Сквозь ненависть

Хонджун не спал всю ночь. С того самого момента, как в его дрожащие руки вложили толстый кремовый конверт с оттиском герба семьи Чон — изящная, переплетённая буква «Ч» из сусального золота — его сердце начало биться с такой бешеной, неистовой силой, что он едва мог дышать. Конверт пах дорогой бумагой, лёгким ароматом сандала и… угрозой. Чистой, неразбавленной угрозой. Его доставил курьер в безупречной ливрее, который не проронил ни слова, лишь молча поклонился и растворился в полумраке коридора общежития, оставив Хонджуна стоять на пороге своей комнаты с этим маленьким, тяжёлым, как свинец, прямоугольником в руках. Он запер дверь, прислонился к ней спиной и только тогда решился вскрыть конверт. Пальцы плохо слушались, бумага рвалась неровно. Внутри лежал лист плотной, текстурной бумаги с тем же золотым гербом в углу. Текст был напечатан элегантным шрифтом. Он перечитал его раз, потом ещё, потом десятки раз, пока буквы не поплыли перед глазами и не отпечатались на внутренней стороне век. «Уважаемый господин Ким Хонджун. Семья Чон приглашает Вас на приватную встречу в наш семейный дом завтра, 15 ноября, в 10:00 утра. Просим Вас явиться лично. Вопрос требует обсуждения. С уважением, Офис семьи Чон». Каждое слово звучало не как приглашение, а как вызов на дуэль. Как официальная повестка в суд, где он уже заранее признан виновным. «Приватная встреча». «Вопрос требует обсуждения». Безличные, холодные фразы, за которыми скрывалось всё: их богатство, их власть, их право вершить его судьбу. Омега сидел на краю своей узкой, скрипучей кровати, прижимая ладонь к животу, который пока ещё был плоским, ничем не выдающим тайну, что пустила в нём корни. Но где-то там, в глубине, уже жила новая жизнь. Маленькая, хрупкая, беззащитная. Существо, которое было порождено случайностью, страхом и всепоглощающим инстинктом, а теперь стало его единственным, мучительным спутником. Его и его личной катастрофой. — Мы справимся, малыш, — шептал он в гнетущую темноту комнаты, и его голос, тихий и надтреснутый, растворялся в тишине. — Даже если… даже если все будут против нас. Но даже самому себе он лгал. Голос его дрожал, предательски срываясь на высокой ноте. Он не верил в эти слова. Он верил лишь в холодный, неумолимый закон жизни, который всегда бил таких, как он — слабых, бедных, незаметных. Богатые и сильные не проигрывают. Они стирают с пути помехи. А он был помехой. Живым, дышащим напоминанием о том, что их идеальный наследник дал слабину. Утро наступило слишком быстро, будто время, обычно тянущееся в его бесконечных подработках и учёбе, теперь мчалось вскачь, подгоняя его к краю пропасти. Он оделся в самое лучшее, что у него было: чистые, но сильно поношенные темные брюки и простую белую рубашку, которая уже потеряла свою белизну, став тускло-кремовой. Он пытался пригладить непослушные пряди волос, но они снова падали на лоб. В зеркале на него смотрело бледное, исхудавшее лицо с огромными, тёмными от бессонницы глазами. Он выглядел как приговорённый, идущий на эшафот. Вся дорога до особняка прошла в каком-то туманном, оторванном от реальности состоянии. Общественный автобус, пропитанный запахом бензина и усталости, вёз его по улицам, которые с каждым кварталом становились всё шире, чище, безлюднее. Дома здесь не стояли вплотную друг к другу — они возвышались за высокими заборами и живыми изгородями, демонстрируя своим видом безупречную архитектуру и бесконечное благополучие. Каждое здание, каждый ухоженный сад кричали ему о том, насколько он чужой в этом мире. Он был пятном, случайной соринкой, залетевшей в стерильную чистоту. Когда он вышел на остановке и увидел в конце аллеи кованые ворота с тем же зловещим гербом, сердце его просто ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Дом Чонов не просто стоял — он властвовал над окружающим пространством. Белоснежный камень, колонны, поддерживающие портик, огромные, сверкающие окна, в которых отражалось хмурое осеннее небо. Даже сад, несмотря на время года, выглядел безупречно: аккуратно подстриженные кусты, дорожки, посыпанные светлым гравием, скульптуры