Я знаю, что ты знаешь, что я знаю

В этот час в бильярдном зале было тихо. Тишину эту нарушали лишь глухие щелчки шаров, а воздух был пропитан табаком, кожей и воском для дерева, от которого слегка першило в горле. — На кону? — Ответ, — коротко бросил Гедеон, обходя стол. Он опустился в стойку, плавно отвёл правую руку и тонким ударом разбил пирамиду. Шары разлетелись со звонким стуком, один из них упал в лузу, прокатившись по диагонали. Люмьер стоял чуть в стороне и лениво вертел кий в длинных пальцах, то и дело перехватывая его то одной рукой, то другой, будто проверял баланс. Пиджак его валялся на ближайшем кресле, рубашка была расстёгнута на верхние пуговицы, а рукава закатаны выше локтя. Время от времени он подходил, чтобы поставить забитые шары на полку оппонента, и каждый раз движения его были навязчиво медлительны. — Жаль, — с фальшивым сочувствием произнёс он, когда после третьего шара удача, как и следовало ожидать, покинула Хитклифа. По лицу Уолдина расползлась хитрая улыбка. Он развернулся к столу боком и одним плавным движением сел бедром на его край и завёл руку с кием за спину, чуть отклоняясь назад, чтобы сделать удар с обратной стороны корпуса. Поза эта была совершенно нелепой, и будь тут рьяный фанат бильярда, то несчастный тотчас скончался бы от апоплексического удара. Но Гедеон, смотря на это, лишь приподнял бровь. — Цирк приехал, Уолдин? — Сейчас увидишь. — Парировал Люмьер, не меняя позы. Удар был глухим и лишённым части необходимой точности. Красный шар пошёл с вращением, описал дугу, едва зацепив девятку, и толкнул тройку к дальнему борту. Та, отскочив, медленно покатилась к угловой лузе и свалилась внутрь со мягким стуком. — Вот так-то, — Люмьер спрыгнул со стола, бросив победный взгляд. Но получил в ответ лишь сдержанный выдох. Это был один из тех дней, когда Гедеон был не в духе настолько, что не выносил никого совершенно, а присутствие Люмьера Уолдина, право слово, было ему как гвоздь по стеклу. Тот же, не теряя времени, снова устроился на краю стола, подгадав удачную позицию. Но удар сорвался, кий дёрнулся, ушёл в боковик, шар, в свою очередь, тупо стукнулся в борт и откатился в угол, задев на пути другие шары. В тот же момент Гедеон будто невзначай задел его опорную ногу. И этого было достаточно, чтоб Уолдин, потеряв точку опоры, грохнулся спиной и плечом прямо на зелёное сукно, растянувшись вдоль стола и чудом не приложившись затылком о твёрдый деревянный борт. Послышалось звонкое, хаотичное клацанье костяных шаров друг о друга, пока Гедеон, делая шаг вплотную, с наслаждением ловил момент, как детское изумление на чужом лице переплавляется в осознание. — Цирк уехал, — спокойно констатировал он. Наступила тишина, нарушаемая только приглушёнными звуками из соседнего зала. Люмьер пару секунд лежал неподвижно, глядя в потолок, будто пересчитывая трещины в штукатурке, а затем медленно поднял голову, встретившись с чужим взглядом. На эти долгие секунды показалось, что всякая насмешливость его покинула. Но после он низко рассмеялся. — Грязно, — выдохнул Люмьер, впрочем, в голосе его вместо обиды звучало одобрение. — Но признаю — заслужил. — Фол. Касание стола игроком. С тебя штрафное очко. — Голос Гедеона был ледяным. — И встань со стола. Ты портишь сукно. — Сукно ли? — Он приподнялся на локтях, светлые волосы, выбившись из укладки, упали ему на лоб, и он даже не попытался их откинуть, просто смотрел снизу вверх с таким выражением чистой провокации, что пространства между ними внезапно стало до неприличия мало. Очевидно, настолько мало, что Гедеон, повинуясь сиюсекундному импульсу, наклонился, вскинул ему голову за подбородок и оттолкнул назад. — Уберись от меня. Люмьер демонстративно перекатился на бок и спрыгнул со стола. Он не спеша отряхнулся, хотя пыли на отглаженных брюках не было и в помине, а после, пользуясь моментом заминки, подался вперед, стараясь схватить чужое запястье. — Ваши шаловливые руки, мистер Хитклиф, вам бы лучше держать при себе. Гедеон отбил захват резким движением запястья. И в то же мгновение они сошлись в бесшумной схватке; пальцы впивались то в чужие запястья, то в ткань рубашки, суставы белели от напряжения. А учащённое дыхание смешалось с таким же резким, сдержанным дыханием оппонента. На секунду показалось, Гедеон взял верх, пригнув его к полу, но Люмьер резко вывернулся, зашёл сбоку — и в следующее мгновение уже сам заломал Хитклифу руку за спину, прижав его щекой к зелёному сукну. Так они и застыли. Он не сопротивлялся сейчас, не пытался вырваться, тело