть. Например, украшенные к рождеству улицы и фасады зданий, витрины магазинов – рождество здесь не кричит о своем приходе, гирлянды на улицах не слепяще яркие, а украшательства сдержанные. Будто это все не про праздник, а про привычку. Юнги это подходит – праздник как бы есть, но где-то там, фоном, он не требует его непосредственного участия. Пхохан в целом не похож на Сеул, он не старается понравиться туристам или случайным путникам, город берет другим – спокойный, уставший, размеренный; место, где всегда знаешь, что можно ожидать завтра. Тут не увидеть нарочитых вывесок с неоном и огромных экранов, обещающих, что счастье можно купить за деньги, и даже с праздничным скидками. Рекламные щиты, если и попадаются, выглядят утилитарно: металл, производство, логистика, работа; никаких тебе сияющих лиц бесчисленного количества айдолов на каждом шагу, расклеенных едва ли не друг на друге, имена которых Юнги, по несчастью, известны, потому что работает он в этой сфере со многими из них как продюсер, и многие его песни попадают в чарты регулярно. Город не делает вид, что жизнь – это праздник, он воспитывает людей, которые умеют много и тяжело работать, чтоб вечером вернуться со смен по домам, где их ждут жены с накрытыми на столах ужинами. К слову, люди тут тоже другие. Юнги замечает это почти сразу, хотя не может сформулировать, скорее, чувствует интуитивно. Они не торопятся никого впечатлять, просто живут своей размеренной жизнью с повторяющейся изо дня в день рутиной, не особо смотрят по сторонам в поиске подтверждения собственной значимости. Их движения менее суетливые, но шаги их широки, а походки – быстрые. Кроме редкой молодежи, следящей за модой, большинство одеваются просто, функционально, будто выбирали вещи для того, чтобы было удобно жить в этом климате, в этом ветре, рядом с этим морем. Небольшая компания мужчин в рабочих куртках, мимо которых проходит Юнги, пьют кофе из бумажных стаканов прямо у входа в цех – пар поднимается от крышек, смешиваясь с холодным воздухом. Кто-то курит, глядя не в телефон, а просто перед собой, на серое небо. Женщина, лет сорока, тащит тележку с продуктами. Никто не смотрит на Юнги дольше пары секунд, никому до него здесь не было дела, и это ощущается корректной дистанцией. Крыши зданий и домов, наконец, расступаются, перестав загораживать ему море, и Юнги оказывается с ним лицом к лицу. Носки его ботинок утопают в кромку влажного песка. Море неспокойное, на фоне серого неба оно выглядит вобравшим в себя все краски города – бьющие по берегу волны контрастно яркие на монохромном фоне. Метрах в ста, на пирсе, какие-то рыбаки разгружают лодку, мерно покачивающуюся на воде, и с экспрессией, которую заметно даже с расстояния, о чем-то переговариваются. Если бы на море был штиль и тишина, Юнги уверен, что даже услышал бы, о чем они спорят, но сегодня море волнуется, а на периферии то и дело грохочет сталь – близ района находится сталелитейный завод. Юнги хотелось бы задержаться на пляже дольше, чем на пару минут, но на улице сегодня слишком холодно, и как бы он ни старался укутаться в свой бомбер, все равно мерзнет. Он настолько глубоко в своих мыслях, что не замечает движения у левой ноги, и только когда теплая шерстяная тушка прижимается к нему боком, он опускает глаза и видит кота. Серый, с белыми лапами и смешным пятном на морде, он еще какое-то время вьется у ног Юнги и, в последний раз закрутив хвост вокруг его голени, вальяжно отправляется дальше. Его лапки оставляют смешные отпечатки на сыром песке. Юнги усмехается. Порывы ветра у побережья ощущаются ледяными иглами, и он думает, хватит на сегодня моря, пора выпить свой литр кофе. Кофейню долго искать не приходится, чудесным образом, она оказывается почти за его спиной – он оборачивается, и тут же упирается в небольшое помещение взглядом. Кофейня стоит среди промышленных комплексов и отдельно стоящих жилых домов с эллингами. Она небольшая, но три панорамных окна просвечивают ее насквозь, заодно окрашивая серость улицы по периметру приятным теплым светом, льющимся из помещения от бескрайнего количества всяких лампочек и прожекторов. На вывеске, насколько отсюда Юнги видит, написано «голден». Ну да, кто бы сомневался, усмехается он сам себе, и направляется ко входу. Но несмотря на кричащее, на вкус Юнги, название, кофейня не выглядит гламурным модным местечком, скорее, оно больше про уют. Даже убранство к рождеству здесь скромное: на окнах редкие золотые снежинки, золотые подарочные коробки, выставленные друг на друга у входа, немного зеленых искусственных веток над крыльцом, гирлянда на которых тоже мерцает золотом. Но что нравится Юнги больше всего – это венок из еловых веток, пушистый, но простой, перевязанный обыкновенной бечевкой, с тонким вкраплением мерцающей «росы».  