в классическом стиле. Всё здесь было выверено, поставлено на свои места, лишено хаоса и непредсказуемости — всего того, из чего состояла жизнь Хонджуна. «Я не должен быть здесь, — пронеслось в его голове навязчивой, истерической мыслью. — Это ошибка. Я должен развернуться и уйти. Просто исчезнуть». Но его ноги, словно сделанные из свинца, сами понесли его вперёд по аллее. А когда он приблизился к воротам, они бесшумно, сами собой, отъехали в сторону. На пороге появилась женщина средних лет в строгом, но элегантном сером платье и белом фартуке — домработница. Её лицо было невозмутимым, профессиональным. — Вы Ким Хонджун? — спросила она, и её голос был ровным, без дружелюбия, но и без враждебности. — Д-да, — пробормотал он, сжимая ремень своей старой, потертой сумки, в которой лежали та самая справка и паспорт. — Пожалуйста, проходите. Госпожа и господин ждут вас в голубой гостиной. И он шагнул внутрь. Переступил порог, отделяющий его старый мир от нового, страшного. Первое, что поразило его — тишина. Глубокая, абсолютная, нарушаемая лишь тихим, далёким шуршанием где-то в глубине дома. И запах. Не просто запах чистоты. Сложный, многослойный аромат — свежесрезанные лилии где-то в вазе, дорогая кожа, лёгкая, едва уловимая нотка воска для паркета. Запах денег. Запах недосягаемости. Его провели через огромный холл с мраморным полом, на котором лежали роскошные ковры, и двойная лестница из темного дерева вела наверх, в таинственные глубины особняка. Он чувствовал себя муравьём, забредшим в собор. Домработница беззвучно открыла высокую дверь с латунной ручкой и жестом пригласила его войти. Голубая гостиная. Название полностью соответствовало. Стены были обтянуты шелковистой тканью нежного голубого оттенка, мебель — диваны и кресла в стиле неоклассицизма — тоже выдержана в пастельных тонах. Большое окно от пола до потолка выходило в тот самый безупречный сад. В камине, пустом и чистом, лежали искусно сложенные берёзовые поленья — чисто декоративный элемент. Всё дышало холодной, безупречной красотой. И в центре этой красоты, на двух креслах у низкого столика из светлого мрамора, сидели они. Родители Чон Уёна. Отец — Чон Мёнхо. Высокий, даже сидя он казался монументальным. Седые, коротко стриженные волосы, лицо с резкими, властными чертами, прорезанное глубокими морщинами, которые говорили не о возрасте, а о грузе принятых решений. На нём был тёмно-серый костюм, сидящий на нём так, будто он родился в нём. Его руки, крупные, с коротко остриженными ногтями, лежали на коленях. Но главное — его взгляд. Тяжёлый, пронизывающий, лишённый тепла. Взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь, разбирать на составляющие, оценивать их полезность и угрозу. Мать — Чон Ари. Она была воплощением элегантности. Светлое, простое платье свободного кроя из дорогой ткани, тонкая золотая цепочка на шее, волосы, убранные в безупречную, но не строгую причёску. Её лицо сохранило красоту — высокие скулы, тонкий нос, изящные брови. Но в её глазах, карих и глубоких, читался не материнский свет, а скорее острый, аналитический ум. И сейчас этот ум был полностью сконцентрирован на Хонджуне. Её взгляд остановился на нём, когда он замер на пороге, и он почувствовал на себе не враждебность, а… изучающее внимание. Как энтомолог рассматривает редкого жука. Хонджун замер, парализованный. Вся его подготовка, все репетиции в голове рассыпались в прах. Он стоял, чувствуя, как его дешёвые кроссовки впиваются в невероятно мягкий и глубокий ворс ковра. — Подойди, дитя, — тихо, почти ласково сказала госпожа Чон. В её голосе была странная, неожиданная мягкость. Это «дитя» прозвучало так неожиданно, что Хонджун вздрогнул. Он сделал несколько робких, неуверенных шагов вперёд, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о невидимую неровность идеального пола. Остановившись в паре метров от них, он низко, почти до пояса, поклонился. — Д-доброе утро. Простите, что… — он запинался, слова застревали в пересохшем горле. Его взгляд скользнул по своей рубашке, по потертым манжетам, и жгучий стыд обдал его с головы до ног. — Я выгляжу