Ты - мой грех

Cinnamon Girl (Lyrics) Lana Del Rey Последний раз. В этот день, в этой комнате, стояла семнадцатилетняя Лэйн Керро. Не девушка — приговорённая. Ей не предоставили выбора. Остаться или уехать с матерью, Роуз Керро, к мужчине, с которым та обручилась. В другой город. В другую жизнь. А нужна ли она ему? Никто не спросил. А хочет ли она туда? Никто не спросил. Тишину в комнате, густую и липкую, как смола, разорвала не рыдание, а единственная слеза. Она упала на тыльную сторону ладони, круглая и обжигающе холодная. Лэйн вздрогнула, словно от удара. В её руках — Старая фотография, края которой были стёрты не столько временем, сколько частыми прикосновениями. На ней маленькая, залитая беззаботным смехом девочка сидела на плечах у великана. У отца. Его лицо на снимке было другим — незнакомым. Открытым. Лёгким. Он смеялся глазами, в которых не было и тени той всепоглощающей, леденящей тяжести, что она запомнила. Лэйн провела пальцем по холодному стеклу, пытаясь дотронуться до того призрака. До того папы. Её собственный взгляд, обычно такой дерзкий и отточенный, как клинок, на мгновение расплылся, стал уязвимым, потерянным. В этой гробовой тишине слышалось, как хрустят на изломе её эмоции: тоска по отцу, которого, возможно, никогда и не существовало, и горькое прозрение. Пропасть между улыбкой на бумаге и суровым тираном в памяти была так широка и глубока, что в неё можно было провалиться навсегда. Тишину комнаты взрывает приглушённый рокот двигателя и стерильный, холодный воздух салона старенькой машины матери. Лэйн уже не та уязвимая девочка с фотографии. Она смотрит в окно, а её отражение наслаивается на мелькающие огни ночного города. Рядом сидит её мать — элегантная, идеальная и бесконечно далёкая. Между ними — не просто расстояние кресел, а целая вселенная невысказанного. Мать молча смотрит вперёд, её руки сложены на коленях, лицо — маска спокойствия, под которой Ноа считывает ту же привычную, уставшую покорность. Разговор, если он есть, идёт о пустом: о предстоящей встрече . Никаких вопросов о желании самой Лэйн . Только тиканье поворотника и тяжёлое молчание, наполненное общими страхами, взаимными упрёками и несбывшимися надеждами. Машина мчится вперёд, увозя их не просто на очередной светский приём, а дальше в ту жизнь, которую они не выбирали, но вынуждены терпеть.                      I Love My Boyfriend Princess Chelsea спустя 2 с половиной часа   машина замерла  на гранитном кругу перед особняком. Не дом — твердыня из холодного камня и стекла, подавляющая одним своим молчаливым величием. Их встретил не хозяин, а его тень — управляющий в безупречном костюме, с лицом, вырезанным из вежливого безразличия. Его звали Артур. Он не улыбался. Он совершил безупречный, отмеренный поклон. — Добро пожаловать, миссис Керро, мисс Керро. Мистер Сальваторе сожалеет, что его задержали неотложные дела. Он присоединится к вам за ужином. Мне поручено обеспечить вам всё необходимое. Его голос был ровным, как линия горизонта. Роуз кивнула, сжав сумочку так, что костяшки побелели. Лэйн лишь бросила на Артура колючий, оценивающий взгляд. Их не встречали. Их принимали на хранение. Экскурсия, которую провёл Артур, была похожа на обход музея после его закрытия. Его слова звучали как заученный аудиогид: — Главный холл. Тройная высота потолков, мрамор Каррары, витраж — работа итальянских мастеров XIX века. Он не сказал, что пространство было настолько огромным, что эхо их шагов тонуло в нём, рождая чувство не значимости, а ничтожности. — Восточная галерея. Здесь собрана частная коллекция послевоенного экспрессионизма. Полотна, полные боли и страсти, висели на стенах в идеальном порядке, как