children of the yellow sun

1939 Однажды Стив застал Баки, разглядывавшего своё отражение в отполированной серебряной поверхности отцовских карманных часов. Что это было, сумерки или рассвет — Стив был слишком болен, чтобы отличить. Свет за окном был мутным, жёлтым от уличных фонарей, не способных разогнать ночь, а лишь превращавших её в грязную полутьму. Сам Стив чувствовал себя будто глубоко под водой: лёгкие с трудом наполнялись воздухом, а неумолимое давление распирало его изнутри, давя на глазные яблоки. Он был болен, так болен — тело разрывало между жаром и холодом, но чувство недомогания было несомненным. Он то ли проснулся, то ли вовсе не спал какое-то время — возможно, плыл в сознании и выплывал из него. Сказать было невозможно. Единственное, что помнил Стив, — это серьёзное, сосредоточенное выражение на лице Баки, пока тот изучал каждый дюйм своей кожи. «Самоуверенно», — фыркнул Стив почти неслышно. Баки вздрогнул так резко, что даже кровать Стива качнулась. «У некоторых из нас с утра работа», — сказал Баки. Даже в своём болезненном состоянии Стив уловил напряжение в этой шутке. «Иди сюда», — сказал Стив. Он попытался поднять руку, чтобы потянуть Баки, но не смог — она безвольно повисла, как мёртвая рыба. Этого было достаточно, чтобы Баки, обеспокоенный, склонился над ним. «Что… Принести тебе чего-нибудь?..» «Тш-ш-ш», — сказал Стив. Баки замолчал. Стив всмотрелся в его знакомое лицо. Баки выглядел измотанным: под глазами лежали тёмные фиолетовые тени. Его кожа приобрела оттенок увядшей травы, привычный золотистый румянец сменился болезненной желтизной. Глаза были красными от слёз, в которых он никогда не признался бы. Стиву хотелось думать, что Баки выглядит хуже его самого, но он знал, что это, наверное, не так. В этом лице не было ничего нового. Ни расползающегося пятна, ни полосы металлического блеска. Ни намёка на знак, который иногда медленно проявляется во время болезни. Просто любимое, измученное лицо. «Хм», — сказал Стив. «Это что…» Тот небольшой цвет, что ещё оставался в щеках Баки, мгновенно сбежал, уступив место мертвенной бледности. Он заметно пошатнулся, губы приоткрылись — но звука не последовало. Стив собрал всю свою упрямую силу, поднял руку и провёл костяшками пальцев по его скуле. Сделал вид, будто собирается ударить — крошечный, едва ощутимый тычок-поцелуй. «Не-а, — наконец выдохнул он. — Никакого знака. Просто грязь». Глаза Баки расширились, затем сузились — и неожиданно наполнились слезами. «Господи, Стив, — сказал он. — Ты идиот. Должно быть, тебе уже лучше». Он смахнул влагу, глядя куда-то вдаль. «Значит, не сегодня», — наконец произнёс Баки. «Надеюсь», — сказал Стив и снова погрузился в сон. --- 1943 «Ты видел лицо Сьюзен Лейдекер?» — спросил Стив, входя в квартиру. Он положил ключи на маленький столик у двери и направился на кухню за стаканом воды. — «Питер, должно быть, получил своё письмо». Над её глазами лежала серебряная полоса — от виска до ямочки на щеке. Она имела блеск свежей, ещё не зажившей раны. Стив встретил её, когда она возвращалась из педагогического колледжа — она сжимала сумку так, будто готова была ударить следующего, кто спросит о её муже. Стив обошёл её по широкой дуге, но он заметил. Заметили, наверное, все. Баки ничего не ответил. «Бак?» — позвал Стив со стаканом в руке. Он обернулся. Баки сидел за кухонным столом. Перед ним лежали бумаги. Он смотрел на них, но взгляд его был пустым и отстранённым. Стив резко повернулся к зеркалу в прихожей — там был только он сам. Его лицо. Красноватая от ветра и бледная кожа, единственное золото — волосы на голове. Он глубоко вдохнул, выдохнул и подошёл к столу. Поставил свой стакан перед Баки. «Ты вернёшься домой», — твёрдо сказал Стив, пододвигая стул. Он сел так близко, что их колени соприкоснулись. Ему хотелось указать, что у него самого нет знака, но Баки, конечно, и сам это видел. Да и это пока ещё ни о чём не говорило. Баки покачал головой. Желудок Стива сжался в тугой узел, но он проигнорировал это. «Ты вернёшься домой», — повторил Стив. Он вложил в свой голос всё убеждение, на которое был способен, чтобы скрыть дрожь, — он давно привык так делать. Он потянулся и накрыл своей рукой руку Баки — контраст между цветом их кожи делал ладонь Баки более золотистой, чем обычно, и от этого сердце Стива забилось чаще. Баки вывернул свою руку и прижал её к своей щеке, прикрыв ладонью. Это была та открытая нежность, которой они обычно избегали за пределами спальни, и даже сейчас, при всех обстоятельствах, она вызвала у Стива лёгкую, трепетную дрожь. «Это хорошая война, — сказал Стив. — Ты поможешь её выиграть. Я помогу. Ты сможешь всё изменить по-настоящему». «Знаю», — сказал Баки. Его голос был спокоен. Он наконец поднял глаза. «Я не боюсь». Он сказал это так, будто пытался убедить в этом самого себя. Стив понимающе кивнул. «Ты покажешь этим нацистам», — сказал Стив. Возможно, в его голосе прозвучала