Искушение

Кошмары. Нет, неверное слово, слишком слабое, слишком простое. Это наваждение, бесстыдные и мерзкие сны, что вползают в сознание, оскверняя его. В них является мужчина — тень без лица, но с поразительно осязаемыми руками и губами. Он приходит к Пиастри, соблазняет, ведет его к самому отвратительному из возможных грехов. И что хуже всего — пробуждает в Оскаре не отпор, не священный гнев, а похоть. Желание, столь плотское, столь материальное, что ему, Оскару, физически больно от этого наслаждения. Боль сжимает колени, когда во сне он чувствует прикосновения чужих ладоней на своей коже, когда ощущает влажный след поцелуев на лице, шее, обнаженной груди. Это ему нравится. Нравится до предательства собственной сути, до внутреннего вопля стыда. Во сне он чуть ли не скулит, подобно животному, когда призрак опускается ниже, оставляя на его теле мокрые, пылающие дорожки, а после... а после принимает в рот его возбужденный, бесстыдный член. Это и есть та самая адская сладость, сладкая мука, невозможная пытка. Истязание, которое обрывается в самый критический миг, когда Пиастри уже на грани, когда терпеть это напряжение физически невыносимо — особенно для такого, как он. Для священника. Оскар не сомневается в источнике этого испытания. Это Бог испытывает его. И, кажется, испытание это заканчивается позорным провалом. Он не справляется. Не в силах отринуть даже призрачное наслаждение, посланное как искушение. Он измучен. Каждое пробуждение — это холодный пот, липкий жар, пропитавший простыни, и мелкая, постыдная дрожь во всем теле. Эта дрожь — свидетель, улика. Она говорит о том, что ему даже в греховном сне не дали возможности потеряться, не позволили дойти до конца в этом объятии с незнакомцем. Он обречен просыпаться в состоянии мучительной неразрешенности, оскверненный и неутоленный. И каждый следующий день в храме становится новым витком пытки. Как он, Оскар Пиастри, сам каждую ночь предающийся греху в мыслях и снах, может теперь стоять перед другими? Как может выслушивать их исповеди, принимать их молитвы, обещать от имени Всевышнего прощение? Он лицемер. Его каждое слово, каждое благословение отдает фальшью и отвращением к самому себе. Помогать другим вымаливать прощение, когда сам тонешь в трясине невозможного желания? Это уже не просто грех. Это — богохульство. И он совершает его ежедневно, облачаясь в рясу, которая кажется ему оковами и насмешкой одновременно.

***

Мрамор пола давил холодом в колени, но эта боль была ничтожна по сравнению с огнем, пылавшим внутри. Оскар склонился перед алтарем, пальцы так крепко сжимали распятие, что металлический крест впивался в ладонь, оставляя багровые отпечатки. Каждый нерв был натянут струной, каждое слово молитвы — борьба. Он искал не утешения, а приказа, хоть какого-то знака, как искупить эту ночную, липкую скверну. — Прекрати насылать на меня эту муку, — вырвалось у него шепотом, больше похожим на стон. Голос сорвался, предав его слабость. — Я не могу выдержать таких испытаний, Господь. Это грех. Это не испытание, а… пытка. Тишина в ответ была гулкой и абсолютной. До того самого мгновения. — Тогда продолжай сидеть на коленях и поклоняйся мне, маленький грешник. Голос. Он прозвучал не с небес, а сзади, из пустоты храма — бархатный, полный тлетворной сладости и насмешки. Он ударил по сознанию Оскара, как раскат грома в безветренный день. Этот голос. Тот самый. Мед, смешанный с ядом, услада, ведущая к саморазрушению. Сердце Оскара бешено заколотилось, ледяная волна страха сменилась адским жаром узнавания. Он медленно, с трудом, словно против чудовищной силы тяжести, повернул голову. На скамье для прихожан, в нескольких шагах от него, полулежал мужчина. Он восседал с небрежной, вызывающей непринужденностью хозяина, которому принадлежит всё, включая священника на коленях. Рука была перекинута через спинку скамьи, а на губах играла довольная, хищная ухмылка. Та самая ухмылка, что мерещилась в кошмарах. Та самая. — Господи… — прошептал Оскар, и голос его предательски дрогнул, выдав весь ужас и… запретное ожидание. — Что вы сказали? Незнакомец засмеялся тихо, и звук этот был подобен шелесту шелковых простыней. В его глазах вспыхнула озорная, дьявольская искра. — Ох, нет, — поправил он, и каждый слог был как ласка, как поглаживание по самому больному месту. — Я не Господи. Я Ландо Норрис. Ландо Норрис. Имя пронзило тишину, застряв в воздухе осколком льда и раскаленным железом одновременно. В горле у Оскара пересохло настолько, что даже попытка сглотнуть превратилась в мучительный спазм. Пустыня. Во рту была выжженная пустыня, а по жилам разливался липкий, сладкий яд. Он не просто узнал голос. Он узнал его. Сущность, дух, соблазнителя из своих снов, обретшего теперь плоть, имя и этот невыносимо порочный взгляд. Оскар Пиастри почувствовал, как почва уходит из-под ног, хотя он всё еще стоял на коленях. Он провалился. Провалился как послушник, как священник, как человек. Всё, что оставалось, — это нарастающая волна желания, обволакивающая его с головы до ног, густая и неотвратимая, как смола. И хуже всего было то, что где-то в глубине, под пластами ужаса и стыда, шевельнулась та самая, предательская часть его души, которая… обрадовалась. Что он наконец-то здесь. Во плоти.                              

