Обнаженные желания

      Одри Винчестер, дочь Дина, выросла в мире охотников, демонов и сверхъестественного. В свои двадцать четыре года она уже не была новичком в странностях жизни, но предпочитала спокойные моменты как сегодня, когда решила убраться в неизведанной части библиотеки.        Дин и Сэм уехали на охоту, оставив ее одну с бесконечными полками пыльных книг и загадочных реликвий. — Может, найду что-то полезное, — подумала она, завязывая длинные темные волосы в хвост.       С тряпкой и ведром в руках Одри вошла в дальний угол библиотеки, где воздух был густым от пыли и запаха старой бумаги. Полки здесь стояли тесно, заставленные томами, которые никто не трогал годами. Она начала с верхних стеллажей, смахивая паутину и переставляя книги, чтобы протереть поверхности. — Черт, сколько же здесь хлама, — пробормотала Винчестер, чихнув от поднявшейся пыли.       Ее движения были методичными: книга за книгой снималась, осматривалась на предмет полезности и возвращалась на место. Время от времени она находила что-то интересное — пожелтевший свиток с рунами или странный флакон с высохшим зельем, — но все откладывалось в сторону для Сэма, который любил разбираться в таких вещах.              Протирая нижнюю полку, Одри коснулась маленькой, украшенной шкатулки, спрятанной в углу за стопкой ветхих гримуаров. Любопытство взяло верх, и она вытащила её. Шкатулка была вырезана из дерева, с замысловатыми рунами, которые слабо засветились под ее прикосновением. Внутри лежал мерцающий амулет на бархатной подушке, его камень пульсировал потусторонним светом. — Что за…? — прошептала она, поднимая его.              В тот момент, когда ее пальцы сомкнулись вокруг него, волна жара хлынула через тело — словно огонь зажегся в венах. Дыхание перехватило, кожа вспыхнула, и невыносимая боль расцвела между ног. Ощущение было, как будто она выпила самый сильный афродизиак в мире. Мысли затуманились, разбежавшись, как листья в шторм. Все, на чем она могла сосредоточиться, — это жгучая нужда, ее центр сжимался и горел, требуя облегчения. Она уронила амулет обратно в шкатулку, но было поздно. Желание усилилось, заставляя бедра сжиматься инстинктивно. — О Боже, — выдохнула она, опираясь на полку.        А потом…запах. Тонкий, но опьяняющий — богатый, как выдержанный виски, смешанный с дымом и чем-то темно-соблазнительным. Он тянул ее, притягивая вперед как магнит. Она не могла думать, не могла сопротивляться. Тело двигалось само, следуя аромату через извилистые коридоры бункера.       Запах привел ее в гостиную, где тусклые лампы отбрасывали длинные тени. Там, за барной стойкой, сидел Кроули, сам Король Ада, развалившись с бокалом скотча в руке. Его сшитый на заказ костюм был безупречен, как всегда. Поза расслабленная. Свет от лампы падал на его шею — бледную, с четко проступающим кадыком. Он крутил напиток, уставившись в янтарную жидкость, погруженный в мысли.       Кроули был постоянным элементом в их жизни многие годы — неудобный союзник, заноза в боку Дина, но каким-то образом член их семьи в извращенном стиле Винчестеров. Одри знала его с подросткового возраста, всегда звала «дядей Кроули» в той дразнящей манере, которая заставляла его ухмыляться. Он звал ее «котенком» или «деткой», «малышкой», относясь к ней как к шаловливой племяннице. Он был другом ее отца — ну, или кем-то вроде того, демоном, который появлялся с сарказмом и решениями, когда дела шли наперекосяк.       Одри остановилась в дверях. Грудь вздымалась так, будто она пробежала марафон. Внизу все горело и пульсировало. Запах принадлежал ему — несомненно ему. Он окутывал ее, как объятия любовника, усиливая огонь внутри. Она вошла в комнату, дыхание вырывалось короткими вздохами, щеки горели. Тихий стон сорвался с губ, прежде чем она смогла его остановить.       Кроули повернулся, его темные глаза загорелись фирменной озорством. — О, привет, котенок. Не ожидал тебя так рано. Присаживайся, выпей со мной — у меня хватит скотча, чтобы утопить маленькую армию. Или ты крепче молочка ничего не пьешь?       Он улыбнулся той самой своей улыбкой — ленивой, опасной, от которой у нормальных людей мурашки, а у Одри сейчас — оргазм на подходе.       Она подошла к бару, ноги дрожали. Запах стал сильнее, обволакивая ее, заставляя голову кружиться. Ей хотелось зарыться лицом в его шею, вдыхать, пока не задохнется. Глаза зафиксировались на его горле, на том, как кадык дернулся, когда он говорил, затем скользнули к губам — полным, ухмыляющимся. Она неосознанно облизнула свои, смутно кивая, делая вид что слушает, что он говорит.       