пленные солдаты. Лэйн поймала себя на мысли, что её новая жизнь, вероятно, будет похожа на эту галерею — яркие, бунтарские чувства, запертые в золотой клетке безупречного вкуса. — Библиотека. Дубовое панелирование, первое издание «Моби Дика», система климат-контроля для фолиантов. Воздух пах старыми книгами и деньгами. Лэйн представила, как её мать будет сидеть здесь, идеальная и тихая, как ещё один редкий экспонат. — Ваши апартаменты, мисс Керро. Вид на море . Он распахнул тяжёлую дверь. Комната была огромной, выдержанной в оттенках морской волны и песка. Всё в ней было безупречно, безлично и холодно, как номер в самом дорогом отеле. На огромной кровати лежала шёлковая ночная рубашка, сложенная так, будто её никто никогда не должен был надеть. Это не была комната. Это была витрина. Артур закончил тур у массивных дверей в столовую. — Ужин будет подан в восемь. Прошу извинить мистера Сальваторе ещё раз. Он весьма... занятой человек. В его тоне прозвучало не извинение, а констатация непреложного закона: хозяин появляется, когда сочтёт нужным. Ваша задача — ждать. Когда он удалился бесшумными шагами, Лэйн обернулась к матери. Та стояла посреди бального зала, по которому, казалось, никто никогда не танцевал, и смотрела на свои отражения в полированном паркете — их было множество, и все они выглядели потерянными. Никаких объятий, никаких слов поддержки. Только тяжесть новой реальности, опустившаяся на плечи, давившая тише, чем крик, и неумолимее, чем приказ. Особняк не просто принял их. Он их поглотил.Но её матери , как не странно , нравилось это все поглощающее чувство.                                                                                  GO TO HELL Clinton Kane  Время в особняке текло иначе. Оно не бежало — оно сочилось, густея, как патока, заполняя каждый угол этой холодной красоты. Солнечные лучи, медленно ползущие по паркету, были единственными живыми часами в этом застывшем царстве. За эти бесконечные, растянутые часы я успела: · Разложить все вещи в своей апартаментной-витрине. Каждую футболку, каждую книгу. Я придавала им порядок, которого не было в моей жизни. Это был тихий бунт: расставить по полкам хоть какую-то часть себя, пометить территорию в месте, которое отказывалось становиться домом. · Заблудиться миллион раз. Лабиринты коридоров, одинаковые двери, зеркала, в которых ты видишь только своё потерянное отражение. Я открывала дверь, надеясь найти кухню, а попадала в кинозал на десять мест. Искала выход в сад, а оказывалась в тренажёрном зале, где воздух пахнал стерильным потом и одиночеством. Этот дом не хотел, чтобы его знали. Он играл со мной. · Перемерить одежду с бирками, стоимость которых не знают даже высшие математики. Платья, лежавшие в гардеробной, были немыми посланиями. Шёлк, шерсть, тончайший кашемир — их цена измерялась не в деньгах, а в молчаливом приказе: «Ты будешь выглядеть так. Ты будешь соответствовать». Я стояла перед зеркалом в платье стоимостью с подержанный автомобиль и не видела в отражении себя. Видела куклу, которую готовят к показу. И вот, солнце окончательно утонуло за горизонтом, и особняк погрузился в иной режим — ночной, когда включилась скрытая подсветка и тени стали длиннее и чётче. Время ужина наступило. Именно этого момента я боялась больше всего с той секунды, как мы переступили порог. Не темноты коридоров, не Артура-призрака. Я боялась стола. Того самого длинного, отполированного до зеркального блеска стола в столовой, куда нас вели как на экзекуцию. Я боялась не еды. Я боялась молчания, которое будет висеть тяжелее хрустальной люстры. Боялась взглядов — оценивающих, холодных. Боялась увидеть того самого «мистера