Часть 1
24 декабря 2025 г., 18:00
Майк никогда не задумывался, что такое ревность на самом деле. Ревновал ли он когда-нибудь, или предпочитал долгим, отчаянным разговорам друг с другом молчание — он не знал. Зато знал, что он любил Эл. Иногда, казалось, что до безумия. Но после все чувства снова и снова втягивались в чёрную дыру привязанностей, где не было ничего. Оставался только Уилл, с его невозможным взглядом на мир. С взглядом, готовым преодолевать путь, вооружившись смелостью и его, Майка, рукой на плече.
Взор, каким Майк одаривал его, Уилла, никогда не казался ему столь желанным, окутанным нормальностью, как привыкли говорить глупые, влюблённые подростки в ситкомах. Просто следовало всё пережить. Следовало глубоко вдохнуть, выдохнуть, стиснуть до алых полумесяцев руки, позабыв о девушке, что так отчаянно нравилась его другу. Забыть о Робин, что пыталась совершенно не красиво пыталась забрать Уилла себе. У него.
Иногда зубы скрипели, а кулаки сжимались в отчаянной пародии на злость. «Ревность» — шептало подсознание, внутренний голос, с которым не хотелось иметь ничего общего. Но это не было пародией в честном значении этого слова, которую он так несоизмеримо мучительно пытался выкинуть из своего сердца. Отдать на съедение собственным зверям, что постоянно крутились рядом, подбрасывали в, и так горящий ненормальным, огонь, сухие ветки и остальную мишуру, которая никогда не была нужна ему.
Майк оставался один на один со своими зверями, чьих лиц он не знал, но они желали сгрызть его самого, обвиняя в абсолютном извращении. Потому что таких чувств к лучшему другу чувствовать было нельзя. Но руки каждый раз сжимали ручки и карандаши, ломали их в непосредственной близости от Уилла. Ранили руки осколками и внутренним стержнем, который никак не хотел быть назван верным словом.
У него не было разрешения ощущать такое. Отвращение кралось в потёмках его спальни, сжимало горло вязкими лианами, утягивая на дно бассейна с акулами.
Он не должен был даже думать о таком.
— Ты какой-то странный в последнее время, Майк… — неловко подбросил фразу в воздух Уилл и тут же замер под обжигающим взглядом Уиллера. Подобный взгляд никогда не принадлежал ему — обиженный, почти грязный. Горящий в собственных эмоциях и мыслях, но всегда сохраняющий здравость. В промежуток времени, дарованный Уиллу, этого не было. — Я сделал что-то не то? Мы с Робин…
— Замолкни. Не говори про неё сейчас. «Или я не выдержу». Нервный шёпот скатился с языка, капнув ядом в воду. Майк, такой не понимающий ничего, раздражённый до белого каления, резко схватился за запястье Байерса и повёл за собой. В Чёртовую тёмную кладовую, где их команда, партия, Бог знает кто ещё, хранили бочки с бензином, карты и неиспользуемые вещи. Тишина, спокойствие, и ярость, окутанная в неясную ненависть. — Признайся. Что у тебя с… Робин?
Уилл замер. Майк напирал, прижимал к стене, совсем не сдерживаясь, ударил кулаком об стену рядом с лицом Уилла. По костяшкам зазмеились первые синяки.
Они вгляделись друг в друга, — глаза в глаза, — и замерли, не сумев выдавить и звука. В лёгких не хватало кислорода, но они дышали воздухом, вырывающимся изо рта другого. Наполнялись вдохом, выдохом, взглядом из-под ресниц, томным выражением глаз, смотрящих прямиков в душу Майка.
Молчание.
Оно укутывало их обоих, вело к чему-то несомненно важному. Укрывало тяжестью не озвученных чувств. Холодило руки признанием. Губы были заняты, ловя каждый вздох другого.
— Так… что происходит между тобой и Робин? Может, мне сделать нечто плохое с ней, чтобы ты признался мне, как твоему лучшему другу, — хотя я уже не уверен, — что ты с ней встречаешься? — Майк не понимал, что нёс. Не понимал и что внутри него разгоралось, какие эмоции он испытывал в этот самый момент. Единственное, чего он сейчас так отчаянно хотел — Уилл должен быть с ним честен. Должен быть только его чародеем с волшебными глазами.
— Мы друзья, Майк, — вяло парировал Уилл и его глаза зажглись неприятным блеском. Раздражение. Он оттолкнул Майка, заставил его упереться об стену, сжал его куртку. Ореховый цвет метал молнии, пока карий оставался в изнанке своих неизведанных чувств к лучшему другу.
