Человек Неба.

Пандора была уникальным местом. Сложно было представить что-то подобное, если никогда не видел в живую, и даже картинки не помогали сопоставить все с реальностью в голове до конца. Вадим оглядывает свое временное спальное место и усмехается под нос тому, что даже оно настолько крепко сплетено с деревьями вокруг, что еще чуть-чуть и он сам покроется листвой. Раньше казалось, что деревья, цветочки и травки далеко от его понимания. Ему чисто логически бы в теплые пески пустыни, что-нибудь горячее, золотистое и пепелящее, если долго смотреть. Он не привык к постоянному дождю, может быть к духоте, но не к всеядным тварям, которые одинаково плотоядно смотрят что на тебя, что на какой-нибудь куст. Однако, в новом теле стоило привыкать, это старое было закаленным, загорелым, с волосами стоящими торчком, когда сейчас еще чуть-чуть и можно было бы заплетать косы. — Ничего не рви, — Алтан разговаривает с едва слышным акцентом, видно, что не использовал язык давно или, в принципе, мало. Для его понимания не нужно вслушиваться, пытаться различить на каком-то молекулярном уровне пожелал ли он тебе смерти или так своеобразно поприветствовал. Не все на’ви свободно выражали свои мысли, как и не все хотели или пытались, как Вадим понял еще по прибытии. Их аборигенов-наоборот всего-то четверо, но, видимо, и того хватает, чтобы на’ви оглядывали со всех сторон и косились на каждый звук и шорох, стоит им появиться в одном пространстве. Сами по себе местные были не опасными, не пытались напасть или прибить во сне, занимались своими делами, просто глазели, потому что никогда в своей жизни с таким не встречались. Но и приветливостью от них тоже не пахло, было просто что-то такое в воздухе, словно они тоже понимали, что отряд тут временно и вскоре придется кочевать. Кто-то верил, что, если богиня сделала их себе подобным, значит у того есть более высокая ценность. Их приняли, защитили и переродили для какой-то цели. Вадим склонялся, что они просто оказались не в том месте, не в то время. Что когда на противоположной стороне в один из корней ударил экскаватор, а в другом их воздушный кораблик сбили, что-то замкнуло и получилось как получилось. Поэтому Олег строго наказал не снимать горловой микрофон и по возможности наушник, если они расходились, но даже ему стоило знать лучше, потому что Алтан упрямо тянет руку и хмурится, когда Вадим мельтешит. Наушник был единственным методом переговоров, если вдруг что-то случится. С ним не очень удобно спалось, он подвисал и шипел в неудобные моменты, но выбирать не приходилось. Чисто теоретически, они были недалеко от друг друга, чтобы не услышать крик или вой, но умирать второй раз по собственной глупости не прельщало. Им пришлось оставить базу около подножья лесного клана Разумовского пару дней назад и, видимо, глубинные лесные на’ви были намного строже, потому что даже долгие объяснения Юмжит, сестре Алтана и по совместительству главе клана, не помогли, чтобы им разрешили переместить большую часть оборудования вместе с приезжими. В итоге, договорились только на том, что им выделят небольшой кусочек в лесу, куда можно было бы сгрести оставшуюся проверенную технику, только пользоваться ей было пока под запретом. Вообще-то, где-то глубоко в душе, Вадим их даже понимал. Кто хотел бы пускать к себе в дом полу-людей полу-животных, еще и тех за кем теперь охотятся. Их корабль каким-то образом потерпел крушение в чаще Пандоры вместе с перевозимыми телами аватаров где-то месяца два назад, а местный божок решил, что этого достаточно, чтобы, пока все были в отключке и медленно умирали, поменять их телами. Их аватары только подготавливались, они не были тестированы, как к ним и не было внедрено их личное