***

Ладони Ландо скользили по его коже как во снах, но теперь они были горячее, реальнее, и каждый прикосновение оставляло не фантомный след, а настоящий, пылающий шрам на душе. Еще один стон, низкий и бессильный, вырвался из губ Оскара, когда губы Норриса нашли чувствительное место под ухом. Этот звук, этот жалкий, сдавленный звук предательства — вот что Ландо ждал. Он собирал их, как трофеи, откладывая самый сочный, самый лакомый — полную капитуляцию священника в реальности — на самый сладкий конец. — Так нельзя... — выдохнул Оскар, но его тело говорило на языке полной капитуляции. Оно выгибалось навстречу ладоням, впитывало жар чужих губ, трепетало под прикосновениями. — Я не могу... Это грех. Я даже не знаю, кто вы. Протест был шепотом, уносимым ветром похоти. На полу, в груде темной ткани, бессильно лежали его ряса и подрясник — символы всего, от чего он отрекался в эту минуту. Его тело, лишенное защиты, казалось ослепительно прекрасным и беззащитным под взглядом Норриса. И в этом взгляде была не только голод, но и железная воля. Ландо тоже сдерживался, сопротивляясь буре внутри, оттягивая миг, чтобы получить всё — не просто тело, а душу, сломанную и отданную ему полностью. — Разве? — Его губы растянулись в ухмылке, а пальцы впились в бедра Оскара. — Я тот, кто подбивает на грех в вашем святом понимании. Тот, кто дает вкусить плоды запретного гранатового сока. Не просто откусить, а выпить до дна, пока он не потечет по подбородку. Он прижал Оскара к прохладной каменной стене храма, контраст температур заставил того вздрогнуть. Руки Ландо, наглые и опытные, блуждали по торсу, выискивая каждую реакцию. А потом — укус. Острый, влажный, оставляющий отметину на шее Пиастри. Не просто поцелуй, а клеймо. — Искуситель. Демон, — прошипел Оскар, но это уже не было обвинением. Это было признанием. И пока его губы произносили это слово, его собственные пальцы, дрожащие и неумелые, уже расстегивали пуговицы на рубашке Ландо, жаждали прикоснуться к той силе, что его порабощала. — Ладно, — с наигранным недовольством протянул Ландо, но в его глазах плясали чертики. — Возможно, когда ты называл меня «Господи»... мне нравилось больше, чертенок. Внезапно он остановил движение рук Оскара, сильные пальцы обхватили его запястья, как стальные наручники, и прижали их над головой к холодной стене. Оскар замер, захваченный врасплох, грудь вздымалась частыми, прерывими вздохами. И тогда Ландо погрузил его в поцелуй. Не в тот, что был во снах, а в настоящий — мокрый, грязный, бездонный, полный вкуса греха и власти. И Оскар... Оскар не сопротивлялся. Он ответил. Сдавленным стоном, отчаянным движением губ, всем своим разгоряченным, стыдливым, пылким рвением. Он целовал своего демона в ответ, и в этом поцелуе тонули последние остатки молитвы. Отпущенные руки Оскара беспомощно повисли в воздухе на миг, а затем впились в холодный камень стены, когда губы Ландо начали свой путь вниз. Тот самый, выжженный в памяти маршрут, повторенный в десятках порочных снов. И когда влажный жар