— Ты и дружишь с девчонкой? Не смеши меня. Ладно… Ладно Макс или Эл, но никак не эта…
— Кто, Майк? Кто она? Ещё одно слово и я обещаю — я врежу тебе так больно, как ни один Трой тебя в жизни не бил. Не смей оскорблять члена нашей команды. Не смей… оскорблять друга, который видит меня.
Майк замолк. Замолк на несколько долгих секунд, показавшихся им, двоим вечностью. Просто наблюдал за тем, как родинке на лице Уилла образуют прелестный узор, составляя его карту неба.
— Если ты не собираешься ничего говорить, то я просто пойду отсюда.
Майк не имел никакого представления, почему именно сейчас он позволил Уиллу уйти, почему обрубил натянутую связь между ними на корню и…
— Уилл, я вскрою твою грудную клетку и узнаю, что творится с тобой.
Майк пока не ведовал, но именно так прорастали деревца ревности, что выросли на многие мили ввысь.
После признания Уилла в чувствах к нему, между ними повисло напряжение. Горячее, горестное, молчаливое: почти что отчаянный слог к воспоминаниям, что они оба хоронили в земле, как капсулу времени, которую не откроют больше никогда.
Но именно те нежные слова-признание, вспыхнувшие между ними в подвале дома Уиллеров, дали Майку разрешение.
Майк скалился, бился о стены, разрывал собственные вещи, но никогда не трогал рисунков Уилла, созданных только для него. Они были для него священным напоминанием о чувствах, которые он никогда бы не смог принять, не выглядя в глазах людей правильным, здоровым. Они были сотканными из памяти о ленивых детских днях, когда их мир ещё не коснулся Изнанки, не стал крутиться вокруг девушек-друзей, а не отчаянной дружбы между четырьмя ботанами, когда они… принадлежали только друг другу. Ничто не мешало быть им честными, открывать сердца, но не сейчас.
Он сжимался на полу, садился возле разрушенного шкафа в своей комнате, в пустом доме, натягивал шапку до носа и притворялся, что ничего не было. Не было ни похищения Холли, ни реанимации мамы и отца. Он пытался забыться, дышать чем-то иным. Не фокусироваться на пепле смерти, повисшем над его домом.
На обратной стороне век всегда был он один. Уилл.
Уилл Байерс. Красивая конфетная обёртка, чьи внутренности с каждым разом, с каждым выпуском становятся вкуснее. Создатели даруют своему созданию столько любви и заботы, что Майку просто завидно, откровенно говоря, что эту нежность даёт не он.
Скольким ему ещё придётся пожертвовать, чтобы стать для друга тем самым единственным, родным и желанным, коим он был не так уж и давно?
Скольким людям ему ещё придётся отказать, чтобы преподнести это в теории своей нормальности?
Он не знал. Но продолжал бороться сам с собой.
Уилл игнорировал его. Продолжал безразлично скользить взглядом по его профилю, неловко ухмыляться Робин, которая с понимающей улыбкой трепала того по голове. И как будто специально — всегда на виду у Майка. У него горели щёки от несправедливости.
Майк бесился, раздражался, ненавидел весь этот мир, пока Уилл не… бросал на него взгляд. От него у Уиллера бабочки чёртовые в животе, откровенная хандра и беспрекословное следование собственному правилу: убить чёртовую Робин Бакли и привести её труп Уиллу за насилие над ним. Хотя бы морально. Хотя бы так скрытно, чтобы Уиллу впервые не было всё равно на него. Хотя он знал, что Уиллу никогда не было плевать.
Майк понимал, как странно, должно быть выглядели его эмоции, похожие одновременно и на ревность, и на ненависть к самому Байерсу, но не мог прекратить. Даже не смел прекращать. Пока в один незаметный, серый день, посыпанный пеплом Изнанки, его не прижал к стене уже сам Уилл.
Злой Уилл, гневный. Что-то всколыхнулось внутри и взгляд сам собой упал на губы. Майк не замечал ничего, кроме этих потрескавшихся, розовых губ, так и норовивших разорвать его мнимую гетеросексуальность в клочья.
— Прекрати сверлить своими зенками Робин. Она и так не была от тебя в восторге, а сейчас ты пугаешь её, Майк. И не только её, но и меня к тому же. — Губы Уилла скривились, оголили зубы, и Майк невольно глянул на них. От глаз к губам, — и так по кругу. Снова и снова. — Майк, прекрати пялиться на меня. Это не серьёзно.
