Тонущий Город

Ньюту было девятнадцать лет. Прошло ровно три года с тех пор, как он стал пациентом Региональной больницы Талкитны, психиатрического отделения. Он настолько привык к запаху больничных стен: резкому, едкому антисептику, который так и не мог полностью заглушить нотки старого кофе и уставших тел, и так хорошо знал каждый поворот тусклых серых коридоров, что они стали частью его самого. Освещение здесь всегда было плохим, но зимой и осенью становилось ещё хуже: казалось, что аляскинское солнце просто сдаётся, оставляя коридоры в вечных сумерках. Впрочем, если быть честным, в Талкитне почти всегда было холодно, и снаружи, и внутри. Холод словно просочился в раствор между кирпичами, в виниловые полы, а затем, в него самого. Казалось, Ньют уже забыл свою фамилию, жизнь за пределами этих знакомых стен и даже лица друзей из приюта. Их улыбки расплылись в единое, смутное воспоминание о прошлом, которое теперь больше походило на историю, рассказанную кем-то другим, чем на жизнь, которую он действительно прожил. Да и жил ли он когда-нибудь по-настоящему свободно? Клетка просто сменила форму: высокие окна на запертые двери. Суть осталась прежней. Каждый день был одинаковым и скучным, перетекая в следующий, пока они не сливались в тяжёлый снежный ком, катящийся вниз. Он рос, этот груз одинаковых часов, пока в конце концов не накрывал его целиком, закапывая все хрупкие воспоминания, которые Ньют пытался удержать. Воспоминания о том, как солнце раньше пробивалось сквозь берёзовые листья во дворе приюта, рисуя кружевные узоры на утрамбованной земле. Или о том особом, захватывающем дух чувстве, когда ветер жёг щёки и прижимал одежду к телу, пока он мчался на лыжах с холма, мгновение чистого, невесомого полёта. Маленькие осколки жизни. Теперь они медленно выцветали, как старые фотографии, оставленные под слабым больничным светом. Ньют редко выходил на улицу. Двор был маленьким, вымощенным квадратом, зажатым между крыльями здания, вид на небо был, но больше ничего. Ему нравился порядок отделения: предсказуемые приёмы пищи, скрипучее колесо тележки с лекарствами в восемь утра и в восемь вечера, аккуратно заправленная одиночная кровать. Он любил порядок. И больше почти ничего. Большое депрессивное расстройство — официальный диагноз, аккуратно напечатанный в его карте. Психологи говорили и другие слова: ангедония, дистимия, возможно, сопутствующая тревожность. Много сложных, клинических терминов, которые он пассивно впитывал, а потом забывал. Это были просто ярлыки для пустоты внутри него, для давящей инерции, из-за которой даже поднять руку казалось подвигом. Эта болезнь, это тяжёлое одеяло, было с ним столько, сколько он себя помнил. Появилось ли оно в шумной, бедной спальне приюта, или он нёс его в себе ещё раньше? Он не знал. Иногда казалось, что это не то, что у него есть, а то, кем он является. Тихий мальчик из комнаты №7, постоянная часть серого коридора, ждущий ничего конкретного, пока аляскинская зима молча давит на окна. Этот день мог бы быть таким же, как и все остальные серым, ничем не примечательным и бессмысленным, если бы не новый пациент. Его предыдущий сосед по комнате покончил с собой на прошлой неделе, и больница не стала долго тянуть с заменой. Людей, нуждающихся в койке, никогда не не хватало. Больница была небольшой, единственной в городе, поэтому и палаты здесь были тесными. В каждой по две или четыре кровати, максимум пять в редкие периоды переполненности. Обычно же в комнате было два-три человека, а иногда и меньше. Персонал старался давать пациентам пространство и индивидуальный подход. Ньют считался спокойным, поэтому персонал никогда не колебался, подселяя к нему кого-то. Более