Он налил ей бокал, подвинув через стойку. — Вот, малышка. Выпьем за Винчестеров. Раздражающих, упрямых, хронически неубиваемых.       Пауза, взгляд скользит по ней. — Ты, котенок, кстати, единственный Винчестер, после общения с которым я не чувствую острой необходимости напиться до потери памяти.       Одри едва регистрировала его шутку. Боль между бедер был невыносимой, трусики уже промокли. Она наклонилась ближе, взгляд затуманен, грудь вздымалась с каждым вздохом. Кроули заметил — как он мог не заметить? Ее майка прилипла к коже, соски затвердели под тканью, видимые даже в тусклом свете.       Он хмыкнул, отхлебнул виски. — Ты в порядке, детка? Выглядишь… разгоряченной.       Не ответив, она без предупреждения уткнулась носом в его шею и глубоко вдохнула. Запах затопил чувства — пряный, мужской, опьяняющий. Стон вырвался, низкий и нуждающийся.       Кроули замер, бокал остановился у губ. Он медленно повернул голову, оглядывая ее с недоумением. — Это что, новый способ приветствия в семье Винчестеров? — хохотнул он. — Потому что я не жалуюсь, но…       Не дав ему договорить, Одри произнесла: — Ты… ты так вкусно пахнешь, дядя Кроули, — голос хриплый, неконтролируемый.       Она слегка отстранилась, глаза были стеклянными, зрачки расширены от похоти.       Он поднял бровь, ухмыляясь: — Это новый одеколон, дорогая. «Адский соблазн» от Люцифера, лимитированная серия. Рад, что тебе нравится.       Кроули рассмеялся, но в глазах мелькнуло любопытство. Одри же, ободренная проклятием, снова наклонилась близко, язык выскользнул, обводя его кадык, зубы слегка прикусили кожу. Вкус его — соленый, теплый — послал мурашки по ее спине, центр сжался сильнее.       Кроули дернулся, мягко оттолкнув ее за плечи руками. — Легче, тигрица, притормози — почти нежно. — Ты ведешь себя как одержимая суккубом. Не то чтобы я жаловался на энтузиазм, но давай сохраним рейтинг PG-13 на нашей мини вечеринке, ладно? Твой папа сдерет с меня шкуру, если войдет на эту импровизированную сессию.       Он попытался вернуться к разговору, наливая еще скотча. — Так, расскажи о своем дне. Что делала, чем занималась? Где успела так круто приложиться головой?       Но глаза выдали его — они задержались на области ее декольте, на том, как груди поднимались и опускались, натягивая майку. Ее же взгляд снова зафиксировался на его губах, затуманенный и голодный. Его голос, этот гладкий, бархатный тембр, послал мурашки по коже, заставляя бедра сжиматься.       Она проигнорировала его слова, наклоняясь к шее снова, губы коснулись его кожи в мягких, настойчивых поцелуях. — Мм… дядя Кроули…ты такой вкусный…       Он нервно хохотнул, хотя пульс ускорился под ее прикосновением. — Ладно, котенок, что за игра? Ты пытаешься довести старого демона до инфаркта? Или это какой-то сложный розыгрыш?       Но она не могла остановиться. С внезапным порывом Винчестер забралась к нему на колени, оседлав его на барном стуле. Руки запутались в его рубашке, притягивая ближе, пока она продолжала целовать шею, мягко посасывая кожу.       Руки Кроули инстинктивно легли на ее талию, чтобы удержать, но одновременно мягко отталкивая. — Эй-эй, детка. Что ты делаешь? Это не похоже на тебя. Одри, поговори со мной.       Голос стал тверже, но в нем пробивалась хрипотца, тело реагировало вопреки ему. Он чувствовал ее жар сквозь джинсы. Она подняла на него глаза — темные, затуманенные, совершенно безумные от желания. — Это я, — прошептала Винчестер. — И я очень сильно хочу тебя.       Ее губы изогнулись в хищной, почти безумной улыбке. Зрачки расширились, в них не было ни стыда, ни смущения — только чистая, безудержная похоть. Она выглядела потрясающе красивой: волосы слегка растрепаны, губы припухшие, тело расслабленное, соблазнительное. Медленно, с тихим, игривым смехом, будто она знала, как сильно его заводит, Одри прижалась ближе и начала тереться о его бедро — плавно, уверенно, издавая стоны, прикусывая губы, чувствуя, как он твердеет под ней. Прерывисто и хрипло она выдыхала пошлости, не контролируя себя: — Я хочу тебя. Прямо сейчас. На этом стуле. На столе. На полу. Хочу, чтобы ты трахнул меня так сильно, чтобы я забыла свое имя. Хочу твой член внутри так глубоко, как только можно. Хочу кончить на тебе, Кроули.       Кроули выдохнул сквозь зубы, его пальцы на ее талии сжались чуть сильнее — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать себя в рамках. Глаза его потемнели, ухмылка стала шире, но в ней уже сквозила легкая дрожь — он явно боролся с собой. — Ох, котенок… — протянул он низким, бархатным голосом, в котором хрипотца смешалась с привычным сарказмом. — Я и не подозревал, что под этой милой, невинной мордашкой прячется такая отборная развратница.       Слегка отстранившись, с притворной строгостью добавил: — Но если Дин войдет и увидит, как я выполняю твои… подробные пожелания, он кастрирует меня серебряным ножом и сделает из моих яиц елочные игрушки. Поэтому давай-ка притормозим.       Но его руки не отпускали — наоборот, пальцы медленно скользнули чуть ниже, сжимая ее бедра. Он чувствовал, насколько она мокрая — горячая, скользкая влага уже просочилась сквозь плотную ткань джинс, оставляя теплое, влажное пятно на его брюках.       Он всегда видел в ней лишь ребенка, дочь Дина, запретную и драгоценную. А сейчас… сейчас она, извивающаяся на нем, произносящая с придыханием непристойности, была потрясающей, сексуальной женщиной, которая одним взглядом и парой слов заставила его контроль трещать по швам.       Одри, не слушая ни слова, просунула дрожащие пальцы под его рубашку — ладонь скользнула по теплой коже живота, выше, к груди, ногти слегка царапнули по волосам на его торсе, обводя соски, заставляя Кроули невольно выдохнуть сквозь зубы. Она чувствовала, как он напрягся под ее прикосновениями, как мышцы живота сократились. — Пусть приходят, — прошептала она хрипло. — Пусть видят, как ты меня трахаешь. Как я кончаю на тебе, а ты кончаешь в меня.       Кроули замер на долю секунды, дыхание его сбилось окончательно. Глаза вспыхнули — темные, почти черные от возбуждения, и он выдохнул сквозь стиснутые зубы низкий, хриплый рык, который был больше похож на стон. — Черт возьми, девочка… Ты хоть понимаешь, что говоришь?       Ее рука опустилась ниже — уверенно, но все еще с легкой дрожью возбуждения — расстегнула пуговицу на брюках, потянула молнию вниз. Пальцы скользнули под ткань, обхватывая его через трусы, чувствуя, какой он твердый, горячий, пульсирующий. Кроули перехватил ее запястье одной рукой, но хватка была уже слабой, почти формальной. — Малышка… последняя попытка быть джентльменом… Слезь с меня, пока я еще могу остановиться.       Она вырвалась легко. Наклонилась к его уху, горячее дыхание обожгло кожу. — Не могу, — выдохнула она хрипло со стоном. — Я горю… Все внутри горит… Помоги мне, Кроули…       Ее пальцы снова нашли его — теперь уже проскользнули под резинку трусов, обхватив голую кожу, медленно провели сверху вниз, сжимая у основания. Кроули выдохнул резко, бедра его дернулись вперед сами собой, входя в ее руку. — Черт… Одри… — прорычал он. — Ты убьешь меня, девочка.       Но продолжал смотреть — на ее распахнутые глаза, полные безумного желания, на торчащие сквозь тонкую майку соски, на мокрое пятно на джинсах, на ее дрожащие губы, на то, с каким наслаждением и усердием она дрочит его член. И держался из последних сил.       Винчестер наклонилась ближе, губы ее почти касались губ Кроули, дыхание горячее, прерывистое. Глаза в глаза — затуманенные, умоляющие. — Поцелуй меня…засунь язык мне в рот… — прошептала она, ее язык выскользнул и медленно провел по его нижней губе, облизывая, пробуя вкус. — Глубоко… хочу чувствовать тебя везде…       В это время она продолжала тереться о его колено — бедра двигались ритмично, отчаянно, прижимаясь все сильнее. Кроули, не выдержав, сам надавил коленом вверх, прямо на ее мокрую промежность. Одри сладко застонала — низко, протяжно, звук полный чистого наслаждения, который эхом отозвался в его груди.       Он улыбнулся — медленно, хищно, любуясь ею: раскрасневшейся, потерянной в страсти, такой красивой в своем безумии. Схватил ее за затылок, пальцы грубо запутались в волосах, рванул голову к себе и впился в ее губы жадным, яростным поцелуем — грязным, слюнявым, без всяких церемоний. Язык его сразу ворвался глубоко, трахая ее рот властно, исследуя каждый уголок, переплетаясь с ее языком в мокром, горячем танце. Слюна потекла по подбородкам, он кусал ее нижнюю губу, посасывал, рычал в ее рот, пока она стонала в ответ.       Другой рукой он схватил ее за задницу начал сам двигать на своем колене: ритмично, жестко, прижимая ее промежность к твердой мышце ноги, заставляя тереться быстрее, сильнее. Каждый толчок его руки вызывал у нее новый стон — прерывистый, высокий, полный удовольствия.       