— Серьёзно? Что для тебя есть серьёзность? Следовать за чёртовыми девчонками, и всю дорогу хихикать над их шутками, словно ты один из них? — Майк крепче сжимает руку Уилла. Прижимает к своей груди. На этот раз замечает румянец и неловкость между ними, но списывает это всё на жар, на высокую температуру в комнате. — Ты ужасно поменялся. Не в лучшую сторону.
— Пубертат ударил в твою голову? — неловко отшутился Уилл, но тут же пытался отстраниться. Ему не позволили. — Майк, серьёзно, отпусти меня… Это ни хрена не весело. Хватит принижать заслуги Робин в нашей компании. Это её оскорбляет.
— Оскорбляет? А меня, ты думаешь, не оскорбляет этот твой… смех. Улыбки. Я… я, возможно, никогда и не был хорошим другом для тебя, но не надо так явственно показывать это! Мне не понять, как ты смеешь улыбаться, пока я рядом. Ты…
— Майк. Робин уверена, что ты ревнуешь, но я думаю, что ты просто идиот.
Внутри Майка что-то переклинило. Он всматривался в скучающие глаза Уилла, рассматривал его анфас, разглядывал алые щёки и… медленно переваривал то, что почти прошептал Уилл. Правду, от которой в груди становилось тяжелее, силы уходили на то, чтобы не оттолкнуть Байерса, не закричать, не сказать ему о том, что сам Уилл — это один сплошной…
— Соблазн… — Майк не успел прикрыть рот, как выдохнул горящее нежностью слово. Внутри всё сжалось, прекратило своё существование.
— Что? — Уилл выглядел совершенно очаровательно, когда ничего не понимал. Пока его брови хмурились, пока каждый его выдох касался розоватой скулы Майка. — Что ты сказал?
— Я говорю, что ты — чёртов соблазн, от которого мне никак не избавиться. — Нет. Майк не признался самому себе в том, что он дышал ревностью, что каждый вздох Уилла должен был принадлежать ему. Он нехотя поблагодарил Робин, показал ей средний палец и вернулся к Уиллу. Просто всё внезапно вставало на свои места.
Сам Майк внезапно оказался в том месте и в то время. Вместе с Уиллом.
— Это сигнал? — хриплым, испуганным шёпотом спросил сам у себя Уилл, но вместо ответа он услышал лишь смех Майка. — Ты меня за дурака не держи!
Но Майк уже не слышал. Его взору предстала изумительная картина, как смущённый Уилл пытался спрятаться. Но тени Изнанки больше не могли скрыть его силуэт.
Слово «сигнал» повисло между ними ржавым, отчаянным лезвием. Майк рассмеялся. Потому что иначе, его бы ужалили собственные скорпионы, живущие на сердце: отравили бы каждый дюйм его тела, создав анархию внутри органов чувств. Его смех был звуком, ломающим опору, что держала его над пропастью нормальности. Но он чувствовал — вот-вот и это всё: все его маски и желания, падут перед тем, кого он до безумия…
Но Уилл отпрянул. Холодная, почти антарктически-ледяная настороженность укутала свет, льющийся из оконного проёма. Отзвук разбившегося стакана в другой комнате наполнил и его голову тоже. С той же интенсивностью.
— Ты сходишь с ума, Майк, — прошептал он, и в голосе его было не меньше пепла, чем в Изнанке. Он развернулся, чтобы уйти, чтобы бросить его одного, оставив неразрешённый конфликт подвешенным в воздухе, потому что не мог иначе. Как и не мог сам Майк позволить ему уйти. В который, сука, раз.
— Да! — Рука Майка вцепилась в куртку Уилла, сжала с такой силой, что заскрипела ткань. — Да! Я схожу с ума, потому что твои чёртовые улыбки для других — это ёбаная поножовщина для меня! Твой смех выжигает во мне всё, кроме ярости, когда ты с Робин. Я сумасшедший, Уилл! Знаешь, почему? Робин говорила правду. А ты… ты просто наблюдаешь, как я гнию заживо. Тебе просто весело, чёрт возьми! Ты же сам мне признался в том, что…
Уилл дёрнулся, но не попытался освободиться. Его глаза, такие тёплые и знакомые ранее, стали ледяные, такие же, как и у Майка, когда он смотрелся в зеркало, видя очередной шрам, связывающий его с Изнанкой. Они должны были быть вместе, бороться с препятствиями, уничтожать их и просто отчаянно пытаться выжить. Но какова цена выживания, когда всё это прекратится? Что будет делать сам Майк, когда вся его жизнь держалась на цепких крючках ПТСР, как это называл сам Уилл?