натянутая, вымученная бодрость. Нижняя губа Баки дрогнула всего на мгновение, прежде чем сжаться. «Да, — сказал он. — И тогда я вернусь домой. Только не сдавай мою долю за квартиру». «Я пойду с тобой», — тут же заявил Стив. Это была ещё одна причина продолжать обивать пороги призывных пунктов. Рука Баки сжала его пальцы. «Да, — сказал он. — Конечно». Стив не смог сдержать недовольной гримасы и отвёл взгляд. Покровительственный оттенок в этом согласии был настолько очевиден, что он встал и вернулся к раковине, чтобы налить ещё воды. «Можно, мы не будем ссориться сегодня? — умоляюще сказал Баки. — Я по пути купил бутылку бурбона. Хочу напиться». Стив встретился с собственным взглядом в зеркале, но глаза его невольно скользнули вниз, по коже. Ничего. Это должно было быть хорошим знаком. Знаки души не были смертным приговором, но они проявлялись в тот момент, когда история любви обречена была стать трагедией. Они стали обычным делом для солдат и тех, кого они оставляли. Солдаты умирали или возвращались домой другими, отмеченными войной. Иногда что-то случалось с теми, кто ждал. Вся эта разлука давала скорби необъятный простор. Но кожа Стива была чиста. Некоторые не считали, что мужчины могут получать знаки от других мужчин, но Стив знал парней с ярким золотом на лицах, которое невозможно было спутать с серебром. Возможно, Стив и Баки не были родственными душами. Не все влюблённые были ими. Но, возможно, это также значило, что Баки вернётся, и у них будет счастливый конец. «Ладно», — наконец сказал Стив, оборачиваясь. Он улыбнулся Баки, чувствуя, как улыбка кривится на его лице. — «Я даже дам тебе выиграть в карты». «Неправда», — сказал Баки. Его улыбка была благодарной, когда он встал и достал из холодильника селёдочный салат, купленный, видимо, в гастрономе, и поставил его перед Стивом. Стив понял намёк, и они не говорили о войне до конца вечера. --- 1945 К тому времени, как они добрались до лагеря, никто из Коммандос не мог смотреть ему в лицо. Стив был слишком сосредоточен на том, чтобы взять Золу под стражу, завершить миссию, и долго ничего не замечал. Миссия была самым важным. Должна была быть причина, пусть маленькая и незначительная. Когда Зола был пойман, Стив не позволил никому из своих людей конвоировать его. Он собирался сделать это сам. Он лично тащил Золу больше двухсот миль — на грузовике и пешком, не проронив ни слова. Ученый пытался заговорить с ним; Стив игнорировал его. Когда Коммандос пытались заговорить с ним, он игнорировал и их — более мягко, но столь же неумолимо. Он отдавал необходимые приказы, замыкаясь в той защитной тишине, которая была нужна ему, чтобы пройти через это. Но даже когда они пытались предложить утешение, Стив замечал, как их взгляд ускользал, не в силах встретиться с его глазами до конца. Только потом, спустя дни, когда он встал под тёплую струю офицерского душа и увидел своё отражение в запотевшем зеркале, всё сложилось воедино. Когда он впервые увидел себя после сыворотки, испытал странное двоение в восприятии. Его лицо одновременно было абсолютно чужим и полностью знакомым. Как будто он наконец увидел в зеркале себя настоящего, вместо тщедушного тела, которое никогда не чувствовал своим — и всё же, он себя не узнавал. Он провёл как минимум час, проводя подушечками пальцев по новой, мощной линии челюсти, твёрдым мышцам на шее. Знакомился с тем, кем, как он теперь думал, должен был быть всегда. Он вспомнил тот момент сейчас. По его лицу было разбрызгано яркое, яростное, шокирующе чистое золото, покрывавшее кожу от лба до подбородка. Знак был настолько явным, что казалось, будто его забрызгали краской. Цвет был солнечно-жёлтым, насыщенным, кричащим. Его невозможно было принять за серебро, или родимое пятно, или что-либо иное. Это была душа Стива, израненная и ноющая от потери, выписанная на его коже. Всё было так, как и должно было быть. Это было странным, горьким утешением — смотреть на это. Они с Баки выросли вместе, влюбились, переплелись в одно целое, как два дерева, сросшиеся у корней. И теперь Баки не было. Золото было той странной, слишком нежной частью его самого, которая никогда не видела света, потому что тело Баки всегда прикрывало её собой. Как булочки, выпеченные вплотную, — места соприкосновения оставались бледными. Их разорвали на части, и Стив знал: до конца своих дней, что бы ни случилось и кого бы он ни полюбил потом, он будет носить этот шрам. Он был почти рад, что все это видят, что никто не сможет этого отрицать. Впервые он понял, почему некоторые девчонки дома покупали серебряную пудру с блёстками слюды, чтобы подделывать знаки души. Он считал это нездоровым, и так оно и было — косметика не могла вернуть любимого домой или уберечь от смерти. И если исход уже предрешён и от тебя ничего не зависит, то, возможно, и правда легче, чтобы люди думали, будто твоя история любви — трагедия, чем чтобы они решили, что это вовсе не была любовь..