агрессивных пациентов, по возможности, держали в одиночных палатах, иногда даже привязывали к кроватям. В такие дни существовать было невыносимо; пытаться спать, есть и просто быть среди постоянных криков и проклятий. Но таких было немного. Обычно их переводили в другое отделение после того, как они причиняли кому-то вред или, в худших случаях, убивали, или после самоубийства, что происходило пугающе часто для такого маленького отделения. Казалось бы, больница должна была справляться с этим лучше, держать халаты, верёвки, ножи и окна под надёжным контролем. Но если бы вы спросили Ньюта, у него было довольно спорное мнение на этот счёт. — Если они страдают, пусть умирают. Без объяснений. Без добавлений. Это мировоззрение распространялось и на него самого. Когда он впервые оказался здесь, он поклялся, что умрёт до восемнадцати. Но теперь, в девятнадцать, он просто чувствовал себя ещё более никчёмным и беспомощным. Если ты действительно хочешь это сделать, ты сделаешь. Наверное, правда. Всегда находилось что-то, что мешало. А ещё, он пробыл здесь слишком долго и стал трусом. Не боялся самой смерти, боялся процесса. Если бы можно было просто исчезнуть, это было бы одно. Но иначе он был заперт в этом теле, в этой комнате, в этой бесконечной одинаковости. С этими мыслями, кружащимися в голове, как вороны, он сидел на кровати и смотрел на пустой матрас напротив. Кто будет на этот раз? По крайней мере, это было хоть что-то. Единственное, что не давало ему окончательно умереть от скуки. Для справки: у Ньюта были короткие, прямые светлые волосы, как у любого парня, хотя некоторые утверждали, что они рыжие. Сам Ньют сомневался и не видел смысла спорить. Для кого-то они были рыжими, для кого-то, светло-русыми; для него это не имело значения. Глаза у него были карие, как у старинных часов, лицо, «детское», кожа бледная, по словам других. Он давно не смотрелся в зеркало, полностью отказавшись от своего физического тела. Но по сочувственным взглядам проверяющих он делал вывод, что выглядел, наверное, вполне симпатично. Бледность объяснялась просто: он почти никогда не выходил наружу. По сути, он готовился к собственным похоронам, которые всё время откладывались. Часто он лежал с закрытыми глазами, предпочитая воображать, что его не существует. Это ему нравилось. И именно этим он бы сейчас и занимался, если бы не ждал нового соседа. Как уже упоминалось, его предыдущий сосед по палате, пожилой мужчина, недавно вскрыл себе вены в общей ванной на первом этаже, и с тех пор Ньют оставался в комнате один. Это было не так уж плохо, по крайней мере, не в прямом смысле. Дело было не в том, что он скорбел по мужчине, имя которого уже успел благополучно забыть. Просто Ньют ненавидел одиночество. Другие, возможно, предпочли бы тишину и уединение, но для него всё было наоборот. С самого рождения, или, по крайней мере, сколько он себя помнил, он всегда спал рядом с кем-то. Единственный раз, когда этого не было, случился после того, как он прыгнул с крыши приюта и сломал ногу. Это был самый одинокий и самый ужасный опыт в его жизни. Теперь же каждый раз, когда он пытался уснуть, не зная, есть ли в комнате ещё кто-нибудь, он просыпался каждые несколько часов, весь в поту, охваченный паранойей и кошмарами. В такие моменты его разум начинал крутиться по спирали, убеждая его, что он снова оказался во внешнем мире, абсолютно, пугающе один. Так он и был. Возможно, он просидел в одной и той же позе около часа, прежде чем наконец услышал слабый скрип двери. Медсестра, которую он знал с первого дня миссис Пулан, которая, по слухам, работала в этом психиатрическом отделении уже больше тридцати лет, осторожно приоткрыла дверь. За руку она держала