Она продолжала дрочить его большой член — пальцы скользили быстрее, сжимая, крутя по головке, чувствуя, как он пульсирует в ее руке, как вены набухают, как он становится еще тверже от движений и вздохов.       Резко оторвавшись от ее губ, он схватил ее за бедра, одним движением поднял и посадил на край барной стойки, сметая бокалы. Руки рвали одежду — джинсы и трусики слетели, открыв ее мокрую, готовую. Он коснулся ее — горячей, скользкой, распухшей. Начал трахать пальцами — сначала одним, круговыми движениями по клитору, проникая внутрь.       Одри ахнула, голова запрокинулась, спина прогнулась, бедра сами подались навстречу. — Черт… Одри, ты такая тугая, такая влажная… — прорычал он, глядя ей в глаза.       Она стонала, пытаясь насадиться глубже, но одного пальца было мало — внутри все сжималось, требуя большего. Одри опустила на него затуманенные глаза, прикусила припухшую губу и выдохнула прерывисто, голос дрожал от нетерпения: — Кроули… пожалуйста… добавь ещё…       Он усмехнулся — той самой дьявольской ухмылкой, в которой уже не было ни капли сопротивления, только голод. — Еще? — переспросил он тихо, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло ее ухо. — Скажи, сколько, котенок. И как ты этого хочешь.       Одри задрожала сильнее. Ее рука легла на его запястье, пальцы сжали, направляя глубже. — Два… потом три… — выдохнула она хрипло, стон сорвался, когда он нарочно нажал на клитор сильнее. — Пожалуйста, Кроули… заполни меня пальцами, я вся горю…       Слова прозвучали откровенно, почти отчаянно, и Кроули выдохнул сквозь зубы, глаза вспыхнули ярче. — Хорошая девочка, — прорычал он, голос стал еще ниже, бархатнее. — Так сладко умоляешь…       Он ввел второй палец — медленно, чтобы она ощутила каждое растяжение. Одри громко застонала, ноги ее раздвинулись шире. Потом третий — уверенно, до самого основания. Пальцы начали двигаться жестче, быстрее, загибаясь внутри, находя ту точку, от которой у нее перехватывало дыхание. Большой палец не прекращал тереть клитор — быстрыми, точными кругами, безжалостно. — Вот так, милая… — прошептал он ей в шею, прикусывая кожу и оставляя яркие следы. — Чувствуешь, как я тебя трахаю? Ты вся течешь по моей руке…       Кроули смотрел на нее не отрываясь, его глаза горели адским огнем, наблюдая за ее искаженным от удовольствия лицом, приоткрытыми в стоне губами, дрожащим телом. Его губы спустились к груди. Соски уже стояли торчком, и он взял один в рот, посасывая, кружа языком, пока она не захныкала от удовольствия. — Вот так малышка. Ты такая развратная, Одри. Хочу, чтобы ты стонала громче. — бормотал он между поцелуями, его голос — смесь нежности и похоти. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь?       Она кивнула, задыхаясь, ее руки вцепились в его плечи, ногти впились в кожу через рубашку.       Наконец, Кроули вытащил пальцы, медленно, чтобы она почувствовала каждое движение. Поднес их к губам, облизывая с голодным блеском в глазах, пробуя ее вкус. — Вкусная девочка… — усмехнулся он, а потом, не давая ей опомниться, вошел в нее резко, глубоко, заставив вскрикнуть.       Он трахал жестко, грязно, страстно — каждый толчок глубокий и неумолимый, стойка тряслась под ними, бутылки падали, виски лился по дереву. Пока она стонала, не в силах остановиться, он наклонился ближе, схватил ее за волосы, притянул к себе и начал целовать, язык вторгся в ее рот, заглушая стоны, превращая их в мычание. Кроули прикусил ее нижнюю губу, не позволяя отворачиваться, заставляя смотреть. — Не отводи взгляд, котенок. — бормотал он, любуясь раскрасневшимся лицом, подпрыгивающими грудями. — Моя, — рычал он с каждым толчком. — Только моя. Самая сладкая. Самая горячая. Самая чертовски идеальная девочка…       Они кончили вместе в взрыве экстаза — ее стенки сжались вокруг него, он излился внутрь с хриплым стоном, тело напряглось, а потом расслабилось.       Кроули все еще был в ней. Он тяжело дышал, опираясь на барную стойку, его руки по бокам от ее бедер.       Одри моргнула, реальность вернулась резко, как холодный душ. Проклятие отпустило, оставив после себя лишь эхо жара и… смущение. Ее щеки вспыхнули ярким румянцем, сердце колотилось не только от оргазма, но и от осознания, что она только что делала, с кем, какие слова говорила.       Она все еще сидела на стойке, ноги обвиты вокруг торса Кроули. Она инстинктивно потянулась за майкой, которая свисала со спинки ближайшего стула — видимо, слетела в порыве. Схватив ее, Одри быстро прикрыла обнаженную грудь, прижимая ткань к себе, как щит. — Я… ой, прости, — пробормотала она, краснея еще сильнее, взгляд метнулся в сторону.       