In Every Shape You Take

Они лежали на циновке, посреди разбросанных покрывал, чуть липких от пролитого: пота, смазки, слез, вина из опустевшего и откатившегося к самой двери кувшинчика. Се Лянь обессилено вытянулась на спине, прикрыв глаза запястьем и жадно вдыхая сквозь открытый рот с припухшими от поцелуев губами. Хуа Чэн лежал рядом и глядел на нее. Любовался. Они начали любиться ночью, а сейчас в окно отстроенной хижины настойчиво лезли солнечные лучи. Хуа Чэн сбился со счета разу на пятом, но их было наверняка больше. Ему несложно — мертвому телу без разницы, на что направлять магические силы. Хоть на то, чтобы расшвыривать мелких демонов, хоть на управление огромной каменной статуей, хоть на телесную крепость, чтобы катать по лежанке цзэ-цзэ, пока ей не будет достаточно. Но Се Лянь редко бывало достаточно. — Сань Лан… Она медленно, словно боялась расплескать что-то внутри себя, перевернулась на живот. Большая мягкая грудь, не перетянутая бинтами, смялась о лежанку, плеснула белизной. Темные растрепанные волосы рассыпались по плечам. Солнечный свет попал в зрачок, окрасил его в теплый ореховый цвет… — Сань Лан… — протянула она снова, тягуче и сладко. Приподнялась на локтях, так что снова стали видны ареолы, а грудь увесисто качнулась. Тонкие пальцы коснулись темной прядки над глазом Хуа Чэна, — глазом, которого в истинном облике не было — небрежно отбросили в сторону. Се Лянь склонилась ближе. Коснулась века губами. Какие же они мягкие… снаружи сухие, как лепестки, и влажные ближе к месту, где размыкаются. Се Лянь поцеловала его веко почти невесомо, но сквозь притворный облик все равно прокатилась дрожь, отдалась смесью боли и щекотки в пустой глазнице. Ресницы затрепетали над щекой. — Я хочу еще… — Промурлыкала она, укладываясь грудью на грудь Хуа Чэна. — Тебе не много?.. Вблизи было видно, как от слишком жарких поцелуев ее припухшие губы треснули в нескольких местах, и прожилки наполнились кровью. Хуа Чэн старался целовать ее мягче, но Се Лянь кусалась и тянула его за волосы, шипела, хныкала, умоляла — и он сдавался. Проталкивал язык в ее рот, втягивал в себя, мусолил, прикусывал ее прекрасные губы. И слизывал потом кровь, осторожно, как собаки, чтобы унять боль. — Нет… Последний раз, — упрашивала она, перекинув одно бедро через его колено. Качнула тазом, потираясь об его ногу припухшими, наверняка саднящими складками. Оставила теплый блестящей след, вздрогнула, прогибаясь в пояснице. — Только… Есть одна просьба, — она шумно вздохнула, моргнула, собираясь с мыслями. — Прими истинный облик. И мне хватит. Хуа Чэн пожал плечами. Он уже смирился с тем, что Се Лянь отчего-то больше нравится облик Градоначальника: широкоплечего, нескладно-длинноногого, с повязкой на месте отсутствующего глаза. Он послушно перетек в эту личину, но Се Лянь покачала головой. — Не так! — она села на нем верхом, хмурясь. — Я сказала — хочу истинный облик. Тебя. Настоящего. Она ткнула его пальцев в грудь. — Цзэ-цзэ… — Хуа Чэн уложил ладони на ее талию, утопил пальцы в мягкой коже, пока те не коснулись жестких мышц. — Тебе не понравится. Я ведь прошел Медную печь Тунлу. — Понравится. Давай же, — она толкнула его в плечи, не позволяя подняться. — Я давно хотела. Я люблю моего Сань Ланя всего, целиком, во всех обличиях. — Цзэ-цзэ, — взмолился Хуа Чэн. — Это не человеческий облик. Демоны — они и есть демоны, и я в том числе. Разве ты не видела чудовищ в Призрачном Городе? — Видела, — она шумно выдохнула и снова ерзнула на нем, на этот раз сползая ниже. — Я не испугаюсь. Ты же сам знаешь, я столько всего повидала за жизнь — меня сложно испугать… — У нас не получится любиться, — Хуа Чэн прибег к последнему доводу. — Ничего пригодного для этого в демоническом облике нет. Я только сделаю тебе больно. — Ну и пусть, — нежный розовый язык скользнул по ее губам, размазывая кровь. Глаза, теперь-то Хуа Чэн ясно видел, лихорадочно блестели. — И не прибедняйся! Я знаю, твоей фантазии