Сальваторе», чьё отсутствие давило сильнее любого присутствия. Боялась, что мать снова станет не моей мамой, а Роуз Керро — изящной, правильной и бесконечно далёкой. Боялась, что меня снова никто не спросит, хочу ли я здесь быть. Но на этот раз вопрос будет звучать в каждом взгляде, в каждой фразе, в пространстве между вилкой и ножом: «А что ты здесь делаешь?» Сердце колотилось где-то в горле, когда я, представляла как в одном из тех немыслимо дорогих и чужих платьев, подошла к зловеще сияющим дверям столовой. За ними — не ужин. За ними начинался суд. И я не знала, выйду ли оттуда прежней.                 Nasty Little Secret (slowed) ORGAVSM спустя 3 часа  Перед тем как выйти, я ещё раз посмотрела в зеркало. Отражение смотрело на меня холодными, чужими глазами в обрамлении чужого шёлка. Я не узнавала себя, и это было страшнее всего. Ладонь легла на холодную поверхность стекла, будто пытаясь дотянуться до той, что осталась по ту сторону. «Ну что, Лэйн, — прошептала я своему призраку, — правила просты. Или жизнь пережмёт тебя, или ты переломишь её хребет. С первого же раза. Никаких раундов. Один удар.» Я взяла крошечную сумочку, в которую не поместилось бы даже тени прежней жизни, и вышла. Шаги по мраморной лестнице в изящном, слишком коротком чёрном платье отдавались в тишине, как удары по наковальне. Каждый звук — шаг вниз, в клетку.  Наконец я нашла ту самую дверь. Не заблудилась. Успех. Сделав глоток воздуха, который пахнул страхом и дорогой полировкой, я толкнула массивную панель.   И... у меня просто не закрылся рот. Это не был шок. Это было ослепление. Мои глаза, словно космос, сверкали, бегая от одной хрустальной люстры к другой, от позолоты на пилястрах до гигантской, мрачной картины, изображавшей какую-то битву. Роскошь была не для жизни. Она была для устрашения. Наконец, перестав тупо глазеть на потолок, я перевела взгляд на тот самый «страшный» стол. Он был таким длинным, что, казалось, уходил за горизонт. И на нём... это был не ужин. Это была выставка достижений пищевой империи. Блюда всех стран мира, расположенные как на фуршете в ООН. Никакого привычного салата или простых макарон. Только экзотические названия, крошечные порции на огромных тарелках и запахи, создающие ощущение тотального диссонанса. А в конце этого гастрономического марафона сидели они. Мать. И Джеймс Сальваторе. Он был не таким, как я представляла. Не монстром. Он был утончённым, седеющим у висков, с пронзительным взглядом, который заметил меня мгновенно, едва дверь открылась. Они мило хихикали, улыбались друг другу, и мать — моя мать! — смеялась тем лёгким, фальшивым смешком, который я слышала только на её светских мероприятиях. Они отлично проводили время. Меня никто не представил. Мой стул ждал меня в середине стола, как будто я была почётным, но не особо желанным гостем. Я села. И, как и предсказывала, сидела. Молча. Просто сидела и молчала. Время снова замедлилось, загустело вокруг меня, пока они обменивались любезностями, а я изучала узор на золотом ободе своей тарелки.                                                               joyride.- cortis Так прошёл ещё один час моей «новой жизни». Час в котором я не произнесла ни слова. Час, где я была не Лэйн, а немым, красивым декором в чужой, идеально выстроенной пьесе. И фраза о «переломе хребта» жизни теперь казалась не вызовом, а детской бравадой, потерявшейся в гулкой пустоте этого зала. Мысль уйти с этого «огромного пиршества» возникла почти сразу, едва я осознала всю мертвенную бессмысленность своего присутствия. Признаюсь, я встала резко — не как воспитанная девочка, а как та самая искра, тот самый огонь во плоти, что пыталось прожечь