ДНК, поблизости не было ни капсулы, ни умных ученых, чтобы контролировать процесс, но, оказалось, это мало кого волнует. В сознание Вадим пришел уже в виде двухметрового сине-красного аватара с мертвым телом под боком. Олег повторил его судьбу, а Джессике и Лере повезло чуть меньше, их аватары являлись водными, поэтому чуть не высушились до нитки, пока те не добежали до ближайшего водоема. Сложное построение самих тел, пропавшие важные научные единицы, выращенные в пробирке, и мертвые тела лучших военных отряда, сбежавших под шумок, привлеки слишком много внимания. Теперь их команда являлась просто влажной мечтой любого ученого, ведь если у таких тварей, как они, получилось, значит, быть может, у кого и похуже стать на’ви будет не проблема. А после этого открывается так и вовсе волшебный мир жизни, где твоя кожа регенерируется быстрее, чем человеческая, ты сильнее, выносливее и быстрее, еще и имеешь прямой контакт с животными. Это звучало как что-то невероятное, тем самым наводило на Дракона настоящий ужас. Стать будущим экспонатом, которого разберут по косточкам, рассмотрят под микроскопом, да еще и проведут эксперименты, чтобы понять как точно всё работало, звучало ужасно. После недолгих обсуждений было принято бежать к тем, кого они знали еще людьми, а то есть клану Сергея, который кое-как, но с учеными продолжал контактировать. Объяснять и доказывать им все хоть и пришлось долго, но они нашли подход и убежище, а это оставалось главным до поры до времени. — Золотейшество, ну я же не глупый, — Вадим ухмыляется, оглаживая лепестки какого-то фиолетового цветочка, прежде чем все-таки стянуть с себя микрофон и вложить в чужие руки. Олег может и подождать, а потерять доверие его «наблюдателя» было бы как минимум обидно. — Ребенок, — фыркает Алтан прежде чем спрятать электронику у себя в сумке. Про надежность Вадим даже думать не хотел: травка-муравка и солома вряд ли были хорошей защитой для техники высокого уровня, но спорить себе дороже. Лучше так, чем ларингофон отправился бы в свободный полет. — Вообще-то я старше, — ухмыляется Вадим, но закатывает глаза, когда Алтан прячет сумку в ветвях деревьев. — Не волнуйся, спать я буду только крепко прижавшись к тебе. Всеми конечностями сразу. Для себя Дракон уже понял, что, если Сережа, который видел ученых и военных чуть чаще, был немного снисходительней в сторону всей аппаратуры, то Алтан это совсем другой уровень. Он был чуть ли не первым наездником Икрана в ее уничтожении. Посещение человеческой школы для на’ви оставило на них обоих неизгладимый след. Мать Алтана, которая помогала Бану в момент нападения военных укрыть детей, не выжила, отчего тот после сторонился людей неба и их технологий как огня. Когда же Разумовский наоборот решил обуздать эту стихию и использовать ее в своих целях, что правда привело к огромной засаде на его же родной клан и заставило их всех бежать и просить укрытия у Дагбаевых. Спланировано все было хоть хлипко, но эффективно. Вадим и сам не сразу додумался, что во все пробирки и бывшие системы установили чипы, по которым легко отслеживать, где они. Поэтому нападение ранним утром было не то что непредсказуемым, оно просто разбило и их и бедный народец, у которого они решили укрыться. — Не лягу с тобой. — А вдруг я, если не рядом с тобой, то убегу? — подтрунивает Дракон, когда Алтан резко оборачивается и бьет его косами по лицу. — Сам слышал, я не хотел, — шипит Дагбаев младший в свою защиту, но в голосе настоящей злости нет, скорее бесконечное раздражение. Ему от сестры видимо тоже попало, просто не при всех. Но, учитывая, что их особо не расселили, еще и разрешили оставить человеческую одежду, все было не так уж и погано. — Да слышал, слышал. У Вадима до