Ты - мой грех (глава вторая )

глава вторая                                                       song in the "kitchen" Шла я долго. Дорога, вся в колком щебне, впивалась в стёртые до крови стопы. Каждый шаг был горячей иглой прямо в мозг. Боль сделала меня зверем — злым, сосредоточенным, упрямым. Развернулась, чтобы послать к чёрту этот ночной кошмар, и увидела его. Тусклый свет фар «Порша» выхватывал его силуэт у машины. Он стоял, прислонившись к капоту, и курил, не сводя с меня того самого взгляда — тяжёлого, всевидящего, будто просчитывающего каждый мой следующий шаг, каждый вздох. Взгляда хозяина положения, которого ничто не может удивить, но многое — развлечь. «Дойти бы ещё до этого чертова мотоцикла », — прошипела я себе под нос, но ноги уже отказывались нести эту пытку. — Ладно, — выдавила я, сдаваясь. — Поехали. Он сделал медленную затяжку, стряхнул пепел. — Сначала дойди до меня, — произнёс он спокойно, без вызова. Просто констатация правила. Его правила. И я пошла. Казалось, вечность. Камни въедались в раны. Мир начал плыть, накладываясь на алкогольную дурноту. Потеряв последние силы, я споткнулась о собственную слабость и рухнула на колючий гравий, не успев даже выругаться. Помню, как перед тем, как сознание окончательно отключилось, мелькнуло его лицо, наклонившееся надо мной. Удивлённое? Нет. Тревожное . Мгновенная вспышка чего-то настоящего, животного, в этих циничных глазах. Словно он увидел не назойливую стервёнку, а раненого зверька. А потом — ощущение пустоты под ногами. Он резко подхватил меня на руки, легко, будто я не весила ничего. Потерянный каблук моей судьбы. Не помню дороги до машины, только смутное чувство движения, крепкие руки и запах кожи, табака и чего-то чужого, но на удивление надежного. Он не бросил меня на сиденье. Уложил аккуратно, почти бережно. Потом снял с меня мою же кожаную куртку и накрыл меня ею, будто пледом, тяжелым и еще теплым от моего тела. Последнее, что я почувствовала, прежде чем погрузиться во тьму, — это легкое, едва заметное прикосновение его пальцев, поправляющих воротник куртки у моего подбородка.                                                          Rising Up Release Проснулась я уже где-то под утро. В той же машине. Воздух был густой от запаха кожи, ночной прохлады и… мужского парфюма. Незнакомец, откинувшись на своём сиденье, казалось, нежно посапывал. Но даже во сне его тело оставалось напряжённым — готовым к рывку, к удару. Я смотрела на него. Долго. Слишком долго. Он казался другим — без той наглой ухмылки, просто усталым и… молодым. В полумраке заметила прядь светлых волос, спадавшую на лоб. И что-то щёлкнуло внутри: нужно поправить. Просто поправить. Я осторожно стянула с себя кожанку-плед, потянулась к нему. Тихонько, на цыпочках пальцев, чтобы не разбудить, не дай бог. А то выгонит ещё, подумала я. Дотянулась. Кончики пальцев едва коснулись непослушной пряди, чтобы отвести её… И попали в плен его взгляда. Он не спал. Смотрел на меня. Пристально. Без сна, без усталости. И что-то в этом взгляде было… манящее. Не пугающее, а втягивающее, как тёмный водоворот, который не угрожает, а просто обещает унести с собой, и ты почти уже не сопротивляешься. В нём читалась та самая взрывная сила, что дремала в его грации, но сейчас она была направлена не на движение, а на поглощение моего внимания целиком. Шли минуты. А мы так и смотрели друг на друга. Я — растерянно и, наверное, глупо, полностью застигнутая врасплох. Он же, в свою очередь, смотрел прямо. Не оценивающе, не насмешливо. А с какой-то невероятной, обезоруживающей прямотой, которая разбивала все мои защитные стены в пух и прах. Он просто видел. Всё. — Можешь подвинуться, хулиганка? — его голос был низким, хрипловатым от сна. — Ты тяжёлая. И только тогда я осознала нашу позу. Я не просто смотрела на него. Я лежала почти всем корпусом на нём, моя рука всё ещё замерла у его виска, а коленка неловко упиралась ему в бедро. Мы были так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую рубашку, а мои волосы касались его плеча. Я даже не заметила, как так вышло. Я отшатнулась, как ошпаренная, свалившись обратно на своё сиденье. Стыд и злость тут же пришли на смену смущению.                                             