дыру в чопорной ткани этого вечера. Моё короткое чёрное платье в тот момент казалось не нарядом, а броней. — Извините, что прерываю вашу… беседу, — голос прозвучал чужо, но твёрдо. — Я вынуждена идти . Меня ждут дела. Неотложные. Джеймс улыбнулся — не холодно, а с какой-то странной, изучающей теплотой. Он неспешно поднялся, обошёл стол и подошёл вплотную. А потом — обнял. Это был не церемонный, светский жест, а плотный, отеческий объятия. Я застыла от удивления, тело на миг оцепенело, но руки будто сами поднялись, чтобы коротко, почти невесомо ответить на это внезапное вторжение в моё личное пространство. Он пахнул дорогим парфюмом, сигарой и властью. Отдалилась я с лёгкой, вежливой улыбкой, которая ничего не значила. Вернувшись в свою комнату-витрину, я ощущала лишь звонкую пустоту. Удивлению, смятению и злости не было предела. Тогда я нашла запрятанную с утра бутылку вина — недорогого, своего, последний кусочек прежнего мира. И, конечно, решила выпить. Каким-то волшебным способом нашла и хрустальные бокалы в мини-баре. Пила, глядя на чёрное, невидимое море за окном. Глоток за глотком. Пустота не уходила, она лишь становилась звонкой. Потянулась за второй бутылкой — уже из бара, чужой, запретной. Напилась. Черт. Подошла к зеркалу. Отражение было размытым, но в глазах горел знакомый вызов. Потянулась к косметичке. Нашла алую помаду, почти не пользованную. Вывела на губах дерзкий, чёткий контур. Причмокнула. Смахнула с вешалки кожаную куртку, привезённую вопреки всему, и накинула её поверх тонкого шёлка платья. Спустилась вниз. Ходить на этих чёртовых каблуках я так и не научилась. Ну что ж поделать. Ночь в саду была густой и прохладной. Я прошла мимо идеальных кустов, и глаза начали лихорадочно выискивать любой вид транспорта в этом проклятом месте. И вспомнила. Гараж. Мотоцикл, который видела днём во время своих блужданий.                              Way Down We Go (Lyrics) KALEO Прошла ещё немного, торопясь. Каблук, предательски тонкий, соскользнул с гравийной дорожки, хрустнул и сломался. Я рухнула на колени, сдирая кожу о острый гравий. Боль пронзила, горячая и резкая. Посмотрела на сбитые в кровь коленки, на грязь на ладонях. И… мне было всё равно. Если новая жизнь уже наступила, нужно с первого дня доказать, что меня просто так не сломаешь. Встав, с силой доломала второй каблук о камень, выкинула обе безнадёжно испорченные туфли через высокий забор с глухим, удовлетворяющим шумом. И тихо посмеялась себе под нос. Босиком по холодному гравию я дошла до гаража. Сев за руль чужого, мощного мотоцикла, я поняла — меня теперь не остановить. Ключ был на месте. Мысль о шлеме мелькнула и была отброшена: «Без него разбиться было бы больше шансов». Не стала одевать. Это был не побег. Это был выстрел в лицо этой ночи, этому дому, этой жизни. Первый рёв двигателя разорвал бархатную тишину поместья, как крик. Дорога была... прекрасна. Ночь — вот моё настоящее время. Время, когда я не Лэйн Керро из золотой клетки, а просто та, кем являюсь: огонь, страсть, упрямый идеал самой себе. Я мчалась на скорости, на какой не осмелился бы ни один трезвый водитель. И мне это нравилось. Значит, я особенная. Я — та самая, кто играет с краем. Ветер рвал на себе мои волосы, превращая их в бунтарское знамя, а фонари, мелькавшие над головой, казалось, светили ярче и ярче только для меня, выхватывая из темноты мой личный, безумный кинофильм. Но с чувством эйфории пришла и другая, знакомая гостья — давящая головная боль. От вина, от адреналина, от всего этого дня. Глаза начали предательски слипаться. Проклиная слабость, я свернула на обочину. Заглушила двигатель. Внезапная тишина оглушила. Достала из сумочки крошечное зеркальце. В его круглом окошке увидела лицо — разгорячённое, с размазанной алой помадой, но глаза... глаза горели. Я была красивой. И живой. Впервые за этот день. Резко захлопнула зеркало, будто этого отражения можно было испугаться, и, оставив мотоцикл у обочины, побрела по краю асфальта босиком, ощущая колкий холод под стопами. Не ожидала встретить кого-то в этой глуши в такой час.                             Take A Slice (Lyrics) Glass Animals Рядом со мной, почти бесшумно, притормозил красный «Порше» — яркий, дорогой, агрессивный. Окно со стороны водителя опустилось. Прежде чем я разглядела лицо, мозг зафиксировал силуэт: высокий, крепко сложенный, с той самой хищной, ленивой грацией, что чувствуется даже в неподвижности. Он вышел. Полурасстёгнутая чёрная рубашка позволяла разглядеть рельеф мускулатуры, шрамы и тёмные линии татуировок. Светлые, коротко стриженные и слегка взъерошенные волосы. И эта родинка под глазом, которая делала его лёгкую, наглую ухмылку одновременно притягательной и раздражающей. Он подошёл ближе, оценивающе оглядывая меня с ног до головы, задерживая взгляд на сбитых коленках, на кожанке, накинутой на вечернее платье. — Глухая, что ли? — его голос был низким, чуть хрипловатым, в нём звенела та же ночная усталость, что и во мне, но приправленная уверенностью. Я остановилась, повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Зрение проверь, кореш. Машина у тебя красная, а не слуховой аппарат. Я просто игнорирую шумовых чертей. Он фыркнул, подойдя ещё на шаг. От него пахло дымом, дорогим одеколоном и чем-то опасным. — Платье классное. Только в нём, босиком, по трассе — сильно оригинально. Тебя выгнали или ты сама сбежала из цирка? — О, смотрю, специалист по побегам. Значит, своя тема. Или просто любишь девочек в беде? — я язвительно улыбнулась, стараясь, чтобы голос не дрожал от адреналина и холода. — Девочек в беде не люблю. Люблю тех, кто создаёт проблемы. Ты как раз похожа на ходячую проблему. С коленками в хлам. — Коленки — мои. Волнуйся о своих. И о своей тачке. В такую ночь одиноким парням на дорогих машинах лучше не останавливаться. Мало ли. Он рассмеялся — коротко, беззвучно. — Угрожаешь? Маловата будешь. — Размером не вышла, да. Зато по наглости тебя переплюну. И вообще, отвали. Мне с тобой не по пути. Он сделал ещё шаг, теперь мы стояли почти вплотную. Его взгляд скользнул вниз по моей фигуре, намеренно медленно. — А я, может, решу, что по пути. Интересно же, куда такая... огнедышащая... намыливается в три ночи. В его тоне было столько наглой самоуверенности, что у меня внутри всё вскипело. — Слушай, дружок-пирожок, — я в упор уставилась на него, опустив глаза на его открытую груд клетку, а затем подняв взгляд обратно к его лицу с убийственной небрежностью. — Я не посмотрю на то, что ты джентльмен и могу въебать по морде . Отъебись. Мне с пафосными уёбками на поршах не интересно. На его лице на миг промелькнуло искреннее изумление, смешанное с диким интересом. Ухмылка не исчезла, а стала лишь шире и опаснее. — Ого. Прямо в лоб. Ценю. — Он отступил на шаг, делая широкий, театральный жест рукой в сторону своей машины. — Ну раз я такой пафосный уёбок, тогда, наверное, предложение подвезти до ближайшей психушки ты тоже проигнорируешь? — Угадал с первого раза. Катись своей дорогой. И да, красный — тебе не идёт. Слишком крикливо для такой занудной рожи. Я резко развернулась и пошла прочь, к своему мотоциклу, чувствуя его пристальный взгляд у себя в спине. Сердце колотилось как бешеное, но на губах тоже играла улыбка — дерзкая и победная. По крайней мере, в этой стычке я дала сдачи. А это в моей новой жизни уже было чем-то.