— Тогда, объясни, зачем ревновать меня к чёртовой лучшей подруге?! Зачем все эти… танцы вокруг костра, почему бы просто не сказать всё, что ты чувствуешь, как раньше? А знаешь что, Майк? — Глаза Уилла подёрнулись плёнкой. По щеке потекла первая слеза. Грозилась вытащить из него истерику. — Всё чаще она понимает меня так, как ни ты. Ни кто-либо другой не понимал меня никогда. Это больно, Майк. Почему… почему она, не знавшая меня почти никогда, стала для меня той самой опорой, которая… просто… единственная рядом? Единственная такая на всём свете!
Но Майк не слышал. Его ударили лезвием по обнажённым нервам, создали из глубокой признательности яму, в которой воспевалась не только ревность. Но и ненависть. То самое, ржавое лезвие отчаяния резануло в бок и осталось там, принося своим существованием рану, не похожую на те, что были раньше.
Он отшатнулся, словно его ударили физически. Его пальцы разжались, и он позволил Уиллу быть вне зоны досягаемости его рук. Всё, что он охранял, словно святыню — их общее прошлое, их секретный язык взглядов и жестов — было растоптано одним предложением. «Ни кто-либо другой». Он не мог заставить себя проронить слово. Молча распадался на части, стоя перед тем, кого по ошибке оттолкнул от себя, воссоздав из него самый настоящий центр мира.
— Почему… почему какая-то девушка, что не была членом партии с самого начала, сумела понять тебя лучше, чем я? Ты перегибаешь палку, Уилл. — Майк ударил его в плечо. Не ощутимо, но шаг назад — естественный сигнал. В глазах Майка стояло что-то жуткое, неправильное, сломанное, словно бы он вернулся в тот самый день, когда Замок Байерса был окончательно сломан под гнётом раздражающих чувств, от которых не было прока. — Что в ней такого?
«Единственная такая на всём свете»
Они стояли в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Майка. Тени вокруг сгущались, но уже не скрывали их, а лишь обрамляли — двух мальчишек, разбитых собственной сложностью, на краю обрыва, где кончалась дружба и начиналось нечто пугающее, неизведанное и единственно возможное между ними.
— Потому что… она любит свою девушку, Майк. Любит. Свою. Девушку. А я люблю тебя. Понимаешь? Или… или, мне надо прокричать эту правду на весь Хоукинс, чтобы каждый, кто издевался надо мной сказал, что всегда знал, что я пидор?
Майк не взглянул на него. Просто часть паззла сложилась внутри него, когда он резко поддался вперёд, прикрывая рот Уилла ладонью.
— Я влюблён в тебя Майк. С самого детства. Надо ещё что-то? — пробурчал Уилл прямо в ладонь и нагло облизнул. Но Майк даже не поморщился.
Майк не слышал. Он всегда знал об этом. Они единожды говорили о чувствах друг к другу, которые Майк не смел принимать, — столь священными они казались ему.
— Нет… я про то, что у Робин есть девушка. Это правда? Она с тобой действительно просто дружит?
Уилл не ответил. Не смог. И Майк не хотел знать, в чём причина, ведь он так и не взглянул в его глаза.
Майк не сразу понял, что тишина стала обжигающей. Тихой. Он словно бы оказался под водой, нырнув с утёса прямо вниз. Но, почему-то, не мог вынырнуть и сделать вздох. В глазах Уилла сквозило разочарование, стоило ему приподнять подбородок, встретиться с ним взглядом. На губах расползалась грустная, понимающая улыбка. Майк не знал, что именно понял Уилл — от этого стало страшнее.
Уставшая улыбка на губах. Уилл опустил глаза.
— Иногда просто нужно успокоиться, Майк. Сделать хоть что-то иное, кроме беспочвенной ревности, которую заметили даже Лукас и Дастин. Все заметили, но не…
«Ты»
Одинокое слово повисло в воздухе, стало пульсировать открытой раной. У Майка таких ран набралось уже много, что ни счесть.
— Я… — он сглотнул вязкость слюны, попытался откашляться от одиночества, пронзившего лёгкие, да не смог. — Я искренне считал, что тебе нравится Робин, ведь ты не обращал на меня своего внимания! Я не знал, как это можно было остановить и можно было…
— Ты угрожал, Майк. Это уже не простое «я не знал». Это. Блядь. Угрозы. — Голос Уилла упал на октаву, перестал напоминать нежный бриз утреннего ветра, который преследовал Майка, как только они вернулись из Калифорнии. — Ты глупый. Глупый… Просто…
Не было слов. Ни у Уилла, пытающегося не заплакать от того, сколько страхов рождалось в Майке каждую секунду; ни у самого Майка, что пытался сжаться и выстрадать весь свой эгоизм.
