Ритуал при свете луны

Жара стояла невыносимая, даже ночью. Воздух в спальне был густым, словно сироп. Никита ворочался на простынях, которые мгновенно становились влажными. Его грудь горела — тяжелая, переполненная, чувствительная до боли. Молоко прибывало раньше срока, подчиняясь своему таинственному гормональному расписанию. Он попытался сцедить немного вручную, но быстро прекратил это — было слишком больно и тяжело. ‎Ваня проснулся от его беспокойных движений. Не от слов — Никита молчал. От звука его дыхания, от запаха молока, смешанного с потом и беспомощностью. ‎ ‎— Больно? — голос Вани был хриплым от сна. ‎— Грудь переполнена ужасно, — выдохнул Никита, сжимая зубы. — Не могу. ‎ ‎Ваня сел. В свете луны, пробивавшемся сквозь жалюзи, его лицо было серьезным, собранным. Он не сказал «нужно сцедить» или ещё что-либо. Он просто мягко, но твердо перевернул Никиту на спину. ‎ ‎— Дай мне, — сказал он. И в его голосе не было вопроса. ‎ ‎Ваня приник к груди. Сначала просто прижался горячей щекой к переполненной, твердой железе, слушая, как под кожей бурлит жидкость. Потом губы нашли напряженный сосок и Ваня вобрал его в рот. ‎ Никита аж вскрикнул. Это не было лаской. Это было освобождением. Сильный, ритмичный вакуум, который создавали губы и язык Вани, вытягивал из него боль, напряжение, огонь. Первые струйки были густыми. Ваня не отпрянул. Он проглотил, не моргнув, его горло работало ровными глотками. ‎ ‎Звук был самым непристойным и самым невинно-нежным одновременно — тихое, влажное чмоканье, прерываемое сдавленными стонами Никиты. Боль сменялась странным, глубоким облегчением, которое отзывалось не только в груди, но и в самом тазу, в матке, вызывая слабые, ритмичные сокращения. ‎ ‎— Другую, — прошептал Ваня, переключаясь, не прерывая процесса. Его рука легла на освобожденную грудь, пальцы осторожно разминали остаточные уплотнения. ‎ ‎Он пил не из голода. Он пил, как бы совершая ритуал. Его глаза в полумраке были прищурены, сосредоточенны. Он забирал то, что причиняло боль его омеге. Каждый глоток был актом служения. И каждый глоток разжигал в его низу живота медленный, тягучий огонь. ‎ ‎Никита лежал, раскинувшись, его руки бессильно упали на простыни. Он чувствовал, как тяжесть уходит, сменяясь легкой, почти эйфорической пустотой. А еще он чувствовал через тонкую ткань боксеров твердую, мощную эрекцию Вани, упирающуюся ему в бедро. ‎ ‎Когда вторая грудь смягчилась, Ваня оторвался. Его губы и подбородок блестели от молока в лунном свете. Он посмотрел на Никиту, и в его взгляде была уже не только забота. Была благодарность. ‎ ‎— Ты сладкий, — прошептал Ваня, наклоняясь и слизывая молочную каплю с соска Никиты, уже мягкого и податливого. ‎ ‎Его рука, мокрая от его же собственного пота, скользнула вниз, между ног Никиты, которые уже сами собой раздвинулись. Все тело омеги было одной сплошной эрогенной зоной, и прикосновение к влажным складкам заставило его выгнуться. ‎ ‎— Ваня… пожалуйста… ‎ ‎— Что? — Ваня придвинулся, его твердый член теперь упирался прямо в промежность. ‎ ‎— Войди. Просто войди. Мне нужно чувствовать тебя внутри... ‎ ‎Это не была похотливая просьба. Это была мольба о заполнении, о завершении ритуала. ‎ ‎Ваня вошел одним плавным, но неумолимым движением. Не было сопротивления — только жаркая, влажная плоть, принявшая его с облегченным стоном. Он не двигался сразу. Он опустился на локти, прижимаясь к Никите всем телом, и снова взял в рот его сосок, теперь мягкий и нежный. И начал медленно, лениво двигать бедрами. ‎ ‎Это была не страсть. Это была симметрия. Он забирал молоко, давая взамен часть себя. Каждый неглубокий, размеренный толчок соответствовал глотку. Никита обвил его руками и ногами, чувствуя, как что-то внутри затягивается, успокаивается, приходит в равновесие. ‎ ‎Оргазм настиг их почти одновременно — тихий, глубокий, больше похожий на мощный выдох, на завершение некоего цикла. Ваня излился в него, и Никита почувствовал, как это тепло смешивается с внутренним теплом его собственного облегченного тела. ‎ ‎Ваня не вышел. Он остался внутри, тяжелый и насыщенный, его губы все так же обхватывали сосок, но теперь просто держали, без движения. Его дыхание выровнялось. Он начинал засыпать, выглядя при этом как дракон, охраняющий только что обретенное сокровище — не молоко, а покой своего омеги. ‎ ‎А Никита лежал, глядя в потолок, чувствуя, как последние спазмы утихают, сменяясь невесомой, сладкой пустотой. Его грудь больше не болела и тело больше не горело. Оно было обслужено, утолено, запечатано. И он заснул под мерный звук дыхания Вани и под сладковато-молочный запах, навсегда впитанный кожей и простынями. ‎