Сквозь ненависть

Дверь в его комнату, эту тесную, пропахшую сыростью и одиночеством каморку, всегда была для Хонджуна единственной границей между ним и миром. Хлипкая, крашеная дешевой белой краской, которая уже давно пошла желтыми пузырями и трещинами, она была его последним бастионом. За ней можно было спрятаться, сжать себя в комок на скрипучей кровати и притвориться, что ничего не существует — ни токсикоза, выворачивающего наизнанку, ни страха перед завтрашним днем, ни тяжелой, липкой пустоты в груди, которая осталась после той ночи. Но сегодня стены этого бастиона дрожали. Буквально. Сначала Хонджун услышал музыку. Тяжелый, ритмичный бас, от которого вибрировал пол и жалобно позвякивала посуда в маленьком шкафчике. Соседи сверху — та самая компания, которая снимала квартиру уже третью неделю — снова гуляли. Это случалось часто. Они были молодыми, шумными, беспечными. Обычно Хонджун надевал старые наушники, включал музыку погромче и пытался уснуть, проваливаясь в тревожную дремоту. Но сегодня было по-другому. Сегодня он не мог даже пошевелиться. Очередной приступ токсикоза выжал из него все силы. Он лежал на кровати, глядя в потолок мутными глазами, чувствуя, как каждый удар баса отдается в висках пульсирующей болью. В комнате было душно, пахло застоявшимся воздухом и его собственной слабостью. Он пытался встать, чтобы закрыть окно — с улицы тоже доносился шум, — но тело не слушалось. Ноги были ватными, руки дрожали. Музыка наверху стала громче. К ней добавились крики — пьяные, веселые, беспечные. Кто-то топал так, что сыпалась мелкая крошка с потолка. Хонджун зажмурился, прижал ладони к ушам, но это не помогало. Звуки проникали сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, въедаясь в мозг. Он не заметил, как начал плакать. Слезы просто текли по вискам, затекая в уши, смешиваясь с потом на шее. Он плакал от бессилия, от боли, от унижения собственной беспомощности. Он был один. Совсем один в этой душной клетке, а над ним гремела чужая, беззаботная жизнь, которой не было до него никакого дела. В какой-то момент музыка стихла. Но ненадолго. Сменилась еще более громкой, еще более ритмичной. Сверху заорали — теперь уже хором, подпевая. Хонджун свернулся калачиком, подтянул колени к животу, обхватил себя руками и попытался провалиться в спасительное забытье. Он не слышал, как внизу, у подъезда, остановилась машина. Не слышал шагов на лестнице. Не слышал, как замерли на его этаже, как в дверь постучали — сначала тихо, потом громче. Он очнулся только от того, что чьи-то руки трясли его за плечи, а знакомый голос, полный тревоги, звал по имени: — Хонджун! Хонджун, ты слышишь меня? Открой глаза, милый! Он с трудом разлепил веки. Над ним склонилась Ари. Ее лицо было бледным, глаза — огромными от ужаса. Рядом, в дверях, стоял водитель Ки Мин, готовый в любую секунду вмешаться. — Слава богу! — выдохнула Ари, прижимая его голову к своей груди. — Ты меня до смерти напугал! Я звонила, звонила — ты не брал трубку. Я приехала проведать, а тут… эта музыка, этот грохот… Я стучала, ты не открывал. Я уже думала… Она не договорила, но Хонджун понял. Она думала о самом страшном. Сердце сжалось от благодарности и стыда одновременно. — Простите, — прошептал он, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. — Я не слышал. Я… мне очень плохо сегодня. Я просто лежал… — Тише, тише, — Ари гладила его по голове, по влажным от пота волосам, и ее прикосновения были такими нежными, такими материнскими, что хотелось рыдать в голос. — Не извиняйся. Ты не виноват. Сверху снова грохнуло — кажется, уронили что-то тяжелое. Ари вздрогнула, но не отпустила его. Подняла глаза к потолку, и в ее взгляде мелькнуло что-то, чего Хонджун раньше не видел. Решимость. Стальная, непоколебимая. — Ки