Уилл поджал губы, угрюмо вгляделся в тёмные глаза и рвано выдохнул, словно принимал решение, от которого зависела не только его жизнь, но и существование. Последняя нить, связывающая его чувства, их двоих в совместном обереге, как-то быстро портилась, едва ли не разорвавшись на две части.
— Иногда, Майк, — прошептал он. Бриз его голоса показался Майку колючим, впервые в жизни не нежным мазком масла на картине. Ничего из этого, — нужно просто остановиться. Не хватать и не удерживать. А просто подумать, прежде чем открывать свой чёртов рот.
Уилл покачал головой. Разочарование. Такое глубокое разочарование — это было единственное, что видел Майк прямо сейчас, решившись вглядеться в родные, такие знакомые черты лица. Мягкая на вид чёлка скрыла глаза, когда Уилл наклонил голову ещё ниже. Будто бы больше не желал видеть его. Будто бы всё это — являлось синдромом его боли.
Он сделал шаг назад. Крошечный. Но окончательный.
— Ты причинил мне боль. Не из-за ревности, нет… я бы никогда не посмел считать твою ревность, твои чувства не правильными. Только потому, что ты не услышал меня.
Майк дёрнулся. Нашёл в себе силы вынырнуть из воды, похожей на засыпавший его грунт.
— Уилл, послушай меня. Я…
— Не могу. Ты снова говоришь. А я… я думаю, что слова сейчас были бы лишними.
Иногда Уиллу казалось, что его любовь, такая нежная, очаровательная любовь, была выдернута из земли, словно непригодный сорняк.
Он не знал, что думает Майк прямо сейчас, но надеялся, что что-то чистое и нежное, похожее на нежно-розовый рассвет, греющий своими первыми лучами спины их, ещё глупых маленьких подростков.
Надеялся, что хотя бы капля этих мыслей принадлежала ему, а не глупой ревности.
Между ними вырастало расстояние, стоило сделать ещё один шаг. Но именно в этом расстоянии тонуло что-то, что Майк пытался удержать в себе.
Любовь в сердце Майка искрилась фейерверками, первым снегом, падающим на лица детей. Была чем-то хрупким, не похожим на стекло, но приближённое к нему. И он не мог позволить, чтобы открывшиеся в горе и радости глаза, снова закрылись, оголив пустоту внутри него.
— Как ты понял, что влюблён в меня? Почему именно я? Я знаю, что давно, ты говорил, но…?
— Давно. Просто в то время, меня не существовало. Я принял себя только сейчас.
Уилл сделал шаг, чтобы уйти. Оставить. Оттолкнуть. Быть вдалеке, как и привык к этому раньше, но Майк в который раз не позволил.
— Позволь мне научиться. — Отчаяние. Скребущее горло отчаяние и надежда — искрящаяся огоньком в ледяных, покрасневших пальцах.
«Если я останусь один, то исчезну»
Уилл ничего не сказал. Лишь уставился в стену и горько прошептал:
— Если я признаюсь тебе в своих чувствах ещё раз, то снова окажусь неуслышанным. Как в первый раз. Мне тоже может быть больно и холодно… Мне…
«Отчаянно нужен ты. Как воздух».
Уилл ничего не сказал и в этот раз, оставив слова висеть лампочками в воздухе. Красивые, цветные, несомненно, искренние. Но ответом в один конец.
Майк оставил. Его хриплый, измученный смех вырвался из горла почти отчаянной просьбой на помилование.
— Стоп. Остановись, пожалуйста. Ты не можешь просто взять и сказать, что любишь меня, думая, что у этого не может быть последствий! Это…
«Отвратительно неправильно»
«Я не могу сказать того же»
«Я просто конченный идиот, который никогда и не заслуживал быть рядом с тобой»
Мысли распускались в голове ядовитыми цветами, искрились чем-то похожим на отчаяние. Он просто не мог согласиться. Не мог признаться, что был не прав. Майк иногда казался сам себе самым противным человеком на земле. Потому что Уилл замер на месте, перестал что-то пытаться сделать. Перестал дышать. Сердце забилось сильнее, рвало лёгкие от недостатка кислорода.