сих пор в ушах звенело, как Юмжит, не скрывая, бранила их всех на чем свет стоит. Кажется, Сережа даже язык прикусил, чтобы не сказать ничего лишнего в порыве чувств, а Алтан только и делал, что ходил позади и заставлял их головы опускать, чтоб хотя бы внешне выглядели раскаивающимися. Он подоспел почти вовремя, видимо заподозрил что-то неладное, когда зашелестели леса, а может и вообще это ему местные березки нашептали, но словил их Дагбаев на пол пути, помогая долететь без дополнительных потерь. Даже пустил Леру и Вадима на своего Икрана. Хоть тваринке с виду было тяжело, та не ослушалась, как велели летела средь парящих гор и уворачивалась от пуль. В конце концов, они тоже были не без всего. С луком и метательными ножами, выструганными из толстой коры деревьев, Алтан обращался умело, целился метко и раз за разом доказывал, что и Икран под ним в боях участвовал, поэтому с неожиданной маневренностью справлялся. — Вы разрушаете все на своем пути. — Я стараюсь быть очень осторожным, тем более с тобой, — Вадим щурится лукаво, но стоит Алтану обернуться, чтобы проверить, делает серьезное лицо. Эти кошки любую неосторожную шутку посчитают за правду. — Лгун. Остаться разрешили им всем только под особым присмотром. Олега оставили у Сергея, все-таки тот все еще являлся коренным, в глазах Юмы правда предателем, но все же своим. Алтана приставили к Вадиму, раз карты в рукаве, что ему еще раз замуж выходить не было, а Вадим вроде как предстал новоиспеченным любовником. Леру под присмотром Юмжит, потому что та была ученой, а значит что-то да знала, а Джессику, как неприкаянную душу, отдали какой-то местной охотнице. — Золотейшество, я же ничего не сделал, чего злишься, — Вадим подходит со спины, осторожно свисающие косички заправляет за острые ушки с красными кисточками. — Вы привели войну. — Не специально, это ваше деревце, — Вадим заглядывается на то, как переливается чужая кожа на шее, не сразу ловит рассерженный настрой. Все-таки окрас у Алтана был интересным. Сам по себе он был как обычный лесной на’ви темного синего цвета с россыпью звезд на лице и плечах, а вот длинные пальцы рук и кончики ушей обвивались красноватой линией, словно кто-то неудачно разлил на него яркой краски. Выделялась и золотая татуировка клана на ногах, красивыми узорами опоясывала от самых кончиков вверх до бедер. Вадим водил по ней и пальцем, и языком, знал, что кожа чуть горячее в тех местах. Алтан позволяет поцелуями покрыть шею, затем щеку, Вадим медленно доходит до губ и растягивает удовольствие, когда ему отвечают. Целоваться с Дагбаевым было приятно, тот то ли из собственного внутреннего жара, то ли потому что никогда такому не придавался, всегда целовался с чувством, с расстановкой. Покусывал губы, руками обнимал за щеки, вплетая кончики пальцев в волосы, и забывал, что надо дышать. Он захлебывался чужими нежностями и отдавал себя точно также как и бился — ярко. — Человек неба, — бросает Дагбаев, сразу как только отстраняется, и Вадим понятливо хмыкает. Суть и правда не исправишь, но Алтана это не волновало, когда он выхаживал его, когда только вертолет разбился. Сережа за ним и его травами тогда летал чуть ли не день в день, как рассказывал Олег, да и тот согласился помочь только по детской дружбе. Когда-то кланы находились ближе, то ли потом произошло великое переселение, то ли просто разъехались, но виделись они с Дагбаевым реже, хоть и старались поддерживать контакт, как рассказывал Разумовский. — Можно сказать, что уже и нет, — Вадим коротко целует чужое плечо и щурится, когда по щеке вновь прилетают косы. Вертлявый какой. — Человек, — Алтан поднимает чужую руку, синюю, но с пятью пальцами и чуть ли не в лицо ее Дракону пихает, — неба. — Так чего