Кровавый паладин Асгардии

      Приют Святой Мереи был единственным для меня домом. Местом, куда я могла вернуться, но возвращаться не хотелось. Холод камня давил на сердце, а равнодушие сестер-настоятельниц проникало прямо в душу, как ржавчина. А чего еще ожидать? Мы здесь никому не нужны, и это надо было принять как факт, иначе можно было сойти с ума. Я попала в приют, когда мне было всего три года. Я не помню своих родителей, воспоминаний о них не осталось – да и как они могли остаться? Я не знаю, что такое смех, радость или даже простая грусть. Улыбка для меня была чужда, мое лицо всегда оставалось непроницаемым. Мои глаза ничего не выражали, и я привыкла ничего не чувствовать, ибо жизнь в приюте научила, что эмоции – это слабость, которую нельзя себе позволять.       Мой дар пробудился в десять лет, во время страшной лихорадки. Дети умирали один за другим в приюте, их стоны наполняли коридоры, а запах болезни висел в воздухе. Я не испытывала страха, лишь странное, глухое желание остановить этот беспощадный танец смерти. Однажды, когда очередная девочка, моя соседка по койке, билась в агонии, я, повинуясь неведомому порыву, схватила ее за холодную руку. Ощущение было странным – тепло, пульсирующее в моей ладони, а затем – резкая боль, будто невидимые, раскаленные иглы вонзились мне под кожу. На мгновение я почувствовала обжигающий жар, словно кровь в моих венах закипела, грозя вырваться наружу. Девочка задышала ровнее, спазмы утихли, но меня охватила страшная слабость, вытягивающая все силы. Я рухнула на пол, а на моем запястье проступил тонкий, но отчетливый алый узор, напоминающий переплетение вен. Я упала в беспамятство.       Когда я очнулась, лихорадка утихла, а узор на моей коже стал частью меня. С тех пор, когда кто-то из детей получал рану, я чувствовала зов, тянущий меня к боли. Если я касалась крови, своей или чужой, в ней пробуждалась сила – способность к нечеловеческому исцелению, к усилению собственных мышц, к ощущению боли, как собственной, так и чужой. В самые острые моменты мои глаза вспыхивали алым огнем, а руки горели жаром, способным обжечь. Но каждый такой акт сопровождался невыносимой жаждой, иссушающей меня изнутри, и усиливал мою врожденную мрачность, забирая последние крохи надежды, которые, возможно, когда-то и были.       В тринадцать лет за мной пришли. Высокие, закутанные в темные плащи фигуры с гербом, который я никогда раньше не видела – алая капля на черном поле. Они были Кровавыми Паладинами, древним орденом, чье существование держалось в тайне. Их миссия – защищать Империю Асгардию от угроз, которые не могли остановить обычные воины. Они чувствовали зов крови, как и я, но они умели с ним обращаться. Или, по крайней мере, так они утверждали.