мальчика, выглядевшего примерно ровесником Ньюта, а может, чуть младше. Мальчик выглядел испуганным или шокированным, Ньют не был уверен. Его взгляд метался по комнате так, будто он ожидал, что стены начнут двигаться. Карие глаза, смуглая кожа, острый нос и слишком длинные ресницы, настолько длинные, что это сразу бросалось в глаза. Его лицо было слишком запоминающимся и это уже испортило Ньюту настроение. Он знал: это лицо он запомнит навсегда. — Ну вот, милый, — мягко сказала миссис Пулан, подводя мальчика к пустой кровати. Мальчик сел, но его испуганное, застывшее выражение ни капли не изменилось. Ньюту даже показалось, что тот дрожит. — Это теперь твой новый дом, хорошо? — сказала она, похлопав его по плечу. Мальчик поднял на неё взгляд и, сглотнув, слегка кивнул. — А это твой сосед, Ньют, — продолжила она. — Можешь задавать ему любые вопросы, он тебе поможет. И если тебе что-нибудь понадобится — просто постучи в дверь, ладно? Только тогда мальчик, кажется, заметил, что в комнате есть кто-то ещё. Он на мгновение стал выглядеть ещё более ошеломлённым, затем тяжело выдохнул, часто моргая. Он напоминал потерянного щенка, с широко раскрытыми, светящимися глазами, устремлёнными на Ньюта. — П-привет… Ньют. Ньют кивнул. Он почти никак не отреагировал, но теперь мог разглядеть мальчика лучше. Он был красив. Странная мысль; думать так о другом парне, но Ньют был уверен: любой бы подумал то же самое, увидев его. Может, ангел? — мелькнула где-то на краю сознания мысль, прежде чем он вернулся в реальность. Ангел в таком месте... Иронично. Как он уже заметил раньше, у мальчика было слишком много ресниц. Но теперь казалось у него вообще было слишком много всего. Слишком много родинок, рассыпанных по коже, как созвездия. Слишком много оттенков в радужках, золотые и оранжевые вкрапления в карем. Слишком. — Ладно, дорогой. Я принесу тебе одежду, и ты тут устроишься, — сказала миссис Пулан и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Мальчик, имени которого Ньют всё ещё не знал, сидел на краю кровати, нервно постукивая рукой по колену. Затем резко встал, оглядывая комнату так, будто читал в воздухе невидимые угрозы. Он выглядел невозможно параноидальным. Дёрганым, как одичавший кот. Он запрыгнул на свою кровать, затем к окну, выглянул наружу, а потом, так внезапно, что Ньют вздрогнул, оказался на полу перед ним, схватив его за руки. Будто испугавшись собственного поступка, мальчик резко отдёрнулся, вскочил, снова огляделся и, наконец, сел на край кровати Ньюта. Его выражение лица было таким же беспокойным, если не ещё более отчаянным. Ньюту казалось, что он почти чувствует бешеный стук его сердца. — М-мен… м-меня… — заикался он, часто моргая, пытаясь подобрать слова. — Я Томас, — наконец выдавил он, пристально глядя на Ньюта, будто ожидая какой-то конкретной реакции. Ньют давно ни с кем не разговаривал, кроме своего последнего соседа, старика, который едва был жив и почти не говорил, и миссис Пулан с её ярко-рыжими волосами и острыми голубыми глазами. Но глаза Томаса были другими шире, ярче, полные паники и странной срочности. Для интровертного Ньюта, давно привыкшего к тишине, этот поток слов был дезориентирующим. — М-мы… нам нужно бежать, — продолжал Томас, бросая взгляды на дверь и обратно. — Нам нужно! Они… они что-то планируют. Пожалуйста, пожалуйста, Ньют… К концу он зажмурился, затем снова распахнул глаза, они блестели от слёз. Ньют не сказал ни слова. В этот момент дверь распахнулась, и миссис Пулан вернулась, держа в руках небольшой пакет с одеждой. Томас отскочил от кровати Ньюта, словно обжёгся; его лицо стало маской чистого ужаса. — Томас, что ты делаешь? — резко спросила миссис Пулан, уже направляясь к нему. — Оставьте меня в покое! Выпустите меня отсюда! Я знаю, вы используете людей, чтобы делать из них антидот! — закричал Томас, рванув к двери. Он споткнулся о пакет, который миссис Пулан выронила, и с глухим стуком упал. Не успел он подняться, как она и ещё двое санитаров были уже на нём, удерживая его дёргающиеся конечности. Ньют всё ещё слышал отчаянные, затихающие крики, пока его уносили в коридор: — WICKED НЕ ПОБЕЖДАЕТ! WICKED — ЭТО ЗЛО! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Постепенно звуки стихли — приглушённые закрывающейся дверью, заглушённые ремнями или уколами. Вероятно, его уже привязали к кровати и ввели лекарства. Внезапный хаос растворился, уступив место привычной, тяжёлой тишине. Ньют всё так же неподвижно сидел на кровати. Всё произошло слишком быстро — он даже не успел это осмыслить. В одном он был уверен: там, где мальчик схватил его за руки, всё ещё ощущался холод. Через какое-то время дверь снова открылась. Это была миссис Пулан. Она выглядела уставшей; пряди её обычно аккуратно уложенных рыжих волос выбились. Должно быть, схватка была тяжёлой, подумал Ньют. Она вздохнула и наклонилась, поднимая тот самый пакет, о который Томас споткнулся. — Он не вернётся, — сказал Ньют, не зная, утверждает ли он это или задаёт вопрос. Она, похоже, восприняла это как второе, подняв на него усталый взгляд. — Ньют… прости, что доставили тебе столько стресса. Томас, скорее всего, скоро вернётся. Ему просто нужно немного отдохнуть. Она тихо двигалась по комнате, меняя наволочку и простыни на пустой кровати, затем аккуратно сложила немногочисленные вещи Томаса в маленький шкафчик рядом. Потом она присела на край кровати Ньюта, соблюдая осторожную профессиональную дистанцию. — Томасу всего семнадцать, и он страдает параноидной шизофренией, — мягко сказала она. — Поэтому, пожалуйста, старайся не прислушиваться к нему слишком внимательно. Я не уверена, как долго он здесь пробудет… но, — она замялась, подбирая слова, и слабо улыбнулась, — если он будет тебя сильно беспокоить, мы попробуем перевести его в другую палату, хорошо? Просто… он сильно ухудшается, когда остаётся один, поэтому мы и решили подселить его к нашему самому спокойному пациенту. Ньют лишь кивнул. Миссис Пулан тихо поблагодарила его и вскоре ушла. Так опустилась ещё одна ночь. Ньют снова остался спать один. Той ночью ему почти показалось, что он снова слышит далёкие крики — что-то про WICKED и антидоты. Возможно, это было на самом деле, а может, всего лишь его разум. Так или иначе, ему снился он. Его широко раскрытые карие глаза, тёмно-каштановые волосы, острый нос, россыпь родинок и эти невозможные, слишком длинные ресницы. Когда Ньют проснулся, он увидел того же мальчика, что и вчера, сидящего на противоположной кровати и сосредоточенно что-то записывающего в маленький блокнот. Ньют медленно сел, не отрывая взгляда. Томас, казалось, вовсе не замечал его, полностью поглощённый письмом. Ньют тоже на мгновение отключился, просто наблюдая за ним за сосредоточенной линией его бровей, за беспокойными движениями пальцев. Его тревожило, как кто-то мог поражать его своей красотой каждый раз, когда он смотрел. Что-то настолько красивое, и при этом настолько сломанное внутри. Как человек мог быть и тем, и другим? Возможно, это возвращались его собственные уродливые стереотипы, чтобы преследовать его. Что посеешь, то и пожнёшь, подумал он. Он не был уверен, что именно так звучит эта поговорка, но в той тихой, залитой солнцем комнате она казалась верной. Закончив писать, мальчик убрал блокнот и почти случайно поднял взгляд. Он уже собирался отвернуться, когда понял — за ним наблюдают. Он быстро посмотрел обратно, и спокойствие