ж ты со мной породнился, а? — Вадим голову едва наклоняет и, совсем не стесняясь, ловит одну из особо длинных косичек за спиной Дагбаева. Они у него все красиво были украшены бусинками и перьями, какие-то покрашены видимо в цвета клана, а другие заплетены чуть более сложно, чем те, что у лица. Он сам и не понял как это произошло, просто в какой-то момент застал золотце настолько злым и разбитым, что его хотят выдать за кого-то там без его согласия, что это первое что пришло в голову, чтобы этого не случилось. Вадим плохо читал сборник жизни на’ви, он медленно учил язык, выцепляя какие-то отдельные слова, хорошо управлялся с оружием, но не потому что учил, а просто понимал, как работает злость и примитивные луки. Животные и природные законы в ум приходили как-то интуитивно, по отличительным знакам или по тем, кто успевал на них нападать. Поэтому насколько интимным и сакральным является процесс «связи» он тоже знал только вдогонку ко всему остальному. Алтан сначала даже замер. Вадим до сих пор помнил тот ошарашенный взгляд, который потом породил почти что истерику с тонкой гранью убийства самого Дракона. Но после недолгих раздумий, видимо, взвешиваний «за» и «против», идею Алтан оценил. Оказалось, что выходить за выбранного сестрой и дедом плебея было намного хуже, чем за человека и врага. Забыл только упомянуть, что эта вся история на один раз и на всю жизнь, что теперь они связаны еще и перед богами. Хитрая змеюка. Хотя в случае Вадима жаловаться было действительно грех. Мало того, что его теперь принимали на’ви как родного, не нужно было лишний раз ни перед кем объясняться, а сумасшедший разум «человека неба» еще и уберег от того, чтобы сестрица Алтана пыталась их разлучить. Слишком опасно нападать на того, чьи знакомые и друзья жгут их леса, хоть Олег упорно и объяснялся от их лица, что подобную практику они не поддерживают, что поэтому и выкрали аватаров и сбежали. Однако, это все было на словах, в реальности вполне себе живые небесные твари выжигали чужие земли просто, потому что проснулись и им захотелось озолотиться. Если говорить совсем честно, золотко Вадиму сразу понравился. Еще когда во время помощи тот выученными движениями уверенно перестреливал всех, кто успевал на них нападать. Он был смышленым, быстро понимал что к чему и схватывал налету русский, на котором они говорили, практикуя забытый язык. Характер у него был взрывоопасным, не смотря на всё спокойствие, уважение, и баланс, что проповедовало местное божество, Алтан быстро заводился, громко ругался и не боялся отстаивать собственные границы, особенно, если это касалось уважения местных традиций. Вадим восхищался чужими прыткостью и сталью, хотя, по человеческим меркам, Дагбаев был моложе его лет на десять, если не больше. Однако, даже это не чувствовалось, когда они оставались наедине. Алтан объяснял ему все тонкости мира вокруг, удачливо забывал его происхождение, когда они были укрыты ветками-душ дерева предков. Дагбаев, как дикая кошка, совсем не стеснялся полосовать его спину, перед этим видимо так и вовсе проверив его на храбрость, когда напал с ножом. Вадиму не долго потребовалось, чтобы уложить сумасшествие на лопатки, сжав обе руки над чужой головой, а когда непонимание прошло и он разглядел во взгляде напротив полыхающий интерес напополам с зарождающейся похотью, было уже как-то и не до драк. На’ви напоминали ему в какой-то мере животных, была у них и кошачья грация, и вспышки агрессии без каких на то либо причин. Они принюхивались и прислушивались к шорохам, не боялись ни грязи, ни воды, ни других сомнительных жидкостей. В его глазах голубокожие человечки были вполне себе сравнимы с хищными пантерами с острыми зубками, которые, как оказалось, очень