Кроули усмехнулся тихо, его глаза — темные, с легкой дымкой удовлетворения — скользнули по ее лицу. Он медленно вышел из нее, вызвав у Одри легкий вздох, и поправил штаны, застегивая ширинку с привычной грацией. Барная стойка была в беспорядке: разбитые бокалы, пролитый виски, но одна бутылка уцелела. Он взял ее, налил себе полный стакан из тех, что не разбились, и сделал большой глоток, смакуя обжигающий вкус. Потом поставил стакан и повернулся к ней, опираясь локтем на стойку, изучая ее взглядом — смесью любопытства и иронии. Она выглядела совершенно очаровательной в своем смущении для той, кто, задыхаясь от желания, умоляла трахнуть ее во всех позах и кончить в нее как можно глубже. — Ну, котенок, это было… незабываемо, — сказал он наконец. — Ты сейчас выглядишь так невинно и стыдливо, будто не ты пять минут назад оседлала меня и… ну, скажем так, напала на бедного беззащитного демона с вполне конкретными намерениями. Не то чтобы я жаловался, но что на тебя нашло? Расскажи дяде Кроули, милая, — он подмигнул, ухмылка стала шире, глаза блеснули теплым, дразнящим огнем.       Она покраснела до корней волос. Все еще прижимая майку к груди, она опустила взгляд, не в силах смотреть ему в глаза. — Я… в библиотеке убиралась. Нашла шкатулку с амулетом. Коснулась его — и все… загорелось внутри. Как огонь. Не могла думать ни о чем, кроме… тебя. Твой запах… он вел меня сюда.       Ее голос дрожал, щеки пылали алым, она кусала губу, смущенно ерзая.       Кроули сделал еще глоток виски, ставя стакан с тихим стуком. Посмотрел на нее с легкой, ленивой улыбкой. — Ах, классика Винчестеров, — протянул он низким голосом, в котором все еще звучала хрипотца. — Трогать всё подряд, а потом удивляться последствиям. Хотя надо признаться, это было неожиданно продуктивное использование барной стойки.       Кроули лениво махнул рукой, и в воздухе мелькнул едва заметный красный отблеск. В следующий миг одежда Одри оказалась на ней — аккуратно застегнутые джинсы, трусики на месте, майка сидит ровно, даже волосы словно кто-то пригладил. Она моргнула, удивленно посмотрела на себя, потом на него. — Вот так-то лучше, котенок, — произнес он с довольной ухмылкой, допивая остатки виски одним глотком. — Не то чтобы мне не нравился вид до, но если мы собираемся наведаться в библиотеку и забрать эту проклятую штуковину, лучше выглядеть прилично.       Сам же он не торопился одеваться полностью — рубашка расстегнута, галстук болтается где-то на полу, но выглядел при этом все так же безупречно-демонически.       Одри провела ладонью по джинсам, все еще не веря, что все снова на месте, и тихо фыркнула. — Показушник, — пробормотала она, но в голосе уже сквозила улыбка. — Мог бы и сразу меня одеть. — Сразу? — переспросил он с притворным возмущением. — И лишить себя удовольствия посмотреть, как ты краснеешь, пытаясь прикрыться одной майкой? Ни за что, детка. Это было лучшее шоу за последние сто лет.       Одри закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули. — Ты невыносимый.       Кроули поднялся с табурета, наконец-то лениво застегивая пару нижних пуговиц рубашки — ровно столько, чтобы выглядеть «прилично» по его собственным, весьма гибким стандартам. Он подошел ближе, остановившись в полушаге от Одри, и склонил голову набок, разглядывая ее с той самой ухмылкой, будто вспоминая что-то особенно вкусное. — Невыносимый? — протянул он, наклоняясь, так что Одри почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. Голос опустился до шепота, чертовски довольного. — А кто-то минут двадцать назад шептал мне прямо в ухо настойчивые просьбы «добавить пальцы». Два, кажется? Или три? Я честно пытался считать, но ты так громко стонала мое имя, что сбился со счета где-то на втором «Кроули, боже, да!».       Он отстранился ровно на сантиметр, чтобы видеть, как краска стремительно заливает ее лицо от шеи до самых ушей. Глаза ее расширились, губы приоткрылись в беззвучном протесте, а пальцы судорожно сжали край майки. Она попыталась найти в себе хоть каплю возмущения, но вместо этого вырвался только тихий, прерывистый выдох. Кроули стоял так близко, что она ощущала тепло его тела, его запах, что-то темное, демоническое, что всегда витало вокруг него.       Одри сглотнула, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он мог его услышать. — Это все амулет, — выпалила она быстро, словно боялась, что если промедлит, то не сможет сказать это вообще. — Я бы никогда… то есть, я не… я не такая.       