Рваный выдох и Уилл качает головой. Майк не знал, о чём он думал, когда пытался ранить хрупкую сущность лучшего друга, пока пытался не утонуть в собственной любви, которая прорывалась через толстые, железные доспехи его рыцарского чина, даруя им двоим нечто, что не было правильным. И Майк знал об этом как никто другой. Ему не хотелось больше повторения тех самых гадких слов, не хотелось быть утопленником собственных мечт и загадок, в которых любови было многовато для одного.
Изнанка его чувств, спрятанных под рёбрами, искрилась и звала; сердце билось, потели ладони, и он… просто не чувствовал себя таким же свободным, как был когда-то. Рядом с ним был Уилл, роняющий слёзы. Молчаливый, каким не был с появлением Робин в его жизни.
Возможно, и правда было лучшим решением оставить его на Робин, забыть о признании и жить дальше. Оставить всё в прошлом, словно они никогда и не были друг для друга кем-то, без кого нельзя было дышать.
— Мне жаль. Я такой идиот. Прости меня, Уилл, я… я не хочу повторения наших прошлых ссор, от которых у меня мурашки до сих пор. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Я просто не создан для таких отношений.
«Не создан для такого, как ты».
И ведь, верно. Уилл был идеальной маленькой радостью, сверкающей Сириусом в небе его безоблачных надежд. Когда-то Майк мечтал о том, что они вместе поступят в один колледж, будут делить одну комнату, и никогда-никогда не оставят друг друга на съедение судьбы. Но сейчас, он просто не мог.
— Ты и впрямь идиот, Майк. Ты такой идиот. — Уилл тёр покрасневшие глаза ладонью. Пытался держаться, пробовал быть сильным и бесстрашным в этой парадигме интересов. — Робин сказала, что между нами должны были быть сигналы, Майк. Сигналы, но не… твой отказ. Она была искренне уверена, что ты любишь меня. Я был. Я надеялся, что ты…
— На что ты надеялся, Уилл? — его слова были отчаянным наполнением души. — На то, чтобы быть нормальным в отношениях со мной? Чтобы продолжить мечтать поступить в колледж подальше от всего этого адового места? Я не хочу повторения ссор, как было до твоего переезда в Калифорнию. Я не хочу гнаться за тобой, пытаясь исправить свою идиотскую привычку лезть туда, куда не следовало, или… просто причинять тебе боль!
— Тогда ты понимаешь, что я просто больше не могу. Не могу больше жить рядом с тобой, зная, что ты в курсе моих чувств, но никогда не примешь их. Словно бы я… прокажённый! Я недостоин счастья? Почему ты яро ревнуешь, заставляешь закрывать на это глаза, а после безосновательно просто… просто!..
— Просто что? — Майк прижался лбом к стене и выдохнул. Он знал, что Уилл должен был уйти от него прямо сейчас. Он был готов к этому. — Просто игнорирую твои чувства? А что ты ожидал от меня, Уилл? Что я радостно «просто» соглашусь и предложу встречаться? Не в нашем мире. Это ненормально.
Внутри него царапались иглы, пытались выскрести нечто, сотканное из грязных, совершенно не похожих на него самого ответов. Он не знал, что может так разговаривать, особенно с Уиллом. Сжал челюсть. Зубы скрипнули, и коренной заныл тупой болью. Он хотел врезать самому себе, хотел отказаться от лжи, что несли его губы.
— Значит, Робин не была права… Значит. Все твои сигналы, все твои… эмоциональные разговоры о поддержке, о любви — очередная чушь. Мне даже жаль Эл. Мне очень жаль Джейн, что она встречалась с таким остолопом, как ты. — Уилл замолк. Вгляделся в затылок Майка и отчаянно сжал его куртку, притягивая к себе. — Я для тебя ничего не значу? Вообще ничего?
Хрипло, отчаянно. Светлые глаза стали ещё светлее, водянистее — сотканные из боли, отчаяния и слёз. Что нужно было ответить Майку, чтобы остаться человеком, верным себе?
— Я просто хочу остаться нормальным. Как остальные, понимаешь? — Майк мучительно медленно выдохнул и повернулся. Взгляд скользнул по губам Уилла в который раз. Прелестные. Но достойные кого-то намного лучше, чем он.
— Нет, не понимаю, Майк. Ничего не… понимаю, — Уилл отстранился, осторожно отряхнул куртку Уиллера и поправил несуществующие складки. — Возможно, мне не следовало вообще пытаться поговорить с тобой о своих чувствах. Не следовало, потому что ты глух ко всем, даже к самому себе. Поговори с Робин, раз тебе так мешает эта… колючая ненависть. Она понимает нас больше, чем тебе этого хотелось бы.