исчезло с его лица, снова сменившись испуганным, широко раскрытым взглядом. — Привет! — сказал он, сидя совершенно неподвижно. Сначала Ньют ничего не ответил. Через две долгие минуты он тихо произнёс: — Привет. Томас вскочил и снова опустился на колени рядом с кроватью Ньюта — искренний, внимательный, как пёс, ожидающий команды. — Кто ты? Ньют без особого выражения посмотрел на него. — Ньют. Твой сосед. — Ньют кто? — Ньют… да какая разница? Просто зови меня Ньют, — неожиданно огрызнулся он и тут же пожалел об этом. Ему не нравилось говорить о своём прошлом, о имени, которое больше не ощущалось его. Его кольнуло чувство вины, когда Томас едва заметно вздрогнул — или, может, это ему просто показалось. — Ну, я тоже просто Томас. — Просто Томас? — Да, — сказал Томас, его взгляд уже снова ускользал, скользя по комнате, будто он проверял что-то, видимое только ему. — Мы встречались вчера, — вдруг сказал Ньют, сам не зная зачем. Может, потому что ему стало неловко из-за того, что Томас его не помнит, тогда как он помнил Томаса слишком хорошо — во вред собственному психическому здоровью. — Встречались? — Томас внимательно посмотрел на него. — Ну, по крайней мере, я тебя видел. Миссис Пулан нас познакомила. Забыл? — Ньют слегка улыбнулся, находя это странно забавным. — Миссис Пулан… — Томас уставился в пол. Затем покачал головой. — Это невозможно. Вчера я сбежал от WICKED. Его глаза снова забегали по комнате. Возможно, именно то, как он иногда выглядел — пугающе нормальным в редкие мгновения, — заставляло Ньюта забывать, где они находятся, и что Томас, мягко говоря, нездоров. Не с тем, как он дёргался и сканировал пространство каждые несколько секунд. — Что такое WICKED? — спросил Ньют скорее от скуки, чем из любопытства. Он не стремился понять бред мальчика, но вопрос казался правильным. Может, он хотел выглядеть нормальным — хотя бы для кого-то настолько больного. А может, втайне это немного помогало ему чувствовать себя лучше, хоть он и сомневался в этом. — WICKED, — начал Томас, его дыхание участилось, — это аббревиатура от World In Catastrophe: Killzone Experiment Department. Это манипулятивная, тайная организация. Ньют был слегка впечатлён количеством слов, которые знал Томас, он почему-то предполагал, что тот почти не учился. Томас продолжал, его голос был напряжён: — Её возглавляет канцлер Ава Пейдж. Они подвергают иммунных подростков смертельным испытаниям, изучают их мозг… чтобы найти лекарство от вируса Вспышки. Чтобы спасти человечество. Он закончил серьёзно, широко раскрытые глаза были прикованы к Ньюту. Ньют решил, что лучше воздержаться от комментариев. Всё, что он мог бы сказать, скорее всего, только усугубило бы ситуацию. — Почему ты всё время сидишь на полу? — спросил он вместо этого. Томас на мгновение будто «выключился», бессмысленно уставившись в пустоту. Затем моргнул и поднял взгляд на Ньюта с того места, где стоял на коленях. — Как это? — Вот так. На полу. Томас огляделся вокруг себя, словно увидел пол впервые. — Не знаю, — честно ответил он. Затем он поднялся, неловко поёжился под спокойным взглядом Ньюта, подошёл к окну, потом вернулся на свою сторону комнаты. Наконец, он постучал в дверь, прося выпустить его в ванную, и исчез. А Ньют всё это время лежал, снова и снова думая о нём. В дни, когда ему не о чем было думать, кроме смерти, наличие кого-то или хотя бы самой идеи о ком-то казалось почти приятным. Даже если этим кем-то был всего лишь этот суетливый, красивый мальчик. Возможно, Ньют и правда был «сумасшедшим» для такого места. А может, они оба были сумасшедшими, и это было единственное, что здесь оставалось нормальным. Он уснул. И, как ни странно, без кошмаров. Может, потому что