Montell Fish - Bathroom. — Хулиганка? — выпалила я, пытаясь собрать остатки достоинства. — А кто же ещё? — он не изменил позы, только брови слегка поползли вверх. — Ты ездишь на мопеде. Яркая.Шла босиком по щебню, вся в крови и грязи. Была пьяна, хоть сейчас и отходишь. Всё это — не по-красивому, а по-дурному. И села в машину к первому встречному в три ночи. Так кто же после этого ты, как не хулиганка? — Он произнёс это не со злобой, а с какой-то усталой констатацией факта, словно читал мне моё же досье. Я открыла рот, чтобы парировать, но слова застряли в горле. Потому что по своей идиотской, отчаянной логике… он был чертовски прав. Вспомнив, что гордыни мне было не занимать, я встряхнула головой, сбрасывая остатки смущения.  — Мог придумать что-нибудь поинтересней, чем «хулиганка», — выпалила я, впиваясь в него взглядом. Всё, что копилось сутки — переезд, одиночество в этих стерильных стенах, тоска по своему дышащему дому, бессильная ярость от того, что мной распоряжаются, как вещью, — всё это вырвалось наружу гневным потоком. — Да кем ты себя возомнил, козлина?! В машину твою я не садилась — ты сам меня усадил! Видно, понравилась тебе, раз так решил играть в рыцаря на дорогом «Порше». Я позволила горькой, едкой улыбке тронуть уголки губ. Он не смутился, не нахмурился. Его лицо оставалось спокойным. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось... понимание? Нет, скорее, интерес к моей вспышке, как к яркому пламени. — Ты права, — произнёс он на удивление тихо, перебивая мой запал. Я замерла, слова застряли в горле. — П-права? — только и смогла выдавить я, чувствуя, как нарастающая волна гнева натыкается на неожиданную стену. — Понравилась, — подтвердил он тем же ровным, низким голосом. Без ухмылки, без издёвки. Просто констатация, как если бы он сказал «ночь» или «дождь». И от этой внезапной, обезоруживающей прямоты всё во мне перевернулось. Гнев испарился, оставив после себя пустоту, которую мгновенно заполнила волна растерянного, острого смущения. Я почувствовала, как жар поднимается к щекам. Он заметил. Конечно, заметил. И тут же его губы дрогнули, а в глазах вспыхнул тот самый знакомый, насмешливый огонёк. — Чего ж ты раскраснелась-то вся? — он наклонился чуть ближе, снижая голос до интимного, дразнящего шёпота. — Что, засмущал? Опасный незнакомец комплимент сказал? Я отпрянула к своему окну, желая провалиться сквозь сиденье. Он видел всё — и мою ярость, и мою слабость. И, кажется, получал от этого -  impossibile удовольствие. ( impossibile- с перевод.латинский язык -" невозможный ")                                                                  joyride-cortis Ладно, красавица. Тебе бы умыться. Выглядишь не очень. Я отвезу тебя к себе домой. — Еще чего! — фыркнула я, намеренно выпрямившись. — Я тебе вещь, что ли, чтоб возить, куда тебе вздумается? Вези меня домой. КО МНЕ. Отчим с матерью наверное места себе не находят, обыскались. Еще встреча со сводным братом… не удивлюсь, если он окажется «папенькиным сыночком». Зализанный и с придурью. — Я закатила глаза, с отвращением представив эту картинку. В салоне на секунду повисла тишина, а потом он медленно, почти задумчиво произнёс: — Братом говоришь?.. — А что? — брякнула я, не глядя на него. — По-моему, это ты с придурью, а не он. Говори адрес. Он произнёс это