Уилл развернулся. Отмахнулся от пыли, скользящей по его щеке яркой точкой. Щекочущей. Прикрыл глаза, из-за чего лёгкие, призрачные капли заскользили по мягкой коже, соскальзывая к воротнику его рубашки. Впитались, оставив после себя лишь тёмные пятна его собственных чувств.
Майк невольно залюбовался им. Силой остановил самого себя от глупого поступка — потрогать его волосы, запустить в пряди пальцы, слегка потянуть к себе, чтобы оказаться нос к носу от него. Чтобы встретиться со звёздами галактики, горящими внутри этих зрачков. Но Майк знал, что нельзя, или он сорвётся окончательно. Окончательно потеряет нормальность, став памятником самому себе.
Почему-то слова неизвестных, подозрение и отвращения на лицах родных значило для него больше, чем радость на лице лучшего друга. Да и остались ли они друзьями после всего, что случилось у этой стены? Осталось ли что-то между ними сокровенного, не испещрённого лианами и грязью Изнанки? Не держал ли Генри их на коротком поводке, заставив говорить о чувствах, болью отозвавшихся в грудине?
Майк не знал, и в этом была его слабость, как стратега. Он не знал, был ли вхож в чёртов мир Уилла Байерса после такого. Умел ли он просить прощение перед тем, кого мог назвать нежным, сладким словом лишь в своих снах, имеющих самые романтические обороты из возможных? Умел ли он любить также, как того хотел сам Уилл? Он не знал, и в этом была его слабость, как влюблённого человека.
— Уилл, ты… ты просто потерпи. Эта любовь пройдёт. — Прошептал Майк в безмолвие комнаты и поджал губы. Он не знал, исчезнут ли его собственные чувства когда-нибудь, но он надеялся, что сам Уилл сможет жить без Майка свободнее.
Как же он был не прав.
Отдаление их друг от друга оказалось непримиримым столкновением миров, созданных по образу и подобию самого Уилла. Робин грозно смотрела на него издалека, пока Уилл не мог глядеть в его сторону. Ни разу. Он улыбался, смеялся, делал вид, что ему всё равно, но Майк варился в этом котле слишком долго, чтобы знать — для Уилла ещё ничего не кончено. Внутри него продолжали гаснуть звёзды. Медленно, очевидно скреблись на душе отчаяние и скорбь.
Ведь глаз Уилл больше не поднимал.
Майк не видел в этом смысла, но скорбел по собственным чувствам вместе с ним. Они полнились, разрывали мирную жизнь на части, заставляли и других обращать внимание на дрожащие губы Уилла, который снова стал тенью. Как и раньше. Только в его руках горела сила чародея, спасающая и созидающая нечто хрупкое, как надежда.
Впервые за годы беспорядочной борьбы с Изнанкой внутри них появился стержень силы и свободы.
— Ты только признался мне, что полюбил себя. Что нашёл в себе силы быть самим собой, но что случилось опять? — Робин сидела рядом, шептала Уиллу на ухо формулы сотворения новой вселенной, но Уилл молчал. Кусал губы, чесал шею в неловком жесте, оголял порыв быть кем-то, кем раньше быть совершенно не хотелось. А оттого совершенным становилось его горе. — Это тот ублюдок? Мне поговорить с ним? Ты… ты хочешь этого вообще?
— Нет. Это не он. Я просто очень боюсь Генри, вот и всё. У меня не осталось светлых воспоминаний. — Уилл безразлично склонил голову к плечу, и Майк замер, прислонившись к стене в коридоре, скрытый тенью. Скрытый всегда и везде, где только можно. — Если он узнает, что его главный «актив» перестал проецировать хорошие воспоминания на окружающих, то я боюсь, что он запросто может захватить меня. Это не есть хорошо. Но я всегда держу с собой плеер на всякий случай. Не знаю, насколько это может помочь.
Вокруг Уилла образовывалась зона отчуждения. Он просто не видел никого, не говорил ни с кем, только мягко улыбался, сиял потухшим Сириусом в глазах, да играл в хорошего мальчика, способного попытаться найти Генри через потухшие воспоминания.
Робин была рядом. Пыталась вытащить на свет неловкого мальчика своими действиями, пыталась создать атмосферу, схожую с счастливой, но Уилл так и не поднимал глаз. Боялся чего-то. Возможно, самого Майка, не доверяя больше воспоминаниям о нём. Ведь он так и не повернулся, не узнал, не спросил, не вошёл в зону его комфорта. А ведь для него место внутри было всегда.
Уилл тяжело вздохнул и слегка расслабился в кресле, прикрыв глаза.