Мин, — позвала она негромко, не повышая голоса. Водитель шагнул вперед. — Поднимитесь, пожалуйста. Узнайте, что там. Если нужно — вызовите участкового. Но без скандала. Просто объясните ситуацию. Ки Мин кивнул и бесшумно исчез. А Ари осталась сидеть на краю его кровати, прижимая Хонджуна к себе и тихо покачивая, как маленького. — Ты здесь совсем один, — сказала она, и в голосе ее была такая боль, что Хонджун сжался. — В этом кошмаре. Без поддержки. Без помощи. И я… я виновата. Я должна была подумать об этом раньше. — Нет, что вы, — попытался возразить он, но она мягко закрыла ему рот ладонью. — Не спорь. Я уже все решила. Через несколько минут вернулся Ки Мин. Доложил тихо, но Хонджун слышал каждое слово: — Там компания молодых людей, отмечают день рождения. Шумно, но агрессии нет. Я поговорил с хозяином квартиры по телефону, он пообещал их утихомирить. Участковый предупрежден. Ари кивнула, но в ее глазах не было облегчения. Была только усталая решимость. — Спасибо. Подождите в машине, мы скоро спустимся. — Мы? — переспросил Хонджун, когда водитель вышел. Ари посмотрела на него. Взгляд ее был мягким, но в то же время не терпящим возражений. — Собирай вещи, Хонджун. Самые необходимые. Ты едешь со мной. — Куда? — он сел на кровати, чувствуя, как кружится голова от резкого движения. — Ко мне домой. В наш дом. Ты будешь жить там. — Но я не могу! — вырвалось у него. — Я не… это невозможно! Я буду там как… — Как член семьи, — перебила его Ари. — Как будущий отец моего внука. И как человек, который нуждается в заботе. Здесь ты медленно угасаешь, Хонджун. Я вижу это. Ты худеешь, ты болеешь, ты не спишь. Этот шум, эти условия… Это убивает тебя. И моего внука. Она взяла его лицо в ладони, заставив смотреть себе в глаза. — Ты не обуза. Ты не чужой. Ты — часть моей жизни теперь. И я не позволю тебе погибнуть здесь в одиночестве. Пожалуйста. Позволь мне помочь. В ее глазах стояли слезы. Настоящие, искренние слезы женщины, которая слишком хорошо знала, что такое одиночество и беспомощность. И Хонджун не смог отказать. Он просто кивнул, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но теперь уже другие — слезы облегчения и благодарности. Сборы заняли меньше получаса. У него было почти ничего. Несколько пар скромной одежды, папка с эскизами, пара учебников, старый ноутбук, подарок от университета за победу в конкурсе, и несколько личных безделушек — засохший цветок между страницами книги, гладкий камешек с реки, куда он ходил в детстве думать. Всё это уместилось в один скромный чемодан. Ки Мин молча взял чемодан, и его лицо не выразило ничего — ни презрения, ни любопытства. Профессиональная бесстрастность. На улице, у подъезда, стоял большой черный автомобиль с тонированными стеклами, мотор уже работал. Ари помогла ему сесть на заднее сиденье, сама села рядом, и машина мягко тронулась, унося его из этого района, из этой жизни, в неизвестность. Хонджун сидел, вжавшись в кожаное сиденье, и смотрел, как исчезают в темноте знакомые силуэты домов, магазин на углу, где он иногда покупал лапшу, старая автобусная остановка. Все, что было его миром. А рядом, прижимая его руку к своей груди, сидела женщина, которая только что вытащила его из трясины. — Ты в безопасности, — шептала она, гладя его по голове, как маленького. — Ты в безопасности, дитя мое. И он, обессиленный, раздавленный, прильнул к ней и разрыдался — горько, навзрыд, как не плакал с самого детства. --- Въезд в район, где жила семья Чон, всегда был для Хонджуна чем-то из области сюрреализма. Раньше он видел такие места только в дорамах, когда герои проезжали через кованые ворота и камера показывала идеальные аллеи, подстриженные кусты и фасады особняков, сияющие чистой, стерильной красотой. Но тогда это было кино. Сейчас