резко. Сказать, что он стал нервным — ничего не сказать. В его голосе прозвучала сталь, и напряжение, дремавшее в его плечах, вдруг стало осязаемым, будто в салон набилась туча перед грозой. — Я не помню адрес, — солгала я, внезапно испугавшись этой перемены. — Только дорогу помню. Он резко выдохнул через нос, будто сдерживая себя. — Ладно, — сквозь зубы процедил он. — Показывай. Ехали мы в гробовой тишине. Только рокот двигателя нарушал её. Мы лишь изредка поглядывали друг на друга. Я — закатывая глаза к потолку, изображая предельную степень раздражения всем миром, и в частности, им. Он же — мельком, быстрыми, тяжёлыми взглядами, в которых читалось что-то сложное: раздражение, любопытство и какая-то внутренняя борьба, о которой я ничего не знала. Казалось, каждый поворот, который я указывала, приближал его к чему-то, чего он очень не хотел. Вот он — долгожданный поворот к воротам. Не зная почему, мне вдруг отчаянно захотелось туда. В этот… дом. Казалось, за этими чёрными решётками ждало хоть какое-то объяснение всему этому безумию.                                say my name - BURY & zandros Машина ещё не остановилась, а к нам уже вышли двое служащих — мужчина и женщина в безупречной форме. — Мартин, Лари, — мысленно отметила я их имена, улавливая их представительные позы. — Здравствуйте, господин Сальваторе, — поклонился мужчина, его поклон был отточенным и глубоким. — Здравствуйте, мисс Керро, — тут же, с не менее почтительным наклоном головы, добавила женщина. Мы с незнакомцем замерли, а потом в унисон выдохнули: — Господин Сальваторе? — Мисс Керро? Если сказать, что я была удивлена, — это ничего не сказать. Это был удар под дых. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Я начала нервничать, и пошли в ход все мои дурные привычки, от которых меня так старательно отучала мать. Я бесконечно перебирала складки на своём измявшемся платье, ломала пальцы, пока они не начинали хрустеть, снова и снова поправляла растрёпанные волосы — движения быстрые, суетливые, бесконечные. Ворота открылись, и мы въехали. На ступенях главного входа, залитые светом прожекторов, стояли двое силуэтов. Джеймс. И мама. Мама была в слезах, лицо её было бледным и искажённым страхом. Наверное, думала, что со мной что-то случилось. На миг это тронуло что-то глубоко внутри — напомнило о той, прошлой жизни, где её переживания были настоящими, а не частью спектакля. Тот дом… наш дом. Но тут же, вспомнив всю горечь, всю ярость и чувство предательства, которые принёс мне этот переезд, я отогнала нахлынувшее тепло. На его место пришло что-то холодное, острое и чуждое мне самой. — Только посмотрите, а нас уже встречают, — сказала я с ледяной усмешкой, не глядя на водителя. Я повернулась немного вбок, отворачиваясь от ослепляющих лучей утреннего солнца, бивших прямо в глаза. Этот жест был почти машинальным — скрыться, отгородиться, пусть даже от света. Открыв своё крошечное зеркальце, я стала стирать растёкшуюся красную помаду с уголков губ, а затем снова нанесла её чёткой, дерзкой линией. Причмокнула. Лишь закрывая зеркальце, я подняла взгляд прямо перед собой — и увидела их. Жадные, алые глаза, полные немого торжества и дикого любопытства. А в следующий миг из этих же уст, тронутых едва заметной усмешкой, донёсся соблазнительно-игривый, полный скрытой угрозы шёпот, который пробрал меня до мурашек: — Ну что, привет, сестрёнка. Да пошёл ты, бра-а-тик, — бросила я через плечо, и этот тягучий, полный презрения слоган повис в воздухе между нами. Он был моим щитом. Моим первым выстрелом в этой войне. И вот я выхожу из машины. Утреннее солнце ударило в глаза, но я не сморгнула. Я предстала перед ними вся, без прикрас и без поправок: в том самом коротком чёрном платье — вечернем, мятом, с подолом, запачканным пылью дороги; в