так… неподобающе. Он чувствовал, как его уши горят. Его старая сумка из искусственной кожи казалась ему сейчас ярким, кричащим пятном позора на фоне этой безупречной комнаты. — Садись, Хонджун, — сказала госпожа Чон, жестом указав на кресло напротив. Её движение было плавным, властным. — Не нужно извиняться. Чай? Как по волшебству, дверь открылась, и та же домработница внесла на серебряном подносе фарфоровый сервиз невероятной тонкости. Чашки казались такими хрупкими, что могли разбиться от одного неловкого взгляда. Хонджун, когда ему поставили чашку на мраморную поверхность столика рядом, боялся даже прикоснуться к ней. Его пальцы, обычно уверенные с карандашом или инструментами на подработке, сейчас казались ему неуклюжими, грубыми, способными лишь сломать эту красоту. Наступила пауза. Отец Уёна не пил чай. Он просто смотрел на Хонджуна. Его взгляд был подобен рентгеновскому лучу. — Мы хотим задать тебе несколько вопросов, — начал он наконец. Его голос был низким, бархатистым, но в нём не было ни капли тепла. Он был твёрдым, отточенным, как клинок. — Ты утверждаешь, что беременный от нашего сына. Не «вы беременны?», не «это правда?». Утверждаешь. Слово несло в себе обвинение, сомнение, вызов. Хонджун вздрогнул от такой прямоты. Ему казалось, что его оголили, выставили на всеобщее обозрение. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Я… я не утверждаю, — прошептал он, борясь с комом в горле. — Я просто… Это правда. — Он торопливо, почти судорожно, развязал застёжки своей уродливой сумки и достал оттуда уже измятый листок — справку из клиники. Он протянул её дрожащей рукой. — Вот… пожалуйста. Чон Мёнхо взял документ. Не спеша. Его движения были экономичными, лишёнными суеты. Он надел очки в тонкой золотой оправе, которые лежали рядом, и начал читать. Хонджун следил за его лицом, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию — гнев, презрение, насмешку. Но лицо отца Уёна оставалось непроницаемой маской. Он прочёл справку от начала до конца, потом медленно снял очки, положил их на столик вместе с листком. Тишина в комнате стала гнетущей, физически ощутимой. Давила на уши, на грудную клетку. — Как это произошло? — спросил он наконец. Его взгляд снова устремился на Хонджуна, и тому показалось, что он видит его насквозь, видит ту ночь, тот позор, тот страх. Хонджун покраснел так, что ему показалось, будто его щёки и уши вот-вот воспламенятся. Он опустил глаза, уставившись на собственные колени. — На вечеринке… — начал он, и голос его был тихим, прерывистым. — Я не хотел идти… я не пью обычно, никогда. Но друг… он уговорил. Сказал, мне нужно отвлечься. — Он глотнул воздух, чувствуя, как воспоминания накатывают, давящие и яркие. — Там… там был ваш сын. Я видел его. Он был… не таким, как всегда. — Хонджун с трудом подбирал слова, стыдясь каждого. — Он был в гоне. Я это понял сразу… по запаху, по глазам. Я пытался уйти. Но он… он заметил меня. — Голос Хонджуна дрогнул, в горле встал ком. — Я не хотел… Я сказал «нет». Я сопротивлялся… царапался. Но его феромоны… они были такими сильными. Моё тело… моя природа… она сильнее меня. Я не мог… — он замолчал, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Он смахивал её тыльной стороной ладони, отчаянно, с ненавистью к себе за эту слабость. — Всё случилось очень быстро. А утром… его уже не было. Он говорил сбивчиво, путаясь, словно оправдывался за чужое преступление, в котором сам был жертвой. Его пальцы вцепились в край сумки на коленях так, что костяшки побелели. Эта уродливая сумка была его единственным якорем в этом море стыда и роскоши. Чон Мёнхо слушал, не перебивая. Его лицо оставалось невозмутимым. Когда Хонджун замолчал, он спросил, и его голос был таким же холодным: — Значит, ты утверждаешь, что это был именно Уён? Что ты можешь это доказать? Вопрос был ловушкой. Хонджун это понял. Любое колебание — и он лжец. Он поднял глаза. В его взгляде, полном слёз и унижения, не было дерзости. Была лишь отчаянная, голая честность, вывернутая наизнанку. — Да, — сказал он просто. Голос его окреп на миг. — Это был он. У меня… — он сглотнул, — у меня