это была реальность, в которую его затягивало, как в водоворот. Машина мягко, почти бесшумно, затормозила у главного входа. Те же самые ступени, та же дверь. Но теперь он входил сюда не как проситель, пришедший на допрос, а как… как кто? Он сам не знал. Беженец. Пленник. Будущий родственник, которого никто не ждал. В холле было тихо и светло. Горели только дежурные светильники, отбрасывающие мягкие тени на мраморный пол. Ари вела его за руку, не отпуская, как будто боялась, что он сбежит или растворится в воздухе. — Комната уже готова, — сказала она негромко, обращаясь к кому-то из прислуги, появившемуся бесшумно из тени. — На втором этаже, в восточном крыле. Проверьте, все ли в порядке. Они поднялись по широкой лестнице, прошли по длинному коридору, устланному мягким ковром, в котором тонули шаги. Ари остановилась у высокой белой двери с простой латунной ручкой. Толкнула ее. — Вот, — сказала она, пропуская его вперед. — Это будет твое. Надеюсь, тебе здесь понравится. Хонджун переступил порог — и у него перехватило дыхание. Физически. Воздух будто вырвался из легких, оставив пустоту. Это была не комната. Это был зал. Пространство, которое могло бы вместить всю его прежнюю квартиру целиком, и еще осталось бы место. Стены, окрашенные в теплый, сливочный оттенок, казались бархатными на ощупь. Пол утопал в густом ворсе ковра песочного цвета — ноги проваливались в него по щиколотку, создавая ощущение, что идешь по облаку. Огромные, от пола до потолка, окна выходили в сад. Даже ночью, подсвеченные мягкими фонарями, кусты и деревья выглядели сказочно, а в центре композиции журчал маленький фонтан — вода переливалась в темноте, как жидкое серебро. В центре комнаты стояла кровать. Не кровать — поле для сна. Огромное резное изголовье из темного дерева, белоснежное белье, хрустящее и пахнущее свежестью, гора декоративных подушек в шелковых наволочках. Рядом — туалетный столик с большим зеркалом в позолоченной раме, на котором стоял букет свежих цветов — белые лилии, от которых исходил тонкий, дурманящий аромат. У окна — письменный стол из массива дерева, настолько огромный, что на нем можно было разложить все его проекты и еще танцевать. И кресло — высокое, с мягкой обивкой, в которое хотелось зарыться с головой. В углу — пустые пока книжные полки, манящие свободой и порядком. Он медленно сделал несколько шагов внутрь. Его старые кроссовки бесшумно утонули в ковре. Он подошел к столу, провел ладонью по его поверхности. Дерево было теплым, гладким, отполированным до зеркального блеска. Каждая пора, каждый завиток древесного узора чувствовались под пальцами, как живая кожа. Этот стол стоил больше, чем все, чем он владел за свою жизнь. Больше, чем его одежда, книги, ноутбук и мебель в старой комнате, вместе взятые. Он перевел взгляд на кровать. На эти белоснежные простыни, которые, казалось, никогда не знали, что такое чья-то усталость, чей-то пот, чьи-то слезы. Он посмотрел на свои руки — с обкусанными ногтями, с въевшейся под кожу графитовой пылью от карандашей, с мелкими царапинами. Они были чужими в этом пространстве. Преступно чужими. — Я никогда… — его голос прозвучал шепотом, потерянным в этом просторе. — Никогда не жил в таком месте. Не видел таких комнат… кроме как в кино. Его слова повисли в тишине, наполненной лишь тихим журчанием фонтана за окном. Ари, стоявшая у него за спиной, молчала. Она давала ему время. Время осознать, привыкнуть, принять. — Это слишком много, — сказал он, обернувшись к ней. Глаза его были сухими, но голос дрожал. — Я не могу это принять. Я не заслуживаю… — Хватит, — мягко, но твердо оборвала его Ари. Она подошла ближе, взяла его за плечи, заставила посмотреть себе в глаза. — С этого дня ты не будешь говорить таких слов. Ты не знаешь, чего заслуживаешь, а чего нет. Ты просто позволь мне заботиться о тебе. Хотя бы ради малыша. Ему нужен покой. Ему нужна безопасность. А здесь есть и то, и другое. — Но Уён… — вырвалось у Хонджуна прежде, чем он успел подумать. В глазах Ари мелькнула тень. Тень понимания и… усталости. — Уён будет вести себя подобающе, — сказала она, и в голосе ее прозвучала сталь. — Я позабочусь об этом. Это его дом. Но отныне — и твой тоже. Он должен это принять. А если не примет… что ж, значит, нам придется ему помочь. Она не договорила, но Хонджун понял. Она готова была защищать его даже от собственного сына. Эта мысль была одновременно успокаивающей и пугающей. — А теперь отдыхай, — сказала Ари, отпуская его плечи. — Завтра будет долгий день. Ванная там, — она указала на дверь в углу. — Полотенца свежие, халат висит. Если что-то понадобится ночью — нажми вот эту кнопку, — она показала на небольшую панель у изголовья кровати. — Придет дежурный. Ничего не бойся. Ты в безопасности. Она вышла, закрыв за собой дверь с тихим, мягким щелчком. Хонджун остался один. Посреди этой красоты, этого богатства, этой идеальной, стерильной чистоты. Он опустился на край кровати. Матрас мягко прогнулся под его легким весом, обволакивая, принимая. Он закрыл лицо руками. Ладони были влажными — он и не заметил, как заплакал. Тихие, беззвучные слезы, которые не приносили облегчения, а лишь подчеркивали его одиночество среди всей этой роскоши. Он был в золотой клетке. И он знал, что сторож этой клетки, тот, чей запах до сих пор преследовал его в кошмарах, уже где-то здесь, в этом доме. И их встреча неизбежна. --- Она произошла быстрее, чем он ожидал. Хонджун просидел в своей комнате, не в силах заснуть, до самого рассвета. Он лежал на этой огромной, чужой кровати, впитывая в себя тишину, которая здесь была совсем другой — не давящей, как в его старой комнате, а какой-то… вакуумной. Безжизненной. Ему не хватало привычных звуков — шума машин за окном, шагов соседей сверху, бормотания телевизора за стеной. Здесь было слишком тихо. Слишком правильно. Слишком мертво. Под утро он все же провалился в тревожный, липкий сон, полный обрывков кошмаров — погонь, криков, падений. Проснулся от того, что солнечный свет, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы, резанул по глазам. Он сел на кровати, чувствуя себя разбитым, опустошенным, чужим в этом белоснежном великолепии. Нужно было вставать. Нужно было как-то начинать этот первый день в новом, чужом мире. Он натянул свою старую, вылинявшую футболку (единственное, что осталось от прежней жизни, что не вызывало отторжения) и выскользнул в коридор, надеясь найти ванную или, может быть, кухню — в горле пересохло, мучила жажда. Коридор был пуст и беззвучен. Он шел по мягкому ковру, как по облаку, стараясь ступать как можно тише, чтобы никого не потревожить. Где-то внизу, в холле, слышались приглушенные голоса прислуги. Он свернул за угол, надеясь, что там есть лестница, ведущая на первый этаж. И врезался прямо в него. Буквально. Выскочив из-за поворота, он нос к носу столкнулся с Уёном. Альфа стоял, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Он был одет в черные тренировочные штаны и свободную футболку, волосы влажные после душа, на лбу — бисеринки пота. Он явно только что вернулся с утренней пробежки или из спортзала. На одно бесконечное мгновение они замерли, глядя друг другу в глаза. Хонджун забыл, как дышать. Запах Уёна — свежий, чуть солоноватый от пота, с нотками геля для душа и этим неуловимым, хищным, альфьим подтоном — ударил в ноздри, заставив сердце пропустить удар, а потом забиться где-то в горле. Уён смотрел на него. Медленно, внимательно, с ног до головы. Его взгляд скользнул по вылинявшей футболке, по босым ступням (Хонджун не успел обуться), по