наброшенной сверху кожанке, пахнущей ночным ветром и свободой; босиком, с ногами, исчерченными царапинами и следами гравия; с длинными волосами, которые ветер спутал в дикий, прекрасный хаос. И главное — с агрессивно-алой помадой на губах, чётким знаком неповиновения, нанесённым поверх усталости. Я была похожа на призрак их вчерашнего ужина, явившийся на утреннюю проверку, чтобы напомнить: не всё так просто. Я повернулась к «брату», который уже вышел из машины и направлялся ко мне неторопливой, хищной походкой. Он смотрел, будто разглядывал диковинный экспонат. И что-то щёлкнуло внутри. — А знаешь, — голос мой прозвучал чётко, не дрогнув, — мне нравится твоё прозвище. «Хулиганка». Я произнесла это слово еле слышно, будто пробуя на вкус, ощущая его грани. Оно было горьким, колким и… подходящим. Оно было моим. — Мне подходит, — уверенно, с самой дерзкой улыбкой, которую только могла собрать, бросила я ему и пошла. Не к нему, а прямо мимо, к парадному входу, к двум замершим фигурам на ступенях. Их вопросы обрушились на меня сразу, налетев вихрем тревоги, гнева и притворной заботы. — Лэйн! Господи, где ты была?! Мы всё обыскали! — мать, её голос дрожал, но в глазах читался ещё и упрёк за испорченную картину благополучия. — Ты должна была предупредить! Ты понимаешь, какая была паника? — вторил Джеймс, его тон был ровнее, но в нём звенела сталь — сталь человека, не привыкшего к тому, что его правила игнорируют. Я остановилась перед ними, всё ещё босая, всё ещё в своём ночном доспехе. — Я гуляла, — ответила я просто, пожимая плечами. — Воздухом дышала. Разве нельзя? — Не смей говорить со мной , в таком тоне , молодая леди! — вспыхнула мать, и её слезы моментально сменились раздражением. — Ты ведёшь себя как… — Как хулиганка? — закончила я за неё, поднимая бровь. — Да, я знаю. Мне уже сообщили. Всё? Можно пройти? Мне нужно спать. Не дожидаясь ответа, я прошла между ними, ощущая на спине три пары глаз — растерянные и злые родительские и один пронзительный, жгучий взгляд со стороны, полный нездорового интереса. Зайдя в свою комнату, я наконец выдохнула. Тишина. Собственная, не нависающая, а обволакивающая. Я подошла к огромному, в полстены, зеркалу и посмотрела на своё отражение. Несмотря на всё, мне нравилось, как я выглядела. Этот образ — дерзкий, растрёпанный, яркий — был панцирем. Он скрывал мешки под глазами, тень недосыпа и ту самую девочку, что так хотела плакать от беспомощности. Потом я медленно смыла с лица всё: и эту помаду, и следы ночи. Вода стекала, унося с собой «хулиганку». В зеркале теперь смотрелась просто я. Не такая уж яркая, не такая уж дерзкая. Уставшая. Своя. Я приняла душ, смывая с кожи пыль, запах бензина и чужого автомобиля. Расчесала мокрые волосы и собрала их в небрежный, тяжёлый пучок у макушки. Смотрелось не дурно. Просто. Чисто.                                High By The Beach-Lana Del Rey Остался выбор одежды. Я открыла гардероб, где висели те самые невероятно дорогие вещи, и достала из своего старого, полупустого чемодана простую белую футболку на два размера больше. Она пахла домом. И лёгкие серые штаны, выгоревшие от стирок. Я надела их. Ткань была мягкой, знакомой. Комфорт превыше всего. В этом простом облачении я наконец почувствовала себя не узницей, не актрисой, не проблемой. А просто собой. На мгновение. В комнату постучали. Резко, неожиданно, разбивая хрупкое спокойствие. Я лениво встала с кровати, потянулась, чувствуя, как ноющая усталость просится наружу, и открыла дверь. На пороге стоял он. Брат. — Так быстро сменила свой образ, «хулиганка»? — произнёс он, и его взгляд, тяжёлый и насмешливый, медленно проплыл по моей простой футболке и выгоревшим штанам. Я закатила глаза и уже двинулась, чтобы захлопнуть дверь. Но он был быстрее. Его ладонь легла