коснулся низа живота, тихий, жалобный скулеж вырвался из груди Оскара — звук полной капитуляции, предвкушения мучительной сладости. Оскар Пиастри пропал. Он сдался, капитулировал безоговорочно, проиграл битву, в которой даже не поднял оружия. Всё, что от него осталось — дрожащее тело и волна стыда, тонущая в море животной жажды. Спустившись на колени, Ландо оказался лицом к лицу с его возбуждением — наглым, требовательным, воплощением всего того греха, что так манил и терзал. Оскар метался, его руки хватались то за выступы в стене, то за мощные плечи искусителя, не находя опоры в собственном падении. Но бежать он и не думал. Медленно, с театральным наслаждением, Ландо обхватил пальцами его член, а затем, не сводя с Оскара темных, горящих глаз, провел языком по самой чувствительной верхушке. Долгие, влажные, сладострастные ласки. То ли хрип, то ли стон, то ли рыдание — невыносимый коктейль звуков вырвался из пересохшего горла священника. Ему казалось, что если и сейчас всё прервется, как в кошмарах, он сойдет с ума. Его тело, измученное неделями лихорадочного желания и воздержания, было на грани. И Ландо, будто прочитав его мысли, не стал медлить. Он принял его в рот полностью, поглотил с глубинным, удовлетворенным звуком, и начал двигаться. Ритмично, неумолимо, виртуозно. Это была не просто ласка, а святотатственная месса, мелодия, сочиненная для одного-единственного апокалиптического аккорда. — Боже... — вырвалось у Оскара сквозь стиснутые зубы, голос сорвался в надрывный шепот. — Боже, прости... Но это была молитва не к тому Богу. Его пальцы, уже не ищущие спасения, впились в темные волосы Ландо, притягивая его ближе, глубже, отчаянно следуя за каждым движением. Он молился телу и губам демона, прося не прощения, а завершения. И оно пришло. Волной, взрывом, падением в бездну. Истошный, сдавленный крик, больше похожий на стон агонии, чем на наслаждение, разорвал гулкую тишину храма. Оскар затрясся в конвульсиях, в последнем, бессильном толчке отдавая всё своё естество тому, кто стоял на коленях перед ним. Дьявол во плоти, даже в этот миг полного обладания, не переставал ухмыляться — Оскар почувствовал это по движению его щек. Медленно, с преувеличенной нежностью, Ландо отпустил его, отстранился. Белая капля проступила в уголке его растянутых в усмешке губ. Не отводя взгляда от помутневших, полных ужаса и стыда глаз Оскара, он демонстративно сглотнул, очищая рот. Оскар, всё еще прижатый к стене, дрожа всем телом, снова заскулил — теперь уже от омерзения к самому себе и непостижимой притягательности этого жеста. — Ублюдок, — выдохнул он, в этом слове был весь его раздавленный стыд, гнев и бессилие. Ландо мягко, почти ласково, вытер тыльной стороной ладони подбородок и поднялся с колен, возвышаясь над ним. Его ухмылка стала еще шире, еще более довольной. — Говорю же, я Ландо Норрис. — Он поправил манжет рубашки, его голос был спокоен и полон абсолютной, безраздельной власти. — И ты только что отслужил мне свою первую настоящую мессу, священник. И не последнюю.