растрепанным со сна кудрям, по бледному, испуганному лицу. И в этом взгляде не было ничего, кроме ледяного, вымораживающего презрения. — А, — произнес он, и голос его был тихим, но от него по коже побежали мурашки. — Наш новоявленный… постоялец. Слово «постоялец» он выделил особо, вложив в него столько яда, что хватило бы отравить небольшое озеро. Хонджун отступил на шаг, вжимаясь спиной в стену. Ему хотелось провалиться сквозь этот идеальный паркет, исчезнуть, раствориться. — Я… я прошу прощения, — выдавил он, глядя куда-то в район подбородка Уёна. — Я не хотел мешать. Я просто искал… воду. — Воду, — повторил Уён, и в его голосе прозвучала насмешка. — В этом доме, знаешь ли, вода не течет из крана просто так. Ее нужно заслужить. Но для тебя, видимо, сделали исключение. Мама постаралась. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до опасного. Хонджун вжался в стену сильнее, чувствуя, как холод камня пробирает сквозь тонкую ткань футболки. — Значит, так, — голос Уёна упал до шепота, интимного и пугающего. — Раз уж ты здесь, раз уж мать решила, что ты достоин жить под одной крышей с нами, слушай меня внимательно. И запоминай. У меня нет времени повторять. Он наклонился ближе. Хонджун чувствовал его дыхание на своей щеке — горячее, с мятным оттенком. Запах альфы стал гуще, плотнее, заполняя все пространство вокруг, лишая воли, парализуя. — Ты будешь жить в восточном крыле. Будешь есть то, что тебе дают. Будешь пользоваться тем, что тебе предоставят. Но ты будешь невидим. Ты будешь тенью. Ты не будешь появляться в моей части дома без крайней необходимости. Ты не будешь со мной заговаривать. Ты не будешь на меня смотреть. Ты не будешь дышать в мою сторону. Ты понял? Каждое слово врезалось в него, как гвоздь, забиваемый в крышку гроба. Хонджун кивнул, не в силах вымолвить ни звука. — Я не слышу, — прошипел Уён. — Д-да, — выдавил Хонджун. — Я понял. Уён выпрямился, окинул его последним, уничтожающим взглядом. — И еще. — Он помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на мрачное удовлетворение. — Не думай, что твое присутствие здесь что-то изменит между нами. Ты для меня — пустое место. Мусор, который мать случайно подобрала на улице. Не обольщайся. И не пытайся использовать ее доброту, чтобы подобраться ко мне. Это не сработает. Он развернулся и ушел, не оглядываясь. Его шаги затихли в конце коридора. Хлопнула где-то дверь. Хонджун остался стоять, прижавшись к стене. Его колени дрожали. Он медленно сполз по стене вниз и сел прямо на пол, обхватив голову руками. Он чувствовал вкус крови на губе — прокусил ее, чтобы не закричать. Он чувствовал, как дрожит каждая клеточка тела. И он знал, что это только начало. --- День тянулся бесконечно. Он нашел кухню, выпил воды, встретил там добрую женщину-повара, которая, увидев его бледность, тут же налила ему теплого молока с медом и заставила съесть булочку. Он вернулся в свою комнату и просидел там до вечера, пытаясь рисовать, но линии расползались, руки не слушались. Вечером был ужин. Хонджун спустился в столовую ровно в то время, которое ему указала Ари, заходя в комнату днем. Он надел самую приличную свою рубашку — светло-серую, из дешевого хлопка, но чистую и отглаженную. Волосы пригладил, но они все равно торчали непослушными вихрами. Он чувствовал себя самозванцем, идущим на казнь. Столовая поражала размерами. Длинный стол из темного полированного дерева, за которым могли бы разместиться двадцать человек, был накрыт только на одном конце. Во главе, в массивном кресле с высокой спинкой, сидел Чон Мёнхо. Он читал что-то на планшете, лишь мельком взглянув на вошедшего Хонджуна и коротко кивнув — то ли приветствуя, то ли отмечая факт его присутствия. Справа от него сидела Ари, слева — Уён. Место рядом с Ари, напротив Уёна, пустовало. — Садись, милый, — Ари указала ему на этот стул, и голос ее звучал тепло и ободряюще. — Ты вовремя. Мы как раз собирались начинать. Хонджун сел. Серебряные приборы перед ним сияли, отражая свет хрустальной люстры. Фарфоровые тарелки были тонкими, почти прозрачными. Салфетки — накрахмаленными до хруста. Он боялся дышать, боялся сделать лишнее движение, чтобы не нарушить эту идеальную, хрупкую гармонию. Ужин проходил в почти полной тишине. Слышен был только тихий звон вилок о тарелки и размеренный голос отца, изредка обращавшегося к Уёну с вопросами о делах. Уён отвечал коротко, сухо, по делу. Ни разу он не взглянул в сторону Хонджуна. Ни разу. Словно того и не существовало. Словно пустое место действительно стало пустым. Ари, напротив, пыталась вовлечь его в разговор. — Тебе нравится рыба, Хонджун? Шеф-повар готовит ее по особому рецепту, с травами. Она очень легкая, должна хорошо усваиваться. — Да, очень вкусно, спасибо, — отвечал Хонджун, глядя в тарелку. — Не хочешь еще немного салата? В нем много витаминов, тебе сейчас это необходимо. — Я… пожалуй, да. Спасибо. Каждое ее слово, каждый кусочек, который она ему подкладывала, были наполнены такой естественной, материнской заботой, что у Хонджуна щемило в груди. Ему хотелось и плакать, и улыбаться одновременно. Он ловил себя на мысли, что начинает понемногу расслабляться, чувствовать себя чуть менее чужим в этом ледяном великолепии. И каждый раз, когда это происходило, он краем глаза замечал, как пальцы Уёна, сжимавшие нож, белели на костяшках. Альфа не смотрел на него, но его молчание было тяжелее любого крика. Оно давило на затылок, на спину, на каждую клеточку тела. Хонджун физически чувствовал эту ненависть, исходящую от него волнами, и они были такими плотными, что, казалось, их можно было резать ножом. И вот, когда Ари в очередной раз, с безграничной нежностью в голосе, произнесла: «Милый мальчик, ты должен есть больше, теперь ты ответственен за двоих, за себя и за малыша», — тишина взорвалась. Не криком. Не грохотом. Тихим, ледяным звоном ножа и вилки, которые Уён с подчеркнутой аккуратностью положил на тарелку. — Мама, — его голос был ровным, но в нем вибрировала такая концентрированная ярость, что даже отец поднял глаза от планшета. — Хватит. В столовой воцарилась мертвая тишина. Даже слуга, замерший у буфета, казалось, перестал дышать. — Хватит вести себя так, будто он невинный ангел, случайно свалившийся к нам с небес, — продолжил Уён, и каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Ты даже на сто процентов не уверена, что ребенок в нем — мой. А уже кормишь его с ложечки, смотришь на него этими своими щенячьими глазами, утираешь ему слезки. Ты превращаешь наш дом в приют для бездомных омег, мама. Последние слова он выплюнул, как ругательство. Чон Мёнхо медленно, очень медленно, положил планшет на стол. Его лицо стало каменным, непроницаемым, как маска. Взгляд, устремленный на сына, не выражал ничего — и это было страшнее любой ярости. — Достаточно, Уён, — произнес он. Голос был тихим, но в нем звенела такая сила, что стены, казалось, дрогнули. — Ты забываешься. И забываешь, с кем разговариваешь. Извинись. Немедленно. — Извиниться? — Уён усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. — За что? За правду? За то, что не хочу, чтобы в моем доме жил чужак, который неизвестно что здесь забыл? Который спит на моих простынях, ест мою еду и строит из себя жертву? Я должен извиняться? — Ты должен извиниться перед матерью, — отчеканил Мёнхо, и в его голосе появились металлические нотки. — И перед гостем. — Он не гость, — прошипел Уён, вскакивая из-за стола. Стул с грохотом отлетел назад. — Он ошибка. Моя ошибка, которую вы теперь пытаетесь превратить в фамильную драгоценность. Но я на это не куплюсь. Он резко повернулся и вышел из столовой, даже не взглянув на Хонджуна. Его шаги прогремели по паркету и затихли. Дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Хонджун сидел, опустив голову так низко, что почти касался подбородком груди. Его лицо горело огнем стыда и унижения. К горлу подкатила тошнота — на этот раз не от токсикоза, а от унижения, такого острого, что оно резало, как нож. Он чувствовал, как дрожат руки, как предательски щиплет в носу, как слезы застилают глаза, превращая хрустальные бокалы и фарфоровые тарелки в расплывчатые пятна. Ари положила свою руку ему на плечо. Ее прикосновение было твердым, теплым, успокаивающим. Но сквозь него он чувствовал и ее дрожь — мелкую, едва заметную. Она тоже была ранена. Слова сына били не только в него, но и в нее. — Не обращай внимания, дитя, — сказала она тихо, но так, чтобы слышал и отец. — Ты сделал все правильно, придя к нам. И я не позволю никому заставить тебя чувствовать себя здесь чужим. Даже собственному сыну. Чон Мёнхо поднялся. Он посмотрел на Хонджуна долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде не было враждебности, но не было и тепла. Была лишь оценка. Взвешивание. Прикидка, насколько этот новый фактор в их жизни может повлиять на бизнес, на репутацию, на семью. — Ари права, — сказал он наконец, и голос его звучал устало. — Ты остаешься. Уён… у него тяжелый характер. Но он привыкнет. Или не привыкнет — это его проблемы. Ты здесь под защитой. Запомни это. Он вышел, оставив их вдвоем. Ари обняла Хонджуна, прижала его голову к своему плечу, гладила по волосам, шептала что-то успокаивающее. А он плакал. Плакал беззвучно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись в ее мягкий свитер, вдыхая запах ее духов, смешанный с запахом дорогой мебели и цветов, и чувствуя себя самым одиноким существом на свете. Она защищала его. Но она не могла защитить его от главного — от ненависти человека, чьего ребенка он носил под сердцем. И эта ненависть, он чувствовал, только начинала набирать обороты. --- Позже, когда он, стараясь быть как можно тише, пробирался по длинному, освещенному мягким светом коридору к своей комнате, из тени ниши у огромного окна раздался голос. Голос, от которого у него похолодела спина и остановилось сердце. — Наслаждаешься своей маленькой победой? Хонджун вздрогнул и замер. Из темноты, медленно, как хищник, вышел Уён. Он был без пиджака, в одной рубашке с расстегнутым воротом, рукава закатаны до локтей, открывая жилистые, сильные предплечья. В руке он держал бокал с темной жидкостью — виски, судя по запаху, который ударил в ноздри, когда он приблизился. Его глаза блестели в полумраке лихорадочным, нездоровым блеском. — Ч-что? — прошептал Хонджун, чувствуя, как немеют губы. — То, как моя мать тебя защищает, — продолжил Уён, делая небольшой глоток и не сводя с него глаз. — То, как она смотрит на тебя этими своими тёплыми, влажными глазами. Как отец, вместо того чтобы вышвырнуть тебя вон, говорит, что ты под защитой. Ты, я вижу, большой мастер по влезанию людям в души. Находишь самые уязвимые места и мягко, аккуратно давишь. Он подошел ближе. Еще ближе. Теперь между ними было меньше метра. Хонджун чувствовал жар его тела, слышал его дыхание — ровное, но какое-то… голодное. — Знаешь, что самое смешное? — Уён наклонил голову, рассматривая его, как экспонат в музее. — Я почти поверил в твою искренность. В тот первый раз, когда ты сидел здесь, в этой гостиной, такой испуганный, такой дрожащий. Я подумал: «Черт, ну и дурак же я. Испортил жизнь мальчишке». Чуть не извинился, представляешь? Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Хонджун на миг растерялся. — А потом я увидел, как ты смотришь на мать. Как ты улыбаешься ей своей робкой, застенчивой улыбкой. И как она на это ведется. И я понял. Ты не жертва. Ты манипулятор. Ты просчитал всё с самого начала. И теперь ты здесь. В моем доме. Спишь в моей постели? — он кивнул в сторону восточного крыла. — Ну, почти. Ешь мою еду. Дышишь моим воздухом. Каждое слово било наотмашь. Хонджун сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли. Боль помогала не расплакаться. Не упасть. — Это не так, — выдавил он, и голос его прозвучал тихо, но тверже, чем он ожидал. — Я ничего не планировал. Я не просил сюда ехать. Меня привезли силой. — Силой? — Уён расхохотался. Коротко, зло. — Тебя? Силой? Ты просто ждал удобного момента, чтобы влезть к нам в дом. И дождался. Мамочка примчалась спасать своего ненаглядного омежку. Браво. Талант. Он сделал еще шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Хонджун чувствовал запах виски, смешанный с его естественным, дурманящим ароматом альфы, от которого кружилась голова и подкашивались колени. Он вжался спиной в стену, но стены не было — он стоял посреди коридора, и отступать было некуда. — Но запомни, омега, — прошептал Уён, наклоняясь к самому его уху. Его горячее дыхание обожгло кожу, заставив вздрогнуть всем телом. — Это сработало с ней. Потому что она женщина. И потому что она хочет верить в сказку. Но это никогда, слышишь, никогда не сработает со мной. Я вижу тебя насквозь. И то, что я вижу, вызывает у меня лишь отвращение. Он отстранился, но не ушел. Вместо этого его рука, та, что не держала бокал, вдруг поднялась и коснулась его щеки. Не грубо. Почти невесомо. Он резко отдёрнул руку, будто обжегся, сделал шаг назад, допил виски одним глотком и, не глядя на Хонджуна, бросил пустой бокал в ближайшее кресло. — Проваливай в свою комнату. И чтобы я тебя больше не видел. Тень. Помни. Он развернулся и ушел, растворившись в темноте коридора. А Хонджун остался стоять, прижимая ладонь к тому месту на щеке, которого только что касались пальцы Уёна. Кожа горела. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая мысли. В ушах звенело от смеси страха, унижения и того странного, запретного, пугающего чувства, которое вызвало это мимолетное прикосновение. Он заставил себя идти. Добрел до своей комнаты, закрыл дверь, задвинул засов (бесполезный, конечно, но дающий иллюзию безопасности) и рухнул на огромную кровать. Он лежал в темноте, глядя в потолок, который терялся где-то в вышине. Его рука сама собой опустилась на живот, на то место, где уже начинала проступать едва заметная, но для него такая очевидная выпуклость. — Что же нам делать, малыш? — прошептал он в пустоту. — Как нам здесь выжить? Внизу, в саду, тихо журчал фонтан. Где-то далеко ухнула сова. А в груди, там, где еще недавно жила только ледяная пустота, теперь пульсировало что-то горячее, живое, опасное. Это был страх. Но к нему примешивалось что-то еще. Что-то, чему он не смел дать имя. За окном занимался рассвет. Новый день в золотой клетке начинался. И Хонджун знал: главные битвы еще впереди. Но он также знал, что не один. В животе, глубоко внутри, едва ощутимо, но настойчиво, пульсировала новая жизнь. Ради нее стоило держаться. Ради нее стоило терпеть эту ледяную ненависть. И ради нее, возможно, стоило рискнуть и поверить в то, что даже в этой клетке может распуститься цветок. Тихий. Хрупкий. Но настоящий. А где-то в другом конце дома, в своей комнате, Уён стоял у окна и смотрел на тот же самый рассвет. Он сжимал подоконник с такой силой, что костяшки пальцев побелели. В его голове билась одна и та же мысль, от которой не спасал даже виски: Почему, черт возьми, он так пахнет? Ответа не было. Был только туман, окутывающий будущее. Облачный, зыбкий, непредсказуемый. И в этом тумане брезжил свет — или то был отсвет пожара, который только начинал разгораться?