Последние слова она почти прошептала, опуская взгляд на его расстегнутую рубашку, на кожу под ней — и тут же заставила себя посмотреть в сторону, на уцелевшую бутылку виски, на что угодно, лишь бы не на него. — Это была не я, — добавила тише, почти убеждая саму себя. — Это точно был амулет.       Она закусила губу, чувствуя, как внутри все снова стягивается тугой, горячей пружиной — не так яростно, как под влиянием амулета, но достаточно, чтобы понять: часть того огня осталась. И, возможно, была там всегда.       Кроули молчал секунду-другую — ровно столько, чтобы она успела запаниковать, что сказала что-то не то. А потом его тихий, низкий смех разлился по бару, как тот самый виски по стойке.       Он поднял руку и очень медленно, кончиками пальцев, провел по ее щеке — от виска до подбородка, едва касаясь кожи. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине Одри пробежали мурашки. — Амулет, значит? — протянул Кроули так, что его голос вибрировал прямо в ее груди, густой, с тяжелой шотландской прокаткой, от которой у Одри мгновенно подкосились ноги.       Он шагнул ближе, прижимая ее спиной к холодной стене бара. Она ахнула, упершись ладонями в его грудь, но не оттолкнула — пальцы лишь сжали ткань расстегнутой рубашки. В тот же миг он ловко просунул бедро ей между ног, прижимаясь, и она ощутила твердую силу его мышц сквозь тонкую ткань, отчего по телу пробежала горячая дрожь.       Его ладонь легла ей на талию — крепко, собственнически. Пальцы впились в кожу сквозь тонкую майку и медленно, мучительно медленно потянули ткань вверх, обнажая полоску живота. Большой палец провел по коже круговыми движениями, опускаясь все ниже, к краю джинсов, но не переходя границу — только дразня, обещая. — Ну хорошо, котенок, — прошептал он, губы почти касались ее уха, горячее дыхание обжигало. — Допустим, это был амулет. Все твои сладкие, грязные мольбы… как ты умоляла меня трахать тебя глубже, быстрее, кончить в тебя…       Он тихо, опасно рассмеялся, и этот смех пробежал по ее телу электрическим разрядом. Кроули лениво повел ладонью вверх под майкой, чувствуя, как грудь вздымается от тяжелого дыхания. Пальцы скользнули выше, нашли сосок и обвели его круговым движением — сначала легким, дразнящим, потом чуть сильнее сжимая, покручивая. Одри выгнулась навстречу, из горла вырвался тихий, невольный стон. — Но сейчас, милая, — прорычал он, прижимаясь губами к ее шее, зубами прикусывая кожу прямо над ключицей, оставляя яркий след, а потом зализывая его медленно, влажно, — Никакого амулета. Ни капли магии. И ты уже мокрая, правда?       Он толкнулся бедрами вперед — резко, чтобы она почувствовала, насколько он снова готов, насколько твердый от одного ее вида, от ее запаха, от ее дрожи. Одри громко втянула воздух, пальцы судорожно вцепились в его рубашку.       Кроули опустился губами ниже — к основанию шеи, потом к вырезу майки. Зубами зацепил ткань и потянул вниз, обнажая грудь. Не дожидаясь, взял сосок в рот — горячо, влажно, сосал сильно, язык кружил, зубы слегка прикусывали. Одри задрожала всем телом, голова запрокинулась назад, еще один стон вырвался и громче, чем она хотела. — Слышишь себя? — бормотал он, не отрываясь от кожи, голос хриплый, полный темного голода. — Никакой магии, а ты уже так сладко кричишь.       Его рука скользнула вниз — под майку, по животу, прямо в джинсы, под трусики. Пальцы мгновенно нашли ее — горячую, мокрую, пульсирующую. Он не вошел — только провел по складочкам, по клитору, надавил круговым движением. — Чувствуешь, как ты течешь по моим пальцам? — прошептал он, поднимая голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — Это тоже амулет, малышка?       Он добавил второй палец — только снаружи, дразня вход, надавливая, но не проникая. — Представь, — шептал он, голос опустился до опасного, бархатного рычания, — как я опущусь на колени прямо здесь. Раздвину твои ножки… медленно проведу языком. Буду лизать тебя долго, котенок, так долго, пока ты не начнешь хныкать и тянуть меня за волосы. А потом возьму тебя в рот — буду сосать, есть тебя, пока ты не кончишь, крича мое имя так же громко, как двадцать минут назад.       Одри уже не могла думать. Дыхание сбивалось, стоны вырывались с каждым его движением.       Кроули не спешил. Его пальцы все еще дразнили ее снаружи — лениво обводили складочки, надавливали на клитор, но не входили, не давали того, чего она так отчаянно жаждала. Он смотрел на ее лицо с той самой дьявольской ухмылкой, которая обещала муки и блаженство одновременно.       