на дверное полотно, останавливая её движение с пугающей лёгкостью. — Не так быстро. Мы же даже не познакомились. Могу войти? В его тоне было столько наглой уверенности, что я, скрипя зубами, отступила. — Ну… входи, — процедила я, отходя к центру комнаты, создавая иллюзию дистанции. Он переступил порог, и пространство сразу сжалось. Он осмотрелся быстрым, оценивающим взглядом, который ничего не упустил — ни пустой чемодан, ни помаду, брошенную на комод. -Интересный способ начать новую жизнь, — произнёс он вместо приветствия. Голос был ровным, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Пропасть на всю ночь, вернуться в таком виде, а потом делать вид, что всё в порядке. Родители за тебя волновались. Ладно со мной, но с ними — советую быть осторожнее. — А ты что? — я прищурилась, чувствуя, как поднимается знакомая волна гнева. — Семейный психолог? Как хочу, так и разговариваю. — Правда? Как хочешь, значит… — он сделал медленный шаг вперёд, затем ещё один, сокращая расстояние между нами до минимума. Воздух стал густым и колким. — А не много ли ты на себя берёшь? Думаешь, только тебе сложно? Выживать, глядя, как твой же отец наплевал на смерть жены и завёл себе новую… нет, — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха, а голос упал до ледяного, ядовитого шёпота, — «очередную». Это было как удар током. Я резко оттолкнула его от себя, ладони упёрлись в его жёсткую груд клетку. — Не называй мою мать «очередной», — прошипела я, и голос мой дрогнул от ярости. — Как бы тебя не звали и кем бы ты ни был. Ты не имеешь на это права. Он отступил на шаг, но не из-за моего толчка, а словно давая себе время рассмотреть мою реакцию. На его лице играла та же хищная усмешка. — Хотел познакомиться? — выдохнула я, пытаясь собрать в кулак всю свою гордость. — Ну что ж. Зовут меня Лэйн Керро. Знакомству — не рада. Давай, проваливай из моей комнаты. Он замер, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Лэйн… — произнёс он медленно, будто пробуя имя на вкус, перекатывая его на языке. — Мило. Тебе подходит. Потом он выпрямился во весь свой рост, и в его позе появилась неожиданная, почти церемонная формальность. — Я Каин. Каин Сальваторе. Он не протянул руку для рукопожатия. Он просто оставил это имя висеть в воздухе между нами — как вызов, как ключ, как начало войны. И повернулся, чтобы уйти, оставив меня одну в комнате, где теперь витал не только запах моего старого дома, но и тяжёлый, опасный шлейф его присутствия. Вот же гад. Закрыв за ним дверь, я бросилась на кровать, и первым порывом было написать Дэну. «Скучаю. Люблю. Хочу к тебе.» Отправила. В ответ — тишина. Ни точки, ни «доставлено». Просто пустота.                 The Rise by Secret Nation-Media Triage — Да и больно нужен мне твой ответ, — прошипела я в подушку, хотя в глубине души знала — нужен. Очень. Дэн всегда был моей стеной. Не той показной, мраморной, что окружала меня теперь, а простой, тёплой, надёжной. За ней можно было спрятаться от всех штормов, которые обрушивала на меня жизнь. От криков, от разочарований, от самой себя. Дэн не был богатым. У него не было бизнеса, как у Джеймса. Он был обычным механиком в гараже на окраине и подрабатывал в нашей любимой забегаловке. Нашей. Как много воспоминаний, радостных и горьких, сплелось в этом слове — «наше». Оно было островком в мире, где всё делилось на «моё» и «твоё», а чаще — на «их». Мне отчаянно захотелось вспомнить, как всё начиналось. Как мы встретились. А было это так. Обычная ссора с матерью довела меня тогда окончательно. Её слова — «Ты позор семьи», «Принесла опять тройку», «В кого ты такая растешь?», «Кому ты вообще нужна такая?» — оставили на моём и так израненном сердце несколько свежих, глубоких шрамов. Я поднялась на крышу нашего старого дома — высокого, ветхого, который тогда казался мне целым миром. Сидела на самом краю, свесив ноги в пустоту. Курила. Не умела, но курила назло, пытаясь заглушить ком в горле. Дым выдыхала медленно, и он был похож на мои мысли — сначала густой, плотный, осязаемый, а потом бессильно рассеивающийся в холодном воздухе, не оставляя после себя ничего, кроме горького послевкусия. Мы с ним были похожи: видимы на мгновение, а потом — пустота. Затушила сигарету, прижав её к подушечке большого пальца. Резкая, жгучая боль заставила вздрогнуть. Тушить о новую крышу, на которую мама потратила последние деньги, не хотелось. Это не сделало бы её счастливее. А мне всегда хотелось, чтобы она была по-настоящему счастлива…И от этого осознания, от боли в пальце и в душе, по щекам потекли горячие слёзы. Внизу меня заметил парень. Невысокий, в поношенной куртке. Он начал махать руками, жестами показывая, чтобы я спускалась. Я покачала головой: ни в какую. Не хотела. Мир подо мной казался проще. А дом, тот огромный старый дом, был моей крепостью и моей тюрьмой одновременно. Парень оказался на редкость упрямым и, видимо, не очень умным. Вместо того чтобы вызвать кого-то, он полез на крышу. Незнакомого дома. К незнакомой девушке, которая, судя по всему, несла с собой лишь боль и проблемы — эмоциональные убытки, в которые не стоило инвестировать ни времени, ни чувств. Пыхтя, он подтянулся на последний карниз и оказался рядом. — Зачем ты поднялся? — спросила я, не скрывая раздражения, вытирая щёки. — А что же мне, нужно было оставить тебя одну? — он отдышался, его карие глаза смотрели на меня без осуждения, только с беспокойством. — Я Дэн. Недавно переехал сюда, вон в тот дом напротив. Я… я не хотел показаться тебе грубым или же странным. Прости. — Грубым? С-странным? — я фыркнула, и в голосе прозвучала неуверенность. — Я не говорила этого. — Нет, но… люди на крышах в одиночестве обычно не ждут компании с шампанским, — он неуклюже пошутил, сел рядом, но оставил между нами безопасное расстояние. — Хочешь поговорить? Или просто помолчим? И я неожиданно для себя заговорила. Всё. Про маму, про школу, про чувство, будто я постоянно всех подвожу, будто я ошибка. Он не перебивал. Слушал, кивал, иногда вставлял: «Это жесть» или «Понимаю». А потом, когда я снова расплакалась от собственных слов, он осторожно, будто боясь спугнуть, обнял меня за плечи. Это не был захват, это было укрытие. И в нём не было ни капли фальши. После того дня мы стали видеться чаще. Он показывал мне свой гараж, учил разбираться в моторах, кормил дешёвыми, но невероятно вкусными бургерами из той самой забегаловки. Через два месяца, забирая меня со школы, он, краснея до корней волос, пробормотал: «Может, будем встречаться? По-настоящему?» А ещё через месяц пригласил в кино. Мы смотрели какой-то глупый комедийный боевик, но я не запомнила ни кадра. Я помню, как его рука лежала на подлокотнике, а моя — рядом. Как мизинцы случайно соприкоснулись, и он не отодвинул свой. А потом, уже на пустой ночной улице, он остановился под фонарём, его лицо было серьёзным. — Лэйн, я… Я подняла на него глаза. И он наклонился. Поцелуй был нежным, вопрошающим. Сначала просто прикосновение губ, лёгкое, как дуновение. Потом он приоткрыл рот, и я ответила ему, почувствовав вкус колы и чего-то безмерно родного. Его рука легла мне на щёку, большой палец осторожно провёл по скуле. Мои руки сами нашли его плечи, цепляясь за ткань куртки. Мы стояли так, словно мир вокруг перестал существовать, а был только этот тёплый, сладкий, чуть неумелый поцелуй под жужжание уличного фонаря — наш первый, робкий и бесконечно искренний мост между двумя одинокими островами. Из своих горько-сладких воспоминаний меня выдернуло оглушительное урчание в животе. Что и следовало ожидать. Я не ела почти два дня, а желудок сводило от голода болезненными спазмами.        