никого не было до него. Никогда. Я… я не такой. Последние слова он произнёс так тихо, что их едва можно было расслышать. Признание в собственной неопытности, в неловкости, в том, что он не из тех, кого замечают, прозвучало горше любого обвинения. Повисла долгая, мучительная пауза. Хонджун снова опустил взгляд, ожидая удара. Ожидая, что его назовут лгуном, вышвырнут, унизят. И именно в этот момент, неожиданно, заговорила госпожа Чон. Её голос был тихим, но в нём звучала странная, непоколебимая уверенность. — Он не врёт, — сказала она просто, обращаясь к мужу. Чон Мёнхо повернул к ней голову, и на его лице впервые мелькнуло выражение — не гнева, а лёгкого, удивлённого непонимания. — Ты так уверена, Ари? Она кивнула, не отрывая взгляда от Хонджуна. Её глаза, такие проницательные, теперь смотрели на него не как на угрозу, а как на… явление. — Посмотри на него, Мёнхо, — её голос стал ещё тише, почти задумчивым. — Взгляни в эти глаза. Разве это глаза лгуна или расчётливого афериста? Он дрожит, как осиновый лист. Он готов провалиться сквозь землю от стыда. Но в его словах… в них нет ни капли жадности. Ни тени надежды на выгоду. Только чистый, животный страх. И… искренность. Грубая, неотёсанная, но настоящая. Он говорит правду. Как умеет. Хонджун сидел, не двигаясь, слыша эти слова. Его щёки пылали, но теперь не только от стыда. В его груди что-то ёкнуло — маленький, слабый росток чего-то, что он давно забыл. Надежды? Нет, не надежды. Признания. Его увидели. Услышали. Не как омегу, не как проблему, а как человека, говорящего правду. — Я… простите, что втянул вас в это, — пробормотал он снова, потому что не знал, что ещё сказать. — Я просто хотел… чтобы он знал. Чтобы у него был выбор. Госпожа Чон посмотрела на него, и в её взгляде появилось что-то тёплое, почти материнское. Это было так неожиданно, так чуждо этой холодной комнате, что у Хонджуна снова защипало в глазах. — Ты всё сделал правильно, дитя, — сказала она мягко. — Ты поступил честно. Это многое значит. И в этот момент дверь в гостиную с силой распахнулась, ударившись о стену. — О чём вы тут так серьёзно беседуете? — голос, который Хонджун узнал бы из тысячи, прозвучал раздражённо, язвительно. — Я почуял какой-то странный запах в холле. Бедности и отчаяния, кажется. В дверях стоял Чон Уён. Он был одет в чёрные брюки и простую серую водолазку, но даже эта небрежность выглядела на нём как высший пилотаж стиля. Его волосы были слегка растрёпаны, будто он только что провел рукой по ним в досаде. Но его лицо… его лицо было искажено холодной, открытой ненавистью. Его глаза, тёплые карие, сейчас были тёмными, почти чёрными от злобы. Его взгляд, как раскалённое лезвие, пронзил Хонджуна, и тот инстинктивно вжался в кресло, желая стать меньше, исчезнуть. — Ах, вот он, — протянул Уён, медленно входя в комнату и небрежно закидывая руки в карманы. Поза полного, презрительного превосходства. — Маленький гений с тестом. Решил продолжить спектакль уже здесь, в святая святых? Нашёл новых зрителей для своей жалкой пьесы? Хонджун не ответил. Он не мог. Воздух, насыщенный внезапно ворвавшимися в комнату феромонами Уёна — острыми, агрессивными, полными яда — ударил ему в лицо, вызвав лёгкое головокружение и приступ тошноты. Он едва сдержал рвотный позыв. — Уён, — голос отца прозвучал резко, как удар хлыста. — Сядь. И закрой рот. — Зачем? — фыркнул Уён, но его взгляд на секунду метнулся к отцу, и в нём мелькнула тень неуверенности. — Мы же все прекрасно понимаем, что это ловко срежиссированное шоу. Он придумал всё от начала до конца. И вы ведётесь на это? Госпожа Чон медленно поднялась со своего кресла. Её движение было плавным, но в нём чувствовалась стальная решимость. Она подошла к сыну, и хотя была ниже его, её присутствие вдруг стало доминирующим. — Хватит, Уён, — сказала она. И в её тихом голосе прозвучала такая неожиданная, ледяная твердость, что даже Уён на мгновение замер. Он редко слышал такой тон от матери. — Твои выходки неуместны. — Неуместны? — Уён засмеялся, но смех был нервным, фальшивым. — Мама, ты серьёзно? Ты же видишь, кто перед тобой! Посмотри