Одри изнемогала, бедра ее инстинктивно подались вперед, ища большего, но он только усмехнулся шире, отстраняя руку ровно на сантиметр — достаточно, чтобы она почувствовала пустоту, но не потеряла касание полностью. — Смотри на меня, девочка, — прорычал он низко. — Смотри, как ты извиваешься. Как твои глазки затуманились, губки приоткрыты, а щечки горят. И все это… без единого проклятия.       Он наклонился, губы почти коснулись ее, но не поцеловал — только дышал горячо, дразня. Пальцы снова скользнули по ней — легким, едва заметным касанием, собрали влагу и поднесли к ее губам. Одри, не в силах сопротивляться, облизнула их инстинктивно, пробуя себя, и это вызвало у него тихий, довольный смех. — Вкусно, да? — прошептал он, глаза блеснули красноватым огоньком. — Твоя сладость. Никакого амулета. А теперь… — он вернул руку обратно ей в трусики, но движение продолжать не стал. Рука замерла, пальцы отстранены. Она — горячая, пульсирующая, но пустая.       Одри ахнула, дернулась вперед вперед, но он прижал ее к стене бедром, не давая двигаться. — А может мне прекратить? — спросил он тихо, но с такой интонацией, будто знал ответ заранее.       Голос стал бархатным, опасным, полным насмешки. — Если все дело в шкатулке, я остановлюсь. Застегну твои джинсы, отойду и сделаю вид, что ничего не было. Это же все амулет? Да, детка?       Он ждал. Секунду. Две. Пальцы его замерли у самого входа — близко, так близко, но не касаясь. Одри задыхалась, стоны срывались с губ невольно, тело предавало ее на каждом вдохе. — Ну же, милая, — протянул он, наклоняясь к ее уху, зубами слегка прикусывая мочку. — Скажи. Или признай, что хочешь, чтобы я вошел в тебя пальцами… языком… Прямо сейчас. — Кроули… — выдохнула она, пальцы впились в его волосы. — Пожалуйста… — Что пожалуйста? — он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, ухмылка стала шире, дьявольски-самодовольной. — Поцелуй? Ты хочешь поцелуй, моя девочка?       Она не выдержала. Сама потянулась к нему, обхватив за шею, и впилась в его губы — жадно, отчаянно. Поцелуй был жарким, влажным, полным стонов и тяжелых вздохов. Языки сплелись, зубы слегка прикусывали губы, руки Одри скользнули в его волосы, тянули ближе, а Кроули рычал ей в рот, прижимая еще сильнее к стене.       Его рука в ее трусиках — два пальца глубоко внутри, двигались быстро, ритмично, закручиваясь в той самой точке, от которой у нее подкашивались ноги. Большой палец одновременно тер клитор, жестко, безжалостно. Одри мычала в его губы, сжимаясь вокруг пальцев все сильнее, становясь мокрее.       Они целовались долго — так, будто снова горели, будто амулета и не было никогда. Дыхание сбивалось, тела терлись друг о друга, и оба уже снова были на грани.       И в этот самый момент дверь бункера с громким скрипом открылась.       Дин замер.       Сэм замер.       Они не успели отскочить друг от друга на приличное расстояние. Да и смысла в этом особо не было. Дин заметил разбитые стаканы. Лужу виски. Покрасневшую дочь в полуспущенных джинсах. Кроули с распухшими губами и расстёгнутой рубашкой. — Я. Тебя. Убью.

***

      В гостиной Бункера повисла напряженная тишина, прерываемая только тяжелым дыханием Дина. Они вчетвером стояли вокруг барной стойки, где лежала злополучная шкатулка с амулетом. Воздух все еще был пропитан легким ароматом виски и недавнего хаоса, а Одри стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, пытаясь скрыть румянец на щеках.       Дин сверлил Кроули взглядом, полным ярости, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Кроули как ни в чем не бывало стоял, ухмыляясь своей фирменной дьявольской улыбкой. Сэм, всегда рациональный, уже держал в руках пожелтевший пергамент из потайного отсека шкатулки. Он откашлялся и прочитал вслух: — Амулет Скрытых Желаний, известный также как «Сердце Потаенных Страстей». Создан в эпоху средневековых алхимиков для усиления скрытых привязанностей. Не вызывает новых чувств, но разжигает и усиливает уже существующие симпатии к объекту, чей аромат или присутствие становится катализатором. Действие длится до кульминации желания, после чего ослабевает. Предупреждение: амулет раскрывает правду сердца, что может привести к непредвиденным последствиям. Использовать с осторожностью, ибо правда — оружие обоюдоострое.       Сэм опустил пергамент, поднимая взгляд на остальных. В комнате повисла тяжелая пауза — такая, что даже воздух казался густым, как смола.       