The Last Day (2014)-Moby feat. Skylar Grey С огромным усилием я поднялась с кровати и поплелась вниз, на ощупь в полутьме огромного дома. Наткнулась на массивную дубовую дверь с табличкой из какого-то темного, отполированного камня с выгравированным словом «КУХНЯ». Смело, но в то же время робко толкнула дверь. Есть! Я нашла холодильник — огромный, матовый, скрывавшийся среди всех этих «изысканных» кухонных островов и хрустальных подвесок. Не может быть, чтобы он был пуст. Открыла. Внутри царил идеальный порядок и изобилие: от простой моркови и огурцов до рядов упаковок с тигровыми креветками. Я набрала в охапку самое простое и сытное: яйца, сыр, хлеб, помидор. Закрыв дверцу, я вздрогнула, увидев Каина. Он стоял, скрестив ноги, прислонившись спиной к морозильной колонне, одной рукой опираясь на неё. Он наблюдал. Сколько — неизвестно. — Что, сестрёнка, есть захотела? — голос его был тихим, но в тишине кухни прозвучал громко. — Что же, не закажешь? Или не умеешь? — Он усмехнулся, один уголок губ пополз вверх. Я решила игнорировать его колкость. Зачем обращать внимание на то, что меня не волнует? Но потом обернулась, держа продукты в руках. — Спасибо, — сказала я ровно, глядя куда-то в пространство за его плечом. — Спасибо? За что? — в его тоне прозвучало искреннее удивление. — Спасибо, что не оставил на дороге. — Я задержала взгляд на его лице, не выдавив из себя никаких эмоций, кроме холодной вежливости. Каин смотрел на меня с нарастающим непониманием, а потом медленно произнёс: — Не на дороге, а на трассе, милая. На скоростной трассе. Не может быть. Неужели я в полуобморочном состоянии вышла на скоростную трассу? Какая же я дура, — промелькнула мысль, леденящая от осознания риска. Но вслух я ответила холодно и ясно: — Мне всё равно где. Я сказала то, что должна была. И нам больше не о чем разговаривать. Уверенно развернувшись, я пошла к столу и принялась готовить свой любимый салат — тот самый, «спасательный», в который шло всё, что я любила, и всё, что могло заставить мой забытый желудок снова работать. Насладившись едой до последней крошки, я встала и принялась мыть за собой тарелку и нож. — Ты что, больная? — раздался его голос с того же места. — Тебе прислуги на что? Неужто теперь всё ты будешь делать сама? Я бы посмотрел на это. — Прислуги— не мои , а твоего отца. Это во-первых, — отчеканила я, не оборачиваясь. — Пользоваться ими во всём я не собираюсь. Тебе бы тоже не помешало. А то шастаешь, где попало, и за мной, как собачонок, ходишь. Смотреть тошно. Вытерла руки насухо, положила полотенце на место и пошла к выходу. Но в дверном проёме я на мгновение остановилась и увидела её.                         Carpetman - You Will Never Know it Чёрт, собака! И похоже, что она агрессивная. — Забери своего пуделя, — сквозь зубы процедила я Каину, отступая на шаг от огромного зверя с умными, но совершенно недружелюбными глазами. — Пуделя, говоришь? — Каин хмыкнул, не двигаясь с места. — Амрит, ко мне. Собака — явно не пудель, а мощный, статный бульмастиф или что-то в этом роде — медленно развернулась, не сводя с меня взгляда, полного холодного оценивания, и нехотя направилась к хозяину. — Не пудель, — констатировала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Получается, что нет, — согласился Каин с лёгкой усмешкой. В этот момент Амрит, уже стоя рядом с ним, внезапно рявкнул в мою сторону — низко, грудной гул, от которого дрогнул воздух. Сердце ушло в пятки, а ноги сами понесли меня вперёд — не к двери, а за спину Каина. Я инстинктивно ухватилась за его спину, вцепившись пальцами в ткань рубашки. — Скажи ему, или я… — моя рука нащупала на столе ручку массивной чугунной сковороды, — дам тебе по башке. А потом и ему. — Положи на место, — Каин сказал это сквозь зубы, медленно, но так, что по моей спине пробежал холодок. — Если он заметит в тебе угрозу, он порвёт тебя как котёнка. И я ему не помешаю. Он не поворачивался, но я чувствовала, как напряглись его мышцы под моими ладонями. Затем он медленно, спокойно опустил руку и почесал Амрита за ухом. Собака тут же притихла, продолжая смотреть на меня, но уже без явной угрозы. — А ты, по-моему, заигралась, — раздался его голос, тихий и насмешливый. — Что? — не поняла я, всё ещё вжимаясь в его спину. — На руки свои посмотри. Я опустила взгляд. Мои руки всё ещё впивались в его спину, сжимая ткань, а я сама почти полностью прижалась к нему, ища защиты. От этого осознания меня бросило в жар. Я отдернула руки, будто обожглась, и, не говоря ни слова, пулей вылетела из кухни, оставляя за спиной тихий, довольный смех Каина и тяжёлый взгляд его сторожа. Надо же было так опозориться, — прошептала я в полной тишине своей комнаты, делая медленные, глубокие вдохи и выдохи, пытаясь прогнать жар со щёк. Сердце всё ещё отчаянно колотилось от испуга и... чего-то ещё. От нелепости ситуации. От его насмешки. От того, как мои руки впились в него, будто он был якорем в бушующем море. Решила — нужно срочно занять голову хоть чем-то. Да уж, моей новой, стерильной комнате явно не помешала бы живая, человеческая уборка. Я встряхнула головой, включила на телефоне одну из своих самых любимых — ту, что всегда заставляла двигаться, — и принялась за дело. Вытирала пыль с незнакомых поверхностей, раскладывала по полкам свои скудные пожитки, подметала несуществующий мусор, пританцовывая в такт музыке, будто пытаясь вытрясти из себя и остатки страха, и навязчивый образ его спины под ладонями. Ритм и физическая усталость стали лекарством.                   Watercolor Eyes (Lyrics)-Lana Del Rey Закончив, я повалилась на огромную кровать. Тело гудело, мысли замедлились, и сон накрыл меня почти мгновенно. А потом мне приснился Каин. Сон был странным, лишённым логики, но наполненным невероятной яркостью ощущений. Мы не были в особняке. Мы были на той самой ночной трассе. Только вместо асфальта под ногами стелился тёмный бархат, а фонари висели в воздухе, как хрустальные слёзы. Он стоял рядом со своим «Порше», который теперь был бесшумным и светился изнутри мягким золотым светом. Во сне он не ухмылялся. Он смотрел на меня с той самой задумчивой интенсивностью, что была в дверном проёме кухни. Амрита рядом не было. Была только оглушительная тишина, которую нарушало моё собственное сердцебиение. — Хулиганка, — сказал он во сне, но в его голосе не было насмешки. Была констатация. Факт. Как «ночь» или «дождь». И я в своём сне не спорила. Я подошла ближе. Дорожный гравий под босыми ногами не кололся, а был прохладным и мягким, как песок. Я подняла руку — не для того, чтобы оттолкнуть или ударить. Чтобы коснуться. Не его груди, а той самой пряди светлых волос, что падала ему на лоб. В этот миг фонари погасли все разом, и нас поглотила абсолютная тьма. Но я не испугалась. Потому что в следующее мгновение я почувствовала не его взгляд, а тепло. Исходящее от него. Оно обволакивало, как та самая кожанка-плед в машине, но было живым, пульсирующим. И в этой темноте, полной только дыхания и этого тепла, прозвучали его слова, которые я в реальности от него никогда не слышала: «Ты здесь не заперта. Ты в безопасности». И от этих слов во сне что-то ёкнуло и оборвалось внутри, смешав облегчение с такой щемящей тоской, что я проснулась. Резко. Сев на кровати в полной темноте уже настоящей ночи, с сухим горлом и странным, тяжёлым чувством под грудью, которое никак не хотело уходить. Сон был всего лишь сном. Но ощущение той тёмной, тихой трассы и его слов осталось, как отпечаток на коже — невидимый, но реальный.