был день. А может, потому что ему снова снился Томас и даже та странная организация под названием «WICKED». Всё ощущалось ярким и пугающе реальным. Просочились ли паника Томаса и его убеждённость в разум Ньюта во сне? Он не знал, и не хотел знать. Мысль об этом заставляла чувствовать, что он соскальзывает, становится таким же нестабильным, как Томас. Становится «нормальным» для этого места. На следующее утро Ньют проснулся поздно. Похоже, он проспал почти двадцать часов, и ему это странным образом понравилось. Недоедание компенсировалось сном. Открыв глаза, он увидел, что Томас уже ходит по комнате быстрыми, тревожными кругами, бормоча что-то себе под нос и не замечая ничего вокруг. — Доброе утро, — сказал Ньют. Томас вздрогнул, выглядя так, будто снова забыл, что он здесь не один. — Ньют, — сказал он спустя мгновение, видимо узнав его. — Томас, — ответил Ньют, потирая глаза костяшками пальцев и садясь. Томас подошёл ближе, осторожно ступая. В утреннем свете его глаза были цвета тёмного фундука — одновременно яркие и глубокие. Ньют мог бы подумать, что это очередной сон, если бы Томас не заговорил. — Почему здесь нет зеркал? — нахмурился Томас, оглядываясь. — Я искал, но не нашёл ни одного. Тебе не кажется это подозрительным? — Я попросил их убрать зеркала. А что? — резко ответил Ньют. Ему не нравилась эта тема. К тому же, если мальчику так уж хотелось на себя посмотреть, он мог увидеть своё отражение в глазах Ньюта. С тех пор как Томас поселился с ним, он стал единственным, на кого Ньют мог смотреть, не уставая. А когда не смотрел, ловил себя на том, что хочет снова его увидеть. — Я не знаю… — Томас поёрзал. — Я где-то читал, что если приложить палец к зеркалу и между пальцем и отражением нет зазора, значит зеркало фальшивое, и кто-то смотрит на тебя с другой стороны. Мне здесь всегда как-то… странно. — Не удивительно, — сказал Ньют с усталой ноткой сарказма, откидываясь на кровать. — Ты тоже это чувствуешь? — глаза Томаса поднялись, внезапно наполнившись надеждой. — Эм… нет. Я имел в виду… забудь, — вздохнул Ньют, наблюдая, как выражение лица Томаса становится ещё более растерянным. Посидев немного в тяжёлой тишине, Ньют решил хотя бы умыться. Он встал, подошёл к двери и постучал, чтобы его выпустили. Томас тут же поднял голову. — Куда ты идёшь? — В уборную? — сказал Ньют, слегка повернув голову. — Можно с тобой? — спросил Томас с неожиданно обеспокоенным видом. Ньюту это показалось странным, но он боялся, что Томас снова сорвётся, если он откажет. — Ладно. Томас вскочил, и к тому моменту, как они подошли к двери, там уже стояла миссис Пулан. — В уборную? — спросила она с усталой улыбкой. Ньют кивнул, Томас повторил за ним. — Приятно видеть, что вы ладите, — сказала она, и в её вздохе слышалось больше облегчения, чем усталости. Они вышли в коридор. Томас шёл медленно, постоянно оглядываясь. И вдруг, без предупреждения, он схватил Ньюта за руку — не за ладонь, а за предплечье, вцепившись, как маленький ребёнок. Ньют ничего не сказал и не отстранился. Так они и пошли дальше, неловко сцепленные, по тускло освещённому коридору. В отделении было две мужские и две женские ванные. Ньют зашёл в одну и начал закрывать дверь, но чья-то рука резко остановила её. Томас. Он выглядел напуганным. — Можно я тоже зайду? Ньют приподнял бровь. Но, посмотрев на него, по-настоящему посмотрев, он не смог сказать «нет». Ему нравилось, что этот странное, подобие ангело было рядом (без учёта его безумия). Ньют молча чистил зубы, пока Томас ёрзал и осматривал маленькое помещение. Закончив умываться, Ньют бросил взгляд в сторону и увидел, что Томас теперь сидит на закрытой крышке унитаза, тупо глядя в стену. — Что случилось? — спросил