его на мгновение обмякло, поддавшись натяжению связок и весу чужого тела. — Отпусти, — сказал Гедеон. Голос его был приглушен тканью, но и без того было ясно, что это предупреждение, а не просьба. — А что я получу? — Люмьер наклонился еще ниже, и его свободная рука легла Гедеону на затылок, убирая падающие на лицо светлые пряди в сторону. — Ммм? Что предложишь? Могу держать тебя так хоть час, хоть три. Гедеон закрыл глаза на секунду, взывая к собственному терпению. Временами он ненавидел это. Ненавидел вечную игривость Уолдина, его нарочитую небрежность, этот вечный карнавал, который тот устраивал вокруг себя, превращая всё, даже боль, даже унижение, в какую-то извращённую шутку. Ему будто было непосильно хоть мгновение не прикрывать свои действия фарсом. Он так и не опустился до ответа. Вместо этого сделал то, чего от него, вероятно, не ждали: на мгновение окончательно перестал сопротивляться, прогнувшись в пояснице еще на градус, а после резко ударил Люмьера локтем о плечо, что придавливало его. Тот, конечно, на мгновение ослабил хватку, и Гедеон, используя этот момент, резко развернулся, выкручиваясь из захвата. Они снова оказались лицом к лицу, вернее, тело к телу. Теперь уже он схватил Люмьера за воротник рубашки. — Много выделываешься, — прошипел Гедеон, отталкивая его назад. Сам он тоже отшатнулся на полшага, поправляя манжет. А Люмьер, оправившись, тем временем протянул руку, чтобы будто поправить воображаемую пылинку на чужом воротнике. Но движение его было перехвачено на полпути, и они снова замерли в немом равновесии. — Не прикасайся ко мне, — процедил Гедеон. — Или что? — Люмьер наклонил голову. — Ты снова положишь меня на сукно? Пожалуйста. Мне начинает нравиться этот вид сверху. Или… — он сделал едва уловимое движение большим пальцем по внутренней стороне чужого запястья. — …снизу. Гедеон резко отпустил его руку и, демонстративно пересекнув зал, поставил все шары с полок обратно на стол, собрал их в пирамиду и вновь разбил. Он вернулся к игре, будто не замечая оппонента и всего происходившего. А Люмьер снисходительно замолчал на какое-то время, с огнем более не играя. Длилось это, впрочем, недолго. — Ты с Киллианом вообще не разговариваешь? — как бы невзначай бросил Уолдин, находившийся назойливо близко и так и норовивший попасться под руку. — Нет, если верить ему. Бедняга, кажется, уже научился дышать украдкой в твоем присутствии. — Готье, — отчеканил Гедеон, не удостаивая его взглядом. Удар вышел жёстче, чем нужно. — Мой брат — Готье. Не зови его так. Уолдин только снисходительно вздохнул у него за спиной. — Ох, кто-то, я вижу, слишком привязался. Какая сентиментальность, жаль, он не знает. — Улыбка его медленно таяла. — Ты сам себя от него оттолкнул, и при этом тебя бьёт нервная дрожь при мысли, что он задаст не тот вопрос не тому человеку. Например… о ужас… мне? Угадал? — Ты, — начал он, и голос его был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, — даже не подходи к нему. Одно лишнее слово… — Он заканчивать не стал. — В свои игры играй со мной. Но Готье ничего не знает и знать пока не должен. Особенно через тебя. — А разве же ты наберёшь смелости сам сказать? Люмьер навис над другой половиной стола, опираясь на него ладонями, так что их лица оказались на одном уровне, разделённые лишь шириной зелёного сукна. Гедеон сжал губы. На несколько мгновений игра в бильярд, кажется, была забыта, сойдя на немое соревнование в этой насильственной близости. Внутри все клокотало от гнева, страха и чего-то очень похожего на ревность. Да, ревность. Грязное, иррациональное чувство, лишь подтверждающие чужую правоту. Гедеон отступил, не выдержав первым. — Ходи, — глухо приказал он. — И давай закончим эту партию. У меня нет на тебя всего вечера. — Жаль, а у меня есть. — Парировал Уолдин, и в его голосе вновь зазвучала прежняя бархатистая, чуть насмешливая нота. — Весь вечер, всю ночь… И даже утро, если затянется. У меня, друг мой, на тебя — всё время в мире. — Да умолкни уже, ей-богу, — устало вырвалось у Гедеона. Люмьер лишь улыбнулся в ответ, очевидно, свое все же получив. Продолжил играть он, впрочем, без прежних трюков и провокаций, видно, решив сменить тактику, когда его натиск стал контрпродуктивным. Пока ход был не за ним, Гедеон молча наблюдал, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Гнев в нем осел сухим, едким раздражением, которое он в целом носил с собой по жизни, как хроническую болезнь, и какое воспитанный человек может выразить лишь сквозь язвительные замечания и