на него! Он… он же ничтожество! Бедный, уродливый, забитый омега из трущоб! Он явно… — ХВАТИТ! — Голос госпожи Чон звонко ударил по тишине, заставив вздрогнуть даже её мужа. В её глазах вспыхнул настоящий, холодный гнев. — Ты говоришь так, будто полностью забыл, кто именно в ту ночь потерял контроль! Кто был в состоянии гона и не смог сдержать свои инстинкты! Ты, Чон Уён! Не он! Он стал жертвой твоего провала! И теперь ты имеешь наглость обвинять его? Слова матери ударили Уёна, как физическая пощёчина. Он отпрянул, лицо его побледнело, губы плотно сжались. Он резко отвернулся, уставившись в окно, но по напряжённой линии его плеч было видно, как он борется с яростью и унижением. Хонджун сидел, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Ему казалось, что он стал невидимым свидетелем семейной драмы, в которую его втянули против его воли. Он чувствовал на себе взгляд Уёна, даже когда тот смотрел в окно — тяжёлый, ненавидящий, обещающий расплату. И тогда он почувствовал лёгкое, тёплое прикосновение к своей руке, всё ещё сжатой в кулак на коленях. Он вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла госпожа Чон. Она наклонилась к нему, и в её глазах не было уже ни гнева, ни холодного анализа. Была странная, глубокая теплота. И усталость. И что-то ещё… понимание? — Не бойся, дитя, — сказала она так тихо, что слова были предназначены только для него. Её ладонь легла поверх его сжатого кулака, и её тепло, неожиданное и защищающее, начало медленно разжимать его пальцы. — Теперь ты не один. Понимаешь? Ты и ребёнок — под нашей защитой. У Хонджуна перехватило дыхание. В груди что-то оборвалось, прорвалось сквозь плотину страха и стыда. Глаза его наполнились слезами, которые он отчаянно пытался сдержать, моргая и глотая ком в горле. Эти слова… «Ты не один». «Наша защита». Он не слышал ничего подобного… никогда. Со времён раннего детства, которое было смутным и не особо счастливым воспоминанием. Чон Мёнхо встал, подводя черту под происходящим. Его фигура снова возвышалась над всеми, восстанавливая порядок. — Мы дождёмся результатов независимых анализов, которые будут проведены в нашей клинике, — заявил он, и его голос снова приобрёл деловой, безапелляционный тон. — Но до тех пор… — он повернул взгляд к сыну, — ты, Уён, будешь вести себя достойно представителя семьи Чон. Никаких публичных сцен, никаких оскорблений. Ты понял? Уён не ответил, лишь кивнул, не отрывая взгляда от окна. Но сжатые кулаки у его боков говорили сами за себя. — А ты, Хонджун, — отец перевёл взгляд на омегу, и в нём на миг мелькнуло что-то похожее на… не одобрение, нет, а признание факта. — Можешь быть уверен. Если ребёнок окажется нашего рода, наша семья обеспечит его будущее. И твоё тоже. Всё будет сделано правильно. Это не были слова любви или принятия. Это была констатация долга, ответственности перед фамилией. Но для Хонджуна, выросшего в мире, где никаких долгов перед ним никто не признавал, это звучало как чудо. Как спасение. Госпожа Чон провела его к выходу из гостиной. В холле она задержала его на мгновение, снова сжала его ладонь в своих тонких, тёплых пальцах. — Ты очень милый мальчик, Хонджун, — сказала она, и в её глазах светилась та самая, необъяснимая теплота. — И храбрый. Невероятно храбрый. Я верю тебе. И я буду рядом. У него дрожали губы. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец прорвались и покатились по щекам, тихие и горькие. Он не пытался их скрыть. — С-спасибо, — выдохнул он, и это было всё, на что он был способен. Она улыбнулась, кивнула и отпустила его руку. Домработница проводила его к выходу, к тем самым кованым воротам, которые теперь казались ему не столько входом в тюрьму, сколько… вратами в неведомое, страшное, но, возможно, не безнадёжное будущее. И когда он вышел на улицу, на него пахнул холодный осенний воздух, но внутри, в самой глубине его ледяного отчаяния, теплился крошечный, слабый огонёк. Огонёк, которого не было ещё час назад. Может быть, просто может быть, у него и этого маленького, беззащитного существа внутри всё-таки… получится. Он не был больше один. И это меняло всё.