Ньют, удивившись самому себе. Он никогда раньше не задавал никому такого вопроса. — Я не знаю? — Томас ответил вопросом на вопрос, и Ньют тут же пожалел о попытке нормального разговора. Он снова и снова попадался; на глаза Томаса, на его лицо, на изгиб носа, на резкую линию челюсти. Красота как отвлечение. Как обман. Ньют сел на холодный кафельный пол, глядя вверх на Томаса, сидящего на крышке унитаза. — Расскажи о себе, Томас, — сказал он, теребя в руках влажное полотенце. Наверное, это было самое «нормальное» состояние, в котором он был за долгое время. Очевидно, Томас не мог с этим справиться. Он сполз с крышки и опустился на колени на твёрдый пол. Только тогда Ньют увидел, насколько сильно были травмированы его колени и руки; в ссадинах и синяках, вероятно, от постоянных падений, борьбы с фиксацией или с собственными бредовыми идеями. Жалкое существо, подумал Ньют. — Я… Томас, — сказал он, пододвигаясь ближе, чем это сделал бы обычный человек. Но к этому моменту у Ньюта уже было достаточно доказательств того, что Томас далёк от нормы. — Ещё, — мягко сказал Ньют, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев щеки Томаса. Она была мягкой и странно успокаивающей. — Мне семнадцать, — предложил Томас и слегка отстранился, переходя с опоры на руки и колени в просто коленопреклонённую позу. Его движения были беспокойными, птичьими. — У тебя есть родители? — спросил Ньют, его рука опустилась ниже, осторожно сжимая ладонь Томаса. Это плохо, подумал он, даже делая это. Но ему хотелось прикасаться к нему, теперь, когда он начал. Это странно подтверждало, что Томас настоящий: плоть, страх и слишком длинные ресницы. — Мама, — сказал Томас, глядя прямо в глаза Ньюту. — Она привела тебя сюда? Томас отвёл взгляд, его фокус рассыпался. — Я не знаю. Это было жалко — пытаться расспрашивать того, кто верил, что за ним охотится тайная организация. Ньют тихо усмехнулся собственной наивности. — А ты, Ньют? — вдруг спросил Томас, возвращая это хрупкое внимание обратно к нему. Но прежде чем Ньют успел ответить, в дверь резко постучали. Новое правило, введённое после того, как его прошлый сосед вскрылся здесь. Теперь они проверяли часто. Просто чтобы убедиться, что ты всё ещё жив. — Сейчас, — крикнул Ньют, поднимаясь. Мгновение рассыпалось, как дым. Но Томас не умел читать атмосферу. Он уже скатывался в новый виток бреда, глаза широко распахнуты от паники, ладони прижаты к ушам. — О нет. Они идут сюда. Только этого мне не хватало, устало подумал Ньют. Ещё одна истерика. Он опустился на колени перед Томасом. — Томас. Томас, — сказал он, мягко отводя его руки от головы. — Мы в безопасности. Пойдём. Давай. Он протянул руку. После напряжённой секунды колебаний Томас взял её, дрожа, словно оказался в самую лютую зимнюю ночь. Ньют открыл дверь, и они вышли в коридор. — Тебе нужно принять лекарства, Томас, — тихо сказал Ньют, направляя его обратно к их палате. — Я никому не говорил… — начал Томас, нервно оглядываясь. — Но мне кажется, они пытаются нас накачать. Клянусь. Попробуй не принимать свои. Увидишь, я прав. Он звучал странно, тревожно убедительно. По Ньюта пробежала волна беспокойства. Он вспомнил предупреждение миссис Пулан, не слушать Томаса, но в тот момент страх мальчика казался пугающе настоящим. Отталкивая эту мысль, Ньют удержал голос ровным. — Я могу дать тебе другие лекарства. Они настоящие. Поверь мне. Томас не ответил. Его лицо застыло где-то между подозрением и отчаянной потребностью верить. С этого момента сны Ньюта о Томасе стали хуже. Они перешли от простых, тревожных образов Томаса, заполняющего всё его зрение, к ярким сценам разговоров и прикосновений. Ему это не нравилось, особенно та