придирки к другим и к самому себе. В основном к самому себе. — Словом, о вечерах. — Как ни в чем не бывало продолжил Уолдин. Тем временем шар отрекошетил от борта, а их разговор обратно на безопасную территорию. — Что там с работой по арабскому? Я бы предложил собраться. Лично я свободен после девяти и до шести утра. — Ты сам учиться вообще не собираешься? — Вторую часть речи Гедеон благоразмеренно не принял во внимание. — Ты с этим отлично справляешься за меня. Он выпрямился после удара, обернулся к нему, и на лице его играла лукавая улыбка. — Ехал бы ты лучше обратно на север. — процедил Гедеон, подходя к столу и одновременно с тем стараясь вытеснить Люмьера из того, что нормальные люди называют личным пространством. — Паразит. — Я предпочитаю слово «партнер». Игнорируя всякое приличие, Уолдин навис над его плечом так близко, что Гедеон чувствовал тепло его тела даже через ткань рубашки. Чужое дыхание снова коснулось мочки уха, пробежало по шее мурашками, которые он подавил силой воли, превратив в легкую дрожь в кончиках пальцев, сжимавших кий. — Какой я тебе партнер, белены объелся? — он не повернул головы, сосредоточившись на ударе. И кажется, всё, что не было этим шаром на данный момент, было не более чем раздражающим фоном. — Это ты мне скажи, — протянул Люмьер, и его рука легла на край стола всего в паре дюймов от его. — Будь моя воля, я бы с тобой вообще никаких дел не имел. — с подчеркнутой четкостью проговорил Гедеон, и удар его, последовавший за этими словами, вышел слишком резким и тонким, видно, сконцентрированным на копившейся внутри ярости. Десятка ударилась о губу лузы и отскочила в центр стола. Люмьер рассмеялся, смакуя неудачу. А Гедеон молча обошёл стол, взял мел, с силой, граничащей с агрессией, потёр им наклейку на кии, и тот посыпался синей крошкой на тёмное дерево. Тем же временем на столе оставалось всего три шара. — А что ты спросить хотел, собственно? — всё так же легко бросил Уолдин. Он оперся на край стола, подперев подбородок тыльной стороной ладони, и наблюдая за ним через полуприкрытые веки. — Давай, выкладывай, какую правду я могу проиграть. Вопрос его, впрочем, встретил только раздраженный взгляд, в котором ясно читалось, что если он не умолкнет прямо сейчас, то поплатится. Тогда же Люмьер, покачав головой, сделал нарочито пустой, бесцельный удар. Шары лениво прокатились по сукну, глухо ударившись о борты и вернувшись вновь в центр стола. Гедеон добил их с двух ударов. В нем более не было спортивного азарта, исключительно желание закончить начатое и разойтись, разрубив этот гордиев узел из нервного напряжения и сладкого удушья, что навязывал ему Уолдин. — Партия окончена, — констатировал он, не глядя на Люмьера, направляясь к вешалке за пиджаком. — До завтра. — Так скоро? — Тот мягко спрыгнул с борта и в следующее мгновение уже оказался между ним и дверью. — А как же наша совместная работа? И, кстати, с тебя вопрос. Ты так и не спросил того, что собирался. — Ты поддался. — Констатировал Гедеон, обнуляя собственную победу. Люмьер тихо рассмеялся. О, конечно, он знал, что его оппонент из гордости никогда не примет неполной победы. А Гедеон медленно повернул к нему голову, и что-то внутри — усталость, ярость, то самое раздражение, которое копилось неделями и теперь, казалось, достигло точки кипения. — Ты переходишь границы, Уолдин. — У нас есть границы? — в который раз Люмьер улыбнулся, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни злорадства. Он поднял руку, но пальцы остановились в сантиметре от чужой шеи. Жест так и повис в воздухе. Но тепло от его руки ощущалось кожей, создавая иллюзию касания. Оба они замерли, будто выжидая, кто сделает следующий шаг и каким он будет, смотрели друг другу в глаза, и все их действия будто говорили: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Что бы это ни значило. И все-таки ему следовало ударить Уолдина по лицу. Просто ударить. Положить конец этому шоу. Но рука так и не дернулась. Наконец Люмьер отступил, освобождая путь к выходу. — Так что насчёт завтра?! — повторил он деловитым тоном. Гедеон молча натянул пиджак, поправил воротник, мучительно предвкушая новый акт ментального истязания. — В семь часов в библиотеке. И если опоздаешь больше чем на пять минут — ищи себе другого «партнёра». Он прошёл к двери, не оглядываясь, но спиной чувствовал, как Люмьер снова улыбается, ведь снова получил то, что хотел. Или, по крайней мере, часть этого. — Не опоздаю, — донёсся сзади ленивый голос. — Не надейся так просто от меня избавиться.