Ты - мой грех ( глава третья )

глава третья                                                   song in the " kitchen " Я проснулась от боли в глазах. Я ревела? Но из-за чего... Из-за Каина? Вскочила с кровати, подошла к зеркалу. Отражение подтвердило догадку: красные, заплаканные глаза, соль на губах. Я вскрикнула от ужаса. Что же я делаю? Что со мной происходит? Мне Дэн то никогда не снился. А Каин приснился. Снился так ярко, так мучительно реально, что щемит в груди до сих пор. Кто же он такой? Тень из прошлой жизни, бессознательная тоска или... послание? А главное — что я к нему чувствую? (Начинаю перебирать чувства в уме, как чётки). Любовь? Нет, ему до этого далеко, — усмехнулась я горько, вытирая щёку. Это не любовь. Любовь — это тепло и свет. А это... это ледяной ожог. Это падение в бездну, где нет ни дна, ни воздуха. Это страх, смешанный с непреодолимым влечением. Жажда разгадать его, даже если это меня уничтожит.             А что это тогда? Наваждение. Одержимость. Болезнь. В любом случае, это должно прекратиться. Сейчас же. Нужно упросить маму, чтобы та привезла Дэна. Да, это то, что мне и вправду нужно. Дэн — это солнце в пасмурный день, это твёрдая земля под ногами, это простые и честные слова. С ним я буду в безопасности. С ним эти кошмары и слёзы уйдут. Он меня спасёт. И всё же, пока я набираю номер мамы, палец непроизвольно тянется к виску, где, как эхо, звучит его низкий голос из сна — голос Каина. И я замираю, понимая, что зову Дэна не потому, что хочу его, а потому, что бегу от другого. И от самой себя. Я сбросила номер мамы и просто легла обратно спать, дожидаясь утра, чтобы лично сказать маме о просьбе. Сон не шёл, я ворочалась, чувствуя, как по щеке снова скатывается предательская слеза. Я стерла её, как улику.                        A Piece of You Nathaniel Constantin Утром я встала, умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица следы ночных слёз и тяжести. Приняла душ — почти обжигающе горячий, чтобы отогнать внутренний холод. Потом, глядя в шкаф, надела свой самый дерзкий черный бикини. Затем — простой черный топ без лямок из тонкого трикотажа, который лишь скользил по фигуре, ни к чему не прилегая. Поверх — короткие джинсовые шорты, которые едва-едва прикрывали зад, оставляя обнаженными бёдра. Я не узнавала себя в зеркале. Это была не я. Это был вызов. Но кому? Себе? Или ему? Спустилась вниз, на кухню. Запах кофе и яичницы. «Дорогая, ты уже проснулась?» — сказал Джеймс, мой отчим, не отрываясь от газеты. — «Присаживайся рядом с братом». Я с отвращением посмотрела мельком на Каина. Он сидел, отстранённый, погруженный в свой телефон. Он же не был заинтересован. Молча села напротив него, взяла тарелку и начала есть яичницу, механически запивая её чаем. Тишина на кухне была громкой и неловкой. Зашла мама, сияющая и свежая. «Доброе утро!» — сказала она нараспев. «Доброе утро, мам», — улыбнувшись через силу, сказала я. Но мать все же договорила, подойдя к Джеймсу: «Доброе утро, дорогой», — и поцеловала его в губы, легкий, привычный утренний поцелуй. Краем глаза я увидела, как Каин лишь усмехнулся. Едва ли заметно. Скептически. Словно наблюдал за банальной сценой из глупой мыльной оперы. Я сжала вилку в руке так, что костяшки побелели, представляя, как втыкаю её своему ненаглядному «брату» в сонную артерию. Как тёплая, липкая кровь забрызгает белоснежную скатерть и лицо матери. Искусство в его чистом виде. Из мыслей меня вывела так и не сказанная просьба. Это был мой шанс. «Мам, а можно, ты сделаешь кое-что для меня?» «Да, дорогая, конечно», — мама повернулась ко мне, улыбаясь. «Ты сможешь привезти Дэна сюда? Здесь столько свободных комнат, мне кажется, одну можно будет выделить для него». Мамина улыбка стала менее уверенной. Она перевела взгляд на Джеймса, который наконец отложил газету. «А... милая, я подумаю, но скорее всего не получится... Ты же знаешь его мать. Она такая... тревожная. Она не согласится отпустить его так далеко и надолго. Прости». Моя улыбка медленно сползала с лица, как маска из воска, растекаясь в ничто. А к глазам поступили предательские, горячие слезы. Я опустила голову, чтобы никто не увидел. Прочистив горло, которое сжалось в тугой узел, я сказала хрипло: «Спасибо». Встала, толкнув стул, и вышла из кухни, не глядя ни на кого. Особенно на него. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он всё видел. И эта мысль была невыносимее любого отказа.                    Motion Picture Soundtrack Radiohead   Зайдя в комнату, я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, как будто могла таким образом отгородиться от всего дома, от этой давящей атмосферы, от его невыносимого присутствия. Телефон в руке казался единственным спасательным кругом. Нужно позвонить Дэну. Сейчас же. Рассказать ему всё. Про слёзы по ночам, про сны, в которых меня преследует тень чужого парня, про отчаяние, которое копится внутри, как ядовитая лужа. Про то, как я скучаю по его простой, честной улыбке, по его крепким, надёжным объятиям, в которых мир снова обретал чёткие края. Он поймёт. Он выслушает. Он скажет что-нибудь простое и правильное, и всё станет на свои места. Пальцы дрожали, когда я набирала номер. Поднесла трубку к уху. Сердце колотилось в такт длинным гудкам. Один. Два. Три. Вместо его голоса — холодный, бездушный голос автоответчика: «Абонент недоступен». «Не может быть», — прошептала я в пустоту комнаты. Набрала ещё раз, вглядываясь в экран, будто силой воли могла пробить эту преграду. «Абонент недоступен». Ещё раз. Тот же ледяной голос. Ещё и ещё. Я нажимала кнопку вызова снова и снова, пока подушечка пальца не заныла, а в глазах не поплыли круги от яркости экрана. «Абонент недоступен». «Недоступен». «Недоступен». Этот голос стал эхом в моей голове, насмешкой. Недоступен. Как и всё, что могло бы меня спасти. Как спокойствие. Как понимание. Как сама я из прошлой жизни. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и мягко упал на ковёр. Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Одиночество накрыло с головой, густое, липкое и абсолютное. Я осталась наедине со своими снами, со своей необъяснимой тоской по Каину и с оглушающей тишиной, в которой растворился голос Дэна. Стены комнаты, которые должны были быть моей крепостью, внезапно сомкнулись, став клеткой. А единственная дверь наружу — тот самый телефонный номер — оказалась наглухо заперта.                " в то же время на кухне "              How to Disappear into Strings Radiohead Каин стоял , доливая себе кофе. Через арку доносились приглушённые звуки: скрип двери наверху, потом — тишина, а сквозь неё едва уловимое прерывистое дыхание. Он знал, что она там. Слышал, как она пыталась звонить. Слышал крах в её голосе, когда она говорила с матерью. Его собственное лицо в отражении чёрной поверхности кофемашины было непроницаемым. Но внутри что-то ёкнуло — тупой, неприятный толчок где-то под рёбрами. Не жалость. Никогда не жалость. В этот момент вздохнула Роуз.Её лицо было озабоченным, взгляд метнулся наверх. «Бедная девочка — Опять пытается дозвониться до своего Дэна». Каин медленно поставил кружку. Звук фарфора о столешницу прозвучал чётко, почти как щелчок. «Дэн? — переспросил он, и его голос, всегда такой ровный, приобрёл лёгкую, почти металлическую окраску. — Кто это?» Он и так знал. Слышал это имя раньше, в обрывках её разговоров по телефону, когда она ещё пыталась сохранять бодрость. Но он хотел услышать это из её уст. Хотел увидеть, как она это произнесёт. «Это её парень, — мать сказала это с такой тёплой, умильной уверенностью, что Каина слегка передёрнуло. — Они очень сильно любят друг друга. Я понимаю, как ей сейчас тяжело вдали от него...» «Очень сильно любят». Фраза ударила в тишину кухни с нелепой, слащавой громкостью. Что они вообще знали о силе? О той всепоглощающей, тёмной силе, которая не имеет ничего общего с их милыми свиданиями и скучными звонками. Это была не любовь. Это была привычка. Безопасность. Скука. Внутри что-то холодное и острое развернулось. Не ревность. Он бы никогда не назвал это ревностью. Это было презрение. Презрение к их наивной «сильной любви», к её слабости, к тому, что она цепляется за эту соломинку. И вместе с этим — раздражённое, почти звериное ощущение помехи. Она уже была здесь. Она уже была под его крышей. Её слёзы, её тоска — всё это было неправильным. Чужим. Всё это промелькнуло за долю секунды. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Только взгляд стал чуть острее, чуть темнее, будто в глубине зрачков вспыхнул и тут же погас холодный огонёк. «Ясно, — произнёс он ровно, отводя взгляд от матери к своему кофе. Слово прозвучало как приговор. Как констатация досадного, но незначительного факта. — Ладно. Оставлю вас двоих». Он не стал дожидаться ответа. Развернулся и вышел из кухни. Его уход был не бегством, а тактическим отступлением. Он оставлял их в их мелодраме, с их «сильной любовью». Но в воздухе, который он оставил за собой, висело неразрешённое напряжение. И твёрдая, неоспоримая уверенность: игра только начинается. И Дэн, кто бы он ни был, уже проиграл, даже не зная, что был участником.                                     Лэйн                                           Wolves (Intro) Kanye West Пришло сообщение. Громкий, настойчивый сигнал разрезал тишину моей комнаты. Сердце рванулось вперёд, обгоняя мысль. Я почти упала с кровати, потянувшись к телефону на тумбочке. ДЭН. Имя вспыхнуло на экране. Сообщение от Дэна!!! Не вызов, нет. Только текст. Но это было всё. Это было всё, что мне сейчас было нужно. Палец дрогнул, прежде чем я нажала на уведомление. И вот оно: · Дэн: Привет, малыш. Только сейчас появилась связь. Я на этой проклятой рыбалке с отцом, тут в горах вообще ловит только в одной точке, как нарочно. Ты как? Как твой новый дом? Не скучай слишком сильно, а то я приеду и украду тебя обратно. Скучаю до чёртиков. Слезы, которые до этого были горькими и солёными, вдруг потеплели. Я прижала телефон к груди, закрыв глаза, и глупо, по-детски улыбнулась в пустоту. «Скучаю до чёртиков». Его фирменная фраза. Та самая, которую он шептал мне на ухо, провожая домой. Потом я снова уткнулась в экран, перечитывая строчки снова и снова, выискивая между буквами его улыбку, его тёплый взгляд. Мои пальцы побежали по клавиатуре, отвечая с лихорадочной скоростью, боясь, что связь снова исчезнет: · Я: Дэн! Ты живой! А я уже думала, ты в параллельное измерение провалился с этой рыбалкой. Дом… дом большой, странный. И очень тихий. Без тебя тут слишком тихо. И слишком много свободного места, чтобы скучать. Так что да, скучаю «до чёртиков» в квадрате. Приезжай и укради, пожалуйста. Это приказ. Я отправила сообщение и не выпускала телефон из рук, уставившись на экран в надежде увидеть заветное «читает…». Свернулась калачиком на подушке, прижимая аппарат к щеке, словно через холодное стекло и пластик могла ощутить его тепло. На секунду комната перестала быть чужой и давящей. Она просто была комнатой, в которой я жду ответа от любимого человека. И в этом ожидании был крошечный, хрупкий кусочек моего прежнего, нормального мира. Но даже в этой сладкой тревоге, где-то на задворках сознания, мелькнула мысль: а что, если кто-то за дверью слышал этот радостный звук уведомления? И видел, как луч света от экрана осветил моё внезапно ожившее лицо? Я инстинктивно натянула одеяло выше, словно могла спрятать этот лучик счастья от посторонних глаз. Оно было моим. Только моим и Дэна. Самой ценной валютой в этом новом, пугающем мире. ---                                      Nervous The Neighbourhood Нет. Чего это мне прятаться? Мое счастье — не контрабанда. Я вскочила с кровати, и в голове созрел новый, дерзкий план. Побегу и обрадую мать! Пусть увидит, что у меня всё хорошо, что я не таю тут обиду. Пусть все увидят. Я выскочила из комнаты, телефон, светящийся сообщением Дэна, зажала в руке, как трофей. Лестница на третий этаж, в спальню родителей, вилась винтом. Поднимаясь, я заметила брата. Он стоял внизу, в холле первого этажа, опершись о перила, и смотрел вверх. Но мне было на него плевать. Я даже не повернула голову, не одарила его взглядом, продолжая спешить по ступенькам. Но на полпути я почувствовала его взгляд. И не на спине, а... пониже. На бёдрах, которые обтягивали эти дурацкие короткие шорты. Жара стыда и ярости ударила в лицо, но я резко остановилась. Я повернулась на ступеньке, глядя на него сверху вниз. Он даже не отвёл глаз, его выражение было невозмутимым, изучающим. Вместо того чтобы смутиться или убежать, я почувствовала странный прилив власти. Ухмылка тронула мои губы. Сделав шаг вниз, чтобы лучше его видеть, я сказала с лёгкой, холодной насмешкой, отчетливо выговаривая каждое слово: «Что, нравится? Можешь сфоткать. На память». Я выдержала паузу, наблюдая, среагируют ли его холодные глаза. Не дожидаясь ответа, я развернулась. Но я больше не пошла к родителям. Весь мой порыв поделиться радостью испарился, отравленный этим молчаливым столкновением. Я медленно, с преувеличенным спокойствием, поднялась обратно к себе, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину до самого порога моей комнаты. А Каин так и остался внизу. Неподвижный, как статуя. Только сжатые кулаки в карманах выдавали какое-то внутреннее напряжение. Воздух в доме снова сгустился, но на этот раз я была не жертвой в этой тишине. Я была тем, кто бросил вызов. И телефон в моей руке, со словами Дэна, вдруг показался не просто утешением, а оружием. Пусть он видит. Пусть знает, что у меня есть своя жизнь, своя любовь, и его оценивающие взгляды мне до лампочки. Хотя, захлопнув дверь, я прислонилась к ней и выдохнула, осознавая, как бешено колотится сердце. Мой мир снова сузился до экрана телефона. Целый день я пролежала в кровати, перечитывая и перечитывая нашу короткую переписку с Дэном. Каждое слово, каждая строчка были островком тепла в ледяном океане этого дома. Я жила в этом сладком зацикленном воспоминании, пока внезапный, резкий звук не врезался в тишину. Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену.                                                       Клюква-PHARAOH На пороге стояла Лари. Не мама. Лари — экономка, правая рука Каина, женщина с лицом из высеченного гранита и взглядом, который мог заморозить лаву. Она не вошла, а скорее заняла пространство дверного проема, заполнив его своей безупречной, строгой формой. «Мисс Керро». Ее голос был ровным, без тени тепла или вопроса. Это был приказ, произнесенный констатирующим тоном. «У вас есть время ровно час на то, чтобы привести себя в порядок и спуститься вниз». Она не уточнила, зачем. Не добавила «пожалуйста». Просто бросила фразу в комнату, как камень в пруд, и ее глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моей растрепанной фигуре на кровати, по брошенной на стул одежде, по всему этому беспорядку, который так явно кричал о моем неподобающем состоянии. «Вниз? Зачем?» — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Но Лари уже отводила взгляд, как будто ее задачей было лишь доставить информацию, а не вступать в дискуссии. «Ровно час, мисс. Присутствие обязательно. Прическа, платье», — она бегло окинула меня взглядом, — «и обувь. Вам будет указано ваше место». И прежде чем я успела что-то возразить, она повернулась и вышла, оставив дверь открытой. Ее шаги по коридору были беззвучными, но ощущение вторжения и давления висело в воздухе густым туманом. Мое уединение было грубо нарушено. Теплые слова Дэна на экране вдруг показались хрупкими и далекими, как сон. Реальность, холодная и требовательная, снова наступила. И она диктовала свои правила. Ровно час. Выглядеть подобающе? Ладно, — сказала я себе в зеркало с медленной, вызывающей ухмылкой. Если они хотят «привести себя в порядок», они это получат. Но по моим правилам. Я вытащила из шкафа то самое платье. Алое, как вспышка гнева, как предупреждение. Шелк скользил по коже, облегая каждый изгиб, которым меня одарила мать при рождении  — и о которых я раньше молчала. Глубокое V-образное декольте открывало ключицы и намекало на большее, лиф был стянут так, что подчеркивал талию, а юбка, узкая у бедер, расходилась ниже колена мягким, струящимся воланом. Я убрала волосы в элегантную, но слегка небрежную укладку с объемом у корней, открыв шею и тот самый «прекрасный профиль», о котором когда-то с восторгом говорила бабушка. Надела короткие черные перчатки, едва доходившие до запястья, нарушая все каноны вечернего туалета своей дерзкой краткостью. Сумочка-клатч в тон платью, крошечная и бесполезная, лишь для красоты. И, наконец, каблуки. Черные, лаковые, с таким тонким и высоким шпилем, что ступать на них было равносильно объявлению войны полу и всем, кто на нем стоял. Я повернулась перед зеркалом. Отражение было не мной из прошлой жизни. Это была версия меня, отточенная обидой, заряженная вызовом. Опасная и прекрасная. «Ну что же, — прошептала я, глядя на своё отражение. — Мне тебя не хватало». Я взяла тюбик с красной помадой, того самого оттенка, что и платье. Аккуратно, с хирургической точностью, я провела им по губам, не сводя глаз с зеркала. Закончив, я приложила к губам кончик пальца в перчатке, оставив легкий, дразнящий отпечаток. «Хулиганка, — сказала я отражению, и в уголке губ заплясала та же ухмылка, что и в начале. — Поехали».