сырая, пустая безысходность, с которой он просыпался. Ньют и сам не понимал, почему это происходит. Он никогда не считал себя способным «влюбиться». Самое близкое чувство, которое он мог распознать и то с неловкостью, было чем-то гораздо более похожим на влечение. И он ненавидел это всей душой. Это напоминало ему приют, школу, то, как люди снова и снова смотрели на него — или сквозь него. Если честно, он предпочитал оставаться здесь, даже в психбольнице, чем когда-либо возвращаться назад. Томас же большую часть времени проводил, сосредоточенно исписывая блокнот, расхаживая по палате, пока с ним не заговорят, а затем вздрагивая, будто испугался собственного существования. Выходить наружу ему позволяли только под строгим надзором после нескольких неудачных попыток побега, последняя из которых закончилась растяжением лодыжки, когда он перелезал через забор. Теперь он в основном был прикован к кровати. Иногда Ньют задавался вопросом, чувствует ли Томас вообще боль. Он почти не реагировал на травмы его внимание было полностью приковано к невидимой угрозе WICKED, к страху быть увиденным, преследуемым, схваченным. Боль казалась всего лишь слабым сигналом в сознании, уже затопленном ужасом. Даже сейчас Томас писал с напряжённой сосредоточенностью. Ньют некоторое время наблюдал за ним со своей кровати, затем поднялся и подошёл. — Можно посмотреть? — спросил он, указывая на блокнот. Томас резко выпрямился. Он больше не вздрагивал так, как раньше он уже немного привык к Ньюту, но в его выражении всё ещё оставался тот постоянный слой шока. — Ньют, — сказал он, пытаясь улыбнуться. Ньюту это показалось… милым. Мысль его смутила. Что вообще значит «милый»? — Томас, — ответил Ньют, наклоняясь и опираясь руками о край матраса. Томас протянул блокнот. Страницы были заполнены хаотичными, судорожными каракулями линиями, петлями, рваными штрихами, ничем читаемым. Теперь Ньют видел это ясно: Томас был полностью, безоговорочно оторван от реальности. Это не должно было быть шоком и всё же больно кольнуло. Это была его вина за то, что он вообразил нечто большее, за то, что мечтал о Томасе, будто тот был целым. Он даже почувствовал вину, словно пользовался кем-то слишком больным, чтобы понимать. — О чём ты обычно пишешь? — спросил Ньют, медленно перелистывая страницы бессмысленных знаков. — Ну… в основном о моих друзьях, наверное. Мы разделились… и я почти ничего не помню. Так что это хорошее напоминание, думаю. И ещё — отчёты об обстановке в этом месте, — сказал Томас неожиданно вдумчивым тоном. — Ты можешь это прочитать? — осторожно спросил Ньют. Томас посмотрел на него так, будто сумасшедшим был он, и тихо, удивлённо рассмеялся. Ньют поднял взгляд, изучая его лицо. Томас почти никогда не смеялся. На мгновение Ньют почувствовал странную, хрупкую гордость за то, что стал причиной этого. — Ты же знаешь, я немного сумасшедший, — сказал Ньют, постучав пальцем по виску. Томас кивнул, словно это было самым очевидным фактом в мире, и забрал дневник из рук Ньюта. Когда их пальцы соприкоснулись, Ньют почувствовал маленькое, электрическое тепло внезапное желание удержать его. Томас, кажется, этого не заметил. Он держал раскрытую страницу каракулей перед собой, глаза следили за линиями так, словно это был чёткий текст, и прочитал вслух: — Товарищи, Минхо, докладываю. Меня держат в этом месте уже некоторое время. Я подозреваю, что они каким-то образом связаны с WICKED, но у меня пока нет доказательств. Как там Глейд? — Томас. Ньют смотрел, застыв, как глаза Томаса уверенно скользят по странице. Он снова опустил взгляд на блокнот — там по-прежнему были лишь дикие, бессвязные линии. Теперь Ньют остался с вопросом: а не он ли здесь сумасшедший?