хватит, чтобы придумать, как приласкать меня… В каком бы облики ты ни был. Хуа Чэн обмяк, сдаваясь. Он не мог, не смел, не желал отказывать своей принцессе ни в чем. — Я приму его… Но потом ты не сможешь на меня глядеть и прикасаться, и никогда не подпустишь к себе вновь… — Ты знаешь, что это неправда. Давай! — Сначала слезь с меня… Пожалуйста, я не хочу поранить тебя. Се Лянь фыркнула, но послушно скатилась с него, устраиваясь в складках липких простыней. Хуа Чэн сел, немного поправил волосы, будто это что-то значило… И его образ начал трескаться, как трескается кокон насекомого. Только изнутри вылезла вовсе не прекрасная бабочка. Множество рук — не рук, шипастых отростков, похожих на лапки богомола. Они росли из выгнутого дугой хребта, из ребер в ошметках слезавшей плоти. Некоторые из них были мощнее, мясистее, на них можно было стоять, как на ногах. Другие расползались длинными острыми перьями, которые при желании могли ненадолго поднять искореженное, обожженное тело в воздух. Остальные — примерно восемь пар — были тонкими, подвижными, с бритвенно острыми загнутыми когтями на концах. Ими удобно было хватать и разрывать на части демонов. Хуа Чэн не помнил, когда именно это обличье появилось. Уже после печи или до? Но это был его настоящий облик. Самая страшная боевая форма, в которой его могущество достигало своих пределов. Вот только самого себя Хуа Чэн в этом облике ненавидел. Крыльям, даже сложенным, было тесно под потолком. Угловатые конечности заполонили собой всю небольшую хижину. Тело, пестрое от бахромы полуслезшей кожи, едва не касалось зажатой в углу Се Лянь. Хуа Чэн тоскливо взглянул на нее единственным кроваво-огненным оком, вытянувшимся ровно посередине лба, и беспомощно щелкнул клыкастым подобием рта с выступающими вперед мандибулами. — Сань Лан… — выдохнула Се Лянь. — О, Сань Лан… «Прости, — передал он по духовной связи. — Я предупреждал. Я сейчас же верну нормальный…» — Ты прекрасен, мой Сань Лан, — коротко вздохнув, Се Лянь подалась вперед, прижимаясь своим прекрасным телом к его ужасным лапам. Хуа Чэн постарался отшатнуться, но в хижине было слишком мало места. Его шипы коснулись ее груди, оставили малиновые полосы, оцарапали внутреннюю сторону ее бедра… — Возьми меня, — почти простонала она, потираясь щекой об одну из его лап. На вспоротой коже выступила алая бусинка крови… — Пожалуйста, пожалуйста, я ужасно этого хочу! Хуа Чэн потрясенно глядел на нее единственным зраком. «Но я причиню тебе боль», — постарался воззвать он к ее разуму. — Я знаю, я знаю, — она торопливо кивнула. Несколько прядок ее волосы запутались в шипах, и без того растрепанная прическа превратилась в кромешный ужас. — Я этого и хочу. О, Сань Лан… Она коротко вздохнула, а потом протиснулась мимо нагромождение его лап, оцарапываясь. Прильнула к его изломанной туше. Подняла глаза, дурные и влажные. — Не бойся… Я… Так мне становится легче, понимаешь? Смотри, сколько на мне шрамов, видишь? — она провела ладонями по своей груди, по бокам, по животу. Так продажные девки в Призрачном городе показывали себя покупателям, очерчивая прелести. Хуа Чэн затряс бы головой, чтобы выбить гнусное сравнение, но отдельной от тела головы у него сейчас не было. — Они все от мечей Цзюнь У… Цзюнь У. Тонкое, взбешенное шипение раздалось разом из несколько отверстий его тела. О, вот с кем бы он встретился в этом облике, так это с Безликим Баем. Его бы познакомил со всеми своими шипами, когтями, жалами. Выварил бы в кислоте, заживо по лоскуткам снял кожу, вогнал иглы под веки… Но перед ним был не Цзюнь У, а Се Лянь. Его спасительница. Его любовь. Его принцесса. — Вскрой эти шрамы, — прошептала она, обнимая то, что объять ее руками было невозможно. — Все разом, у тебя сейчас так много рук… Всади по когтю в каждый и трахни открывшиеся раны. Хуа Чэн снова попыталась отшатнуться от нее, но тут же врезался в стену хибары. Их маленький домик охнул и зашатался. — Я не могла остановить