приятно ощущаются на шее и груди. — Вот и все, — Вадим хмыкает, когда Алтан так и не находит, чего можно было бы еще ответить, или не знает, как перевести, но этого хватает, чтобы потянуть того за руку в свой гамак. Из такого, конечно, вывалиться на раз-два, Дракон не будет удивлен, если на утро они проснутся где-то в траве и с отбитыми боками, но пока золотейшество укладывается рядом, прижимаясь крепче то ли от страха, то ли от усталости, Вадима это честно мало волнует. Он заворачивает края вовнутрь, про себя радуясь, что все-таки умещаются, а листочки на этих деревьях чуть лучше человеческих, поэтому тянутся чуть ли не как резина. Алтан в этот раз выуживает уже его куру, в темноте разглядывая переливающийся набор нервов, каким-то образом уплетенный в косичку. Кажется, Бану как-то упоминала, что, если с этим долго играться, можно остаться слепым, но Вадим честно надеялся, что искать второго такого отбитого Алтану будет среди своих сложно. Народец был несговорчивый, не поддавался на провокации и очень глубоко следовал всем правилам, Дагбаеву среди них, по скромному мнению Вадима, было искать некого. — Они прийдут за вами сюда, — жалуется Алтан почти шепотом, словно кто-то среди этих веток вокруг уже прячется и просто ждет удобного момента, чтобы напасть. Он бы и не ошибся, но чуйка Дракона все-таки подсказывает, что это просто ветер. — И мы их прогоним, — успокаивает его Вадим, но Алтан лишь отрицательно мотает головой. — Клан Кутх уже уничтожили, их дом, их лес, их дерево, они все сожгли. Они всех убили. — Мы не знали, как с ними бороться, не знали, что они нас нашли и что делать. Сейчас мы умнее, этого не случится, — Вадим ловит чужую кисточку и радуется, что Алтан даже не вздрагивает, а значит доверяет. Он переплетает их и видит, как чужие зрачки затапливают радужки, покрывая собой разлитое в них золото. Вадим чувствует, как его голову затапливает страх, медленно он пробирается в каждую косточку его тела. Страх за семью, за людей, за деревья, даже за противных ночных белок, которые чуть не разорвали их на части. Алтан чувствовал себя ответственным за каждый цветок и каждый вздох животного поблизости. Такой любви ко всему живому Вадим даже поражается, особенно, зная, что внешне тот ничего не показывает. Ему понять народ, для которого лес — самое главное в жизни удовольствие, сложно. Он плохо чувствовал природу, ориентировался скорее на то, что знал из прошлой жизни, поэтому перестройка была не такой легкой как у Олега. Тот словно губка впитывал всю информацию, что мог развидеть, ему тело на’ви было как вторая кожа, а не тем, что он в нем застрял. Деревце намекало, что со временем будет лучше, он привыкнет и сам прирастет к грунту. Вадим скорее верил, чем наоборот. Все-таки, если правда у этого всего был какой-то план, он всего лишь пешка. — Человек неба, — ругает Алтан, когда помимо своих эмоций чувствует, как в голове расцветают чужие: неопределенность, смирение, даже немного злости. Но получает на это только короткий поцелуй в лоб. Вадим собственную панику умеет хорошо контролировать, он смирится, свыкнется и с незнакомой едой, и с Икранами, наверняка, даже поймет о чем этот путь на’ви и что из себя представляет. Ему только надо было понять ради чего или кого так страдать, и с этим он уже вполне себе разобрался. Может быть у них с Алтаном не любовь с первого взгляда, а скорее похоть, может быть он не нашел его умирающим в удушающих лианах и обломках, как это получилось у Сережи с Олегом, но теперь Вадим чужую дикую голову отпускать не собирается. Просто вместо сундука золота у него появились вполне себе хорошие золотые глазки да ножки и это его вполне себе устраивает. — Я защищу тебя, будь я в этой форме или другой, спи.