Лицо Дина побагровело от гнева: — То есть, — медленно проговорил он, чеканя каждое слово, — эта штука просто сняла тормоза? А все остальное… уже было???       Он перевел взгляд на Кроули. В глазах — ярость, явно граничащая с желанием убить демона самым мучительным способом. — Ты, — он сделал шаг вперед. — все это время был рядом. Шутил. Лез в нашу жизнь. Ты знаешь ее с детства. И не счел нужным поставить границу, остановить ее, мудак???       Он схватил Кроули за воротник. — Ублюдок! Мне плевать, что там написано, это твои демонские штучки. Я тебя прикончу!       Кроули отцепил его руку, усмехаясь: — О, Бельчонок, не кипятись. Я здесь жертва, помнишь? Твоя прелестная дочь накинулась на меня сама. Похоже, наш котенок имеет слабость к демонам. Кто бы подумал?       Дин зарычал: — Заткнись! Я знаю только то, что моя дочь стояла тут, — Дин резко махнул рукой в сторону стойки, — под влиянием демонической хрени, а ты этим воспользовался. — Дин, — вмешался Сэм, делая шаг между ними. — Пергамент четко говорит: амулет не создает чувств. Он усиливает то, что уже есть. Вопрос не в том, кто виноват? Вопрос в том— что мы делаем дальше?       Одри стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, но взгляд ее то и дело скользил к Кроули — против воли, будто магнитом притягивало. И каждый раз, когда глаза встречались, в голове вспыхивали обрывки: его хриплый шепот у уха, как он медленно говорил, что сделает с ней языком… как пальцы входили глубоко, загибаясь именно там, где нужно, как большой палец безжалостно гладил клитор… И то, как все это оборвалось на самом краю. Она всё ещё была мокрой. Все еще дрожала внутри. И от этого краснела до кончиков ушей.       Кроули это видел. Конечно, видел. И его взгляд — темный, ленивый, полный обещаний — скользнул по ней сверху вниз, задержавшись на губах, на шее, на бедрах. Одри сглотнула и отвернулась, но поздно: щеки пылали.       Дин заметил. — Перестань на нее пялиться, урод, — прорычал он.       Кроули даже не дрогнул. Только улыбнулся шире. — Можно… можно я скажу? — тихо спросила Одри.       Дин мгновенно повернулся к ней, злость сменилась тревогой.       Она глубоко вдохнула, собираясь с силами. — Я не снимаю с себя ответственности, — сказала Одри, глядя в пол, но голос ее был твердым. — Я тронула амулет. Я пошла за ощущением. Да, оно было усилено, но… — она сглотнула. — Это не значит, что кто-то меня заставлял.       Повисла пауза. Дин сжал челюсти так, что скрипнули зубы. — Но он, — Дин ткнул пальцем в Кроули так резко, что тот даже слегка качнулся, — он ничего не трогал! Он просто стоял и ждал, пока эта дрянь сделает всю грязную работу за него! А потом воспользовался тобой как последний подонок!       Кроули медленно поднял брови, картинно удивляясь. — Ой, Дин, как грубо.       «Воспользовался». Звучит так, будто я ее связал и пытал. А на деле, — он повернулся к Одри, и его голос стал ниже, бархатнее, — твоя дочь сама залезла на меня. Сама впилась в губы. И, кстати, стонала так сладко, что я чуть не кончил, даже не расстегивая брюки.       Одри ахнула, щеки вспыхнули ярче прежнего. Она хотела сказать что-то резкое, но вышло только тихое: — Кроули…       Он повернулся к ней — медленно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. — Да, малышка?       Взгляд снова — тяжелый, горячий. И снова вспышка: его пальцы внутри, ритм, от которого ноги подкашивались, его голос: «Скажи, что хочешь кончить язык…»       Она прикусила губу. Нижнюю. Ту самую, которую он только что кусал.       Дин взорвался. — Хватит! — рявкнул он, хватая бутылку виски и швыряя ее в стену рядом с Кроули. Бутылка разлетелась вдребезги, виски потекло по стене. — Убирайся из моего дома. И из ее жизни. Навсегда.       Кроули вздохнул театрально, поднимая руки. — Как скажешь, папочка. Я уйду… на сегодня.       Но перед тем, как исчезнуть в клубах черного дыма, он бросил на Одри последний взгляд — такой, что у нее перехватило дыхание.       А потом остался только запах дыма, виски и ее собственное возбуждение, которое никуда не делось.       Дин тяжело опустился на стул, закрыв лицо руками.       Сэм молча налил себе воды.       Одри стояла посреди комнаты, все еще красная, все еще дрожащая.       И знала: это только начало.       А где-то в аду Кроули уже ждал продолжения. С ухмылкой. Представляя, что он будет делать своим языком. И с полным намерением довести все до конца — медленно, тщательно и так, чтобы она кричала его имя.       Без всяких амулетов.