это, — продолжала Се Лянь. — И мне было так… так беспомощно, так мерзко, я уже почти не помнила про предательство, про свою ничтожность, про то что я спасаю этим людей… Было только чувство, что мне невыносимо больно, а я не могу ничего с этим сделать… Я хочу, чтобы на этот раз все вышло иначе. Она вскинула руку и коснулась невесомыми пальцами вертикального века Хуа Чэна, щекоча чувствительную кожу у самого глаза. Не надо бы ей этого трогать. То, что кипело в его зраке, не было слезами, хотя ощущалось именно ими… Наверно, кислота. — Сделай это для меня, мой Сань Лан… Пусть то, что когда-то было пыткой, станет наслаждением, которое я выбрала сама… — лихорадочно прошептала Се Лянь. — А если мне не понравится, я скажу тебе, и ты сразу же прекратишь… Мой нежный, заботливый, любимый Сань Лан… Ты сделаешь это для меня, м? «Я сделаю для тебя все… Только убери руку». Но она не убрала, и когда он сморгнул кипящую слезу, кожа на ее пальцах покраснела и начала слезать лоскутками. Се Лянь не обратила на это внимания, опрокидываясь на простыни. Хуа Чэн медлил, и она обхватила одну из его лап сама. Приложила коготь к шраму под грудью, надавила… — Ааах! — она зажмурилась, прогибаясь в пояснице. Кожа поддалась, раскрылась, будто ткань разошлась по шву. Кровь, божественно-алая, наполнила открывшуюся трещину и плеснула ручейком вдоль ребер и на лежанку. — Ах-а… Давай же, давай, в каждый, пока не закончатся… «Шрамы или когти?» Она не ответила. Хуа Чэн не стал допытываться. Часто-часто моргая единственным зраком, капая шипящей и пузырящейся жидкостью на живот своей бессмертной любви, он стал вдевать когти во все ее шрамы. А казалось — заодно вонзает иглы в собственное сердце. Се Лянь шипела, хныкала, билась затылком об пол, но на каждый вопрос «хватит? достаточно?» мотала головой. По ее телу волнами прокатывалась дрожь, губы побелели и высохли. Хуа Чэн хотел бы поцеловать, утешить, но было нечем. Поэтому вместо этого осторожно обвил кончиком хвоста ее щиколотки и бедра. «Все, — взмолился он. — Ты уже вся исколота…» — Д-да?.. — Се Лянь приподняла голову и, кажется, впервые за всю пытку растворила глаза. Хуа Чэн подумал, что сейчас, когда она увидит, во что он превратил ее тело, разум вернется к ней. Се Лянь взвизгнет, потребует отпустить ее.. — Что же ты ждешь? Продолжай! Она глухо застонала, закатывая глаза и обратно роняя голову на лежанку. — Трахни их, каждый… Как я просила. Ну же, мой Сань Лан… «Я не хочу… не могу…» — Пожалуйста! — Се Лянь тихонько взвизгнула, выгибаясь — насаживаясь на вонзенные в плоть когти чуть глубже… и с выдохом обмякая, почти соскальзывая с них, так что те, окрашенные алым, почти вынырнули из ран. — Вот так… «Ты совсем себя не жалеешь», — он медленно втиснул когти. Разорванная плоть с влажным чавком приняла их обратно. Се Лянь содрогнулась. Она не отталкивала орудия своей пытки, она наглаживала их, царапая ладонь, вывернув голову, целовала холодный хитин, вонзившейся в ключицу… На это невыносимо было смотреть. И Хуа Чэн дал своей принцессе то, чего она хотела, пока кровь не начала брызгать на стены, а когти не заскользили легко, как в лоне мокрой от желания женщины. Се Лянь закричала только под конец, и не от боли. Сжала шипастую лапу, протыкая ладонь насквозь, и встала дугой, упираясь в лежанку только пятками и затылком. Ее всю колотило, пока она не обмякла, обессиленная, тяжело дышащая, уже не белая, а кроваво-красная с ног до головы, как невеста… Только между бедер подтекающая смазка размывала кровь, открывая светлую кожу… Хуа Чэн принял облик Сань Лана. Се Лянь, несчастно всхлипнув, протянула к нему руки. Обхватила за шею, прижалась, плача горько, как обиженный ребенок. Страшные раны на ее божественном теле затягивались на глазах. Кровь медленно стекала со стен вокруг и стыла в насквозь мокрых простынях. — Мы больше никогда, — в отчаянии прошептал Хуа Чэн. — О, нет, — размазав слезы об его плечо, пролепетала Се Лянь. — Мы обязательно повторим!