Юнги тянет дверь на себя и оказывается внутри. Встречают его тепло и смесь запахов кофе со свежей выпечкой. И пухлые губы, из-за стойки говорящие ему «добро пожаловать». Юнги машинально делает шаг в сторону, пропуская несуществующего посетителя за собой, и только потом осознает, что в кофейне почти никого нет. Пара столиков у панорамных окон заняты: пожилая женщина медленно пьет капучино, глядя не на море, а в телефон; ближе к углу двое мужчин переговариваются вполголоса, делая длинные паузы между фразами. И пара других работников, раскладывающих выпечку с подносов на витрину.  Его Юнги замечает по частям: в первую очередь – да, именно губы. Потом – руки с закатанными почти по локоть рукавами, узкие ладони, и длинные, чуть кривоватые пальцы, на кончиках которых остатки не то сахарной пудры, не то муки. Движение плеч, когда он наклоняется к кофемашине и расставляет чашки. Потом Юнги обращает внимание, что он высокий – это понятно даже без прямого сравнения – и двигается спокойно, без спешки, будто здесь у него нет причин торопиться. Свет ламп ложится на его лицо мягко, не выхватывая резких линий. Они смотрят друг другу в глаза, когда Юнги отвечает ему коротким «здравствуйте», и только потом подходит к стойке ближе.  – Один американо, – просит он, – и… что посоветуете?  Вопрос звучит глупо, он это понимает, но другого почему-то не находится. Сын Афродитв – человек за стойкой – продолжает улыбается ему, не широко, но искренне. Он не теряется, будто такие вопросы здесь задают часто. Юнги краем глаза ловит блеснувший золотом бейдж, и читает: «Сокджин».  – Зависит от того, что вам сейчас нужно, — говорит он, — согреться или проснуться? – Мне нужно хорошенько выспаться, но согреться не помешало бы тоже.  Сокджин кивает, словно именно этот ответ он и ожидал услышать. Он чуть наклоняет голову, бросая взгляд на витрину с выпечкой: – У нас сегодня свежие булочки с корицей, только из печи. Юнги смотрит туда же. Булочки лежат ровными рядами, золотистые, чуть глянцевые, и от одного их вида внутри поднимается желание обязательно их попробовать.  – Хорошо, – говорит он, – американо и булочку с корицей.  – Здесь или с собой упаковать? – уточняет Сокджин, уже начиная готовить кофе. Юнги оглядывается на зал, на окна, за которыми море все еще серое и неспокойное.  – Здесь, будьте добры, – отвечает он.  – Конечно. Пока кофе готовится, Юнги замечает движение у своих ног – тот самый серый кот с пляжа. Он сидит у стойки, аккуратно поджав под себя лапы, и смотрит вверх с выражением ленивого ожидания. Юнги коротко улыбается – впервые за утро. – Он ваш? – спрашивает Юнги, кивнув на кота. – Скорее, сам по себе, – отвечает Сокджин, не оборачиваясь, – считает это место своим. Будто в подтверждение этих слов, кот встает, делает пару шагов, и скорее всего, без всякого стеснения трется о ногу Сокджина, потому что тот заминается, и смотрит вниз.  – Его здесь все подкармливают, – добавляет Сокджин, – но ночует он где захочет. Юнги кивает. Ему это почему-то нравится – идея кота, который никому не принадлежит, но все равно возвращается. Он выбирает столик у окна, но подальше от других посетителей, и чтоб был хороший обзор на стойку (на Сокджина). Юнги не встречался ни с кем больше года, расставшись с предыдущим партнером, а потом умер его отец, и Юнги стало не до интрижек, и тем более не до отношений. Он спотыкается об эту мысль.    Когда кофе готов, Сокджин вызывается сам поднести к его столику заказ: он ставит перед Юнги блюдце, на котором лежит коричная булочка, и чашку – тяжелую, теплую, керамическую, – протягивая которую, пальцы Сокджина случайно мажут по остывшим костяшкам Юнги, рука которого лежит на столе. Ничего особенного, всего секунда. И все же, заметно. Запах корицы с ванилью сразу оседает на коже Юнги.  – Спасибо, – благодарит Юнги тихо. – Пожалуйста, – отвечает Сокджин, – если что, я здесь.  Юнги обхватывает чашку обеими ладонями, позволяя теплу медленно впитываться в кожу, и пробует сделать первый глоток. Глоток обжигает язык, но приятно. Он чувствует себя… не счастливым, нет, но и плохо себя не чувствует тоже.  Пока Юнги наслаждается, все тот же кот снова появляется рядом. Он запрыгивает на соседний стул, сворачивается клубком, и принимается урчать, точнее тарахтеть, будто они знакомы уже давно, и это обычная практика, когда он приходит поспать у его бока. Юнги смотрит на него, потом на отражение в стекле, где за его спиной виден Сокджин, снова занятый работой, и вдруг ловит себя на странной, почти неловкой мысли: ему хочется задержаться в городе подольше.  По итогу, Юнги возвращается в кофейню снова и снова, и каждый раз ему из-за стойки улыбается и машет Сокджин, как давнему приятелю. Он оказывается владельцем кофейни, что выясняется не сразу – Сокджин не носит это как титул, работает в сменах наравне с остальными, сам выносит мусор, сам моет посуду, если нужно, сам печет сдобу и готовит десерты, – и находится здесь постоянно, будто кофейня продолжение его тела. Чаще всего его можно увидеть, работающим за стойкой, потому что он действительно любит это дело. Юнги долго наблюдает, как Сокджин общается с посетителями, к которым относится не как к клиентам, а как к гостям или даже добрым знакомым. Он запоминает кто что любит, какую выпечку и напиток предпочитает, и много других мелочей – переговаривается с людьми о погоде, о делах, справляется о семьях, внимательно выслушивает каждого, и каждому в ответ находит верные слова.  Сокджин каждый раз замечает его почти сразу. Он не делает из его визитов событие, не окликает через весь зал, но его взгляд задерживается на Юнги чуть дольше обычного, и уголки его губ растягиваются в улыбке. Юнги кивает в ответ и ждет свою очередь.  Иногда, когда в кофейне мало посетителей, Сокджин подсаживается к нему за столик, чтоб поболтать, и кот, если слоняется где-то рядом, как по команде, запрыгивает к нему на колени, устраиваясь с удобством. Сокджин машинально запускает руку в его мягкую шерсть, и принимается наглаживать этот мурчащий комок, сам того не замечая. Он никогда не задает слишком неудобных вопросов и не лезет в душу, обычно они разговаривают на отвлеченные темы, в основном, про город и его размеренную жизнь. Сокджин много рассказывает о летних сезонах, и как город преображается с наступлением теплого времени года. Иногда, он вспоминает интересные и забавные случаи из жизни кофейни о посетителях или своих работников. Ничего особенного, но Юнги нравится его слушать и то, что Сокджин всегда знает, чем заполнить образовавшуюся пустоту, когда Юнги бывает не в ресурсе поддерживать долгий диалог, или тонко улавливает настроение, когда им обоим лучше помолчать. И в этом молчании не будет неудобств ни для одного из них. У Юнги быстро входит в привычку подходить на работу к Сокджину под закрытие, и оставаться с ним вдвоем в кофейне. Или пойти на прогулку к морю – в один из особенно холодных дней, Сокджин отдал Юнги свой шарф. Повязал его на шее, не принимая никаких протестов, когда заметил, как Юнги пытался закутаться в свой бомбер как можно плотнее с каждым ветренным порывом.  Ночь перед рождеством выдается особенно холодной. Кофейня закрывается позже обычного, и посетителей почти нет. Юнги остается, чтобы помочь Сокджину закрыть смену. Да и уходить, честно сказать, ему совсем не хочется. Сокджин закрывает дверь, переворачивает табличку и выдыхает. – Чай или кофе? – спрашивает он, – или чего покрепче. Юнги смотрит на него, на пустой зал, на гирлянды, которые отбрасывают золотые блики на стекло. – Кофе, – отвечает он. Они садятся за любимый столик Юнги друг напротив друга, и кот тут же запрыгивает на колени к Сокджину.  Сам Сокджин выбирает выпить немного виски, и алкоголь слегка разогревает его изнутри – разговор становится чуть медленнее, паузы длиннее. Сокджин рассказывает о том, как переехал сюда около семи лет назад, о том, что Пхохан – город не для всех; но для тех, кто остается, он становится домом. Юнги слушает и чувствует, как внутри что-то тихо сдвигается. А потом Сокджин спрашивает у Юнги, так, между делом:  – Ты не местный, да? Юнги поднимает взгляд от своей чашки. Кофе уже подостыл, на поверхности – тонкая мутная пленка. – Нет, – отвечает он, – я из Сеула. – Понятно, – Сокджин кивает, будто отмечает это про себя, – часто к нам бегут из Сеула. Он делает паузу, не продолжает мысль – Давно здесь? Юнги прикидывает в голове дни, не считая точно. – Пару недель, – говорит он, – думаю задержаться. – Хорошее место, чтобы переждать, – говорит он, – особенно, зимой.  Юнги хмыкает: – Я не от холода. – Я тоже когда-то сюда не за климатом приехал, – говорит он, – а потом остался. Некоторое время они молчат. Кот на коленях Сокджина шевелится, меняя позу, и его мурчание заполняет паузу лучше любых слов. – У меня отец умер, – говорит Юнги ровно, как будто у этих слов нет веса.  – Давно?  – Почти год назад, – он делает глоток кофе, выдерживая паузу, и добавляет, – достаточно, чтоб разговоры об этом стали неудобными для окружающих, – и недостаточно, чтобы ему перестало хотеться об этом говорить, думает Юнги, но вслух не произносит. С отцом друг для друга они являлись больше функцией с ролью отца и сына, чем были ими на самом деле, между ними не было тепла, которое носят потом в себе годами. Только молчаливое присутствие, но и его, как оказалось, было достаточно, чтоб отсутствие ощущалось таким громким.  – Бывает, такие вещи догоняют не сразу, – говорит Сокджин, – а иногда, они просто остаются фоном, как шум.  Юнги кивает.  – В Сеуле этот шум слишком громкий. Здесь… тише, и дышится легче, – говорит он после небольшой паузы, допив свой остывший кофе до конца .  – Ну, эта тяжесть не всегда о близости, иногда она от несбывшегося, от того, что могло бы быть, но изменить это больше нет возможности.  Разговор на этом заканчивается, но Сокджин, не спросив разрешения, но с осторожностью берет лежащую на столе руку Юнги и аккуратно сжимает. Юнги поворачивает ладонь, позволяя этому касанию задержаться.  – Завтра рождество, – говорит Сокджин.  – Ага, – только и отвечает Юнги.  – И ты будешь в своей съемной квартире один, – не вопрос, а скорее утверждение.  – Ага, – повторяет. На самом деле, возвращаться в пустую студию сегодня кажется до странного печальным, поэтому он и остался с Сокджином и котом после закрытия. Снега к рождеству здесь так никто и не дождался, если вообще кто-то ждал, Юнги тоже не сильно-то и расстраивается. На улице уже давно и глубоко темно, от чего море за окном кажется черным, даже несмотря на блики городских огней. – Может, ко мне?  Юнги соглашается не думая.  Квартира Сокджина оказывается похожей на него: теплой, не перегруженной, с мягким светом, сливочной мягкой мебелью, множеством светлого дерева, и запахом чистого белья. Там Сокджин снова предлагает выпить, и на этот раз Юнги не против. Сокджин наливает ему и себе по бокалу, они пьют перед включенным на рандомном канале телеком, по которому идет какая-то рождественская передача с айдолами, и Юнги внезапно говорит, указывая на экран на группу молоденьких айдольш: – О. Это же мои подопечные. И моя песня.  – Да ладно, – удивляется Сокджин.  – Серьезно, – это в первый раз, не считая разговора про отца, когда Юнги рассказывает Сокджину что-то из своей жизни там, в Сеуле.  – Ну, тебе подходит, творческая профессия мэтчится с твоим образом и стилем.  Юнги в ответ издает смешок, но не комментирует. Они еще какое-то время бесцельно пялятся в экран, а потом Юнги думает – какого черта, он же сюда не в телек пялиться пришел, – и то ли от вина, то ли просто от вечера, первым тянется к Сокджину. Они раздеваются без неловкости, будто давно знакомы с телами друг друга, хотя это, конечно, неправда. Ночь проходит без резких движений: без слов, которые могли бы все испортить, без суеты, без чувства, что они совершают ошибку, о которой потом будут жалеть.  Утром Юнги просыпается первым, и некоторое время просто лежит, прислушиваясь к дыханию рядом. Рука Сокджина перекинута через живот Юнги – тяжелая, теплая, настоящая. Этот жест кажется ему важным: живот – место, где начинается движение. Рождество подбирается без фанфар, но сюда не лезет.