— Ничего страшного в этом нет, Робин. Если меня найдут, если… это всё случится, значит, я буду готов. Как и мы все. Мы найдём Генри и…
Он не смог продолжить, лишь вытер выступившую слезу на реснице и слегка улыбнулся.
— Если я позволю маме увидеть это, то она с цепи сорвётся. — Он неловко рассмеялся, и горькая улыбка тронула его губы. — Знаешь, иногда сигналы не совсем такие, какие мы хотим их видеть. Сигналы судьбы. Сигналы от человека… Я бывал на ярмарке, где мне гадала женщина. Она сказала, что у меня будет прелестная жена. Женщина, понимаешь? А я даже не знаю, смогу ли я полюбить другого мужчину после него. Карты врут. Самовнушение врёт. И Вселенная тоже не лишена лжи.
Робин замерла, а вместе с ней и Майк. С каких пор, Уилл решил поверить в эту пустую чушь, связанную с судьбой? С каких пор, он мечтал о предсказании на самого Майка, чтобы уж точно поверить в эту нелицеприятную судьбу?
— И… как давно это было?
— Не помню. Года два назад, может. Ещё в Калифорнии… когда Майк должен был приехать. Я знал, что поступаю отвратительно, пока он сам встречался с Эл, и… Я… — Уилл взмахнул руками и посмотрел в окно. — Мне просто… нужен был шанс продолжать эту жизнь, где я постоянно не видел в себе важность. Я знаю, что это не так. Что у меня есть люди… что были люди, которые заботились обо мне. И что я просто навязываю себе это всё. Но… понимаешь, Робин, у меня никогда не было уверенности. Никогда. Особенно сейчас, пока Майк продолжает видеть во мне какое-то подобие мерзкого гея, который ни на что не способен, кроме как чувствовать любовь к другу.
— Ох, Уилл… Значит, просто забей. — Робин хмыкнула и обхватила руками плечи Уилла. С ухмылкой, похожей на акулью. Её глаза скользнули по коридору, заметили слабый блеск кроссовок Майка, и она лишь ближе прижала к себе Уилла. — Значит, просто не твой человек. Не твоя судьба. Знаешь… как Теми Томпсон.
— Теми… Томпсон?
— Именно так! Я не рассказывала тебе о девушке, в которую я влюбилась, пока она была влюблена в нашего красавчика Стива? Я считала, что она чудесно поёт, но потом просто… Ну, Боже мой, я поняла, что она… никакая. Просто ноль, понимаешь? Все мои чувства и мысли были обращены к ней одной, и я считала, что никого лучше, никого значимей уже не будет! Но посмотри на меня сейчас: я встречаюсь с чудесной девушкой. Самой лучшей девушкой во всём Хоукинсе!.. В мире!
Уилл сжал челюсть и отрицательно помотал головой.
Майк застыл. Сердце сжалось в грудной клетке, закололо невидимыми иглами, и он тихо, чтобы не спугнуть, повернулся спиной к комнате и сделал шаг, чтобы уйти дальше отсюда. Пока не заметили. На самом деле, сбежав от собственных, таких ядерных сейчас чувств.
— Но я знаком с Майком больше 10 лет. С раннего детства. Я не думаю, что от этих чувств можно так просто взять и… уйти. Я люблю его. Даже сейчас.
«Даже сейчас».
Майк остановился и оглянулся назад, через плечо. В глазах, не выражающих ранее ничего, кроме дикой скорби по собственной нормальности, он позволил медленно вспыхнуть цветку ликориса. Ядовитому, приносящему смерть тем, кто попытается быть рядом с его загадочным чародеем…
— В любом случае, всегда можно попробовать!
… Даже если придётся начать с Робин.
***
Майк не понимал, что с ним происходило. Не понимал он и того, как такие ненавистные сейчас чувства спокойно бились в путах его влюблённости. Мама бы не поняла, отцу было всё равно. Но он надеялся, что хотя бы чуточку от этих чувств он сможет отнести к Уиллу. Сможет хотя бы преподнести их как нечто нормальное. Как нечто, что всегда принадлежало только им двоим. Дружбой больше они не могли называться. Майк анализировал себя так яростно, включался в каждый спор с Нэнси, относил цветы в больницу к родителям и просто… ждал. Не мог спать, не проговорив, что он нормален, что не псих, что с ним можно иметь дело. Даже с таким неправильным и отчаянным, как и он. Но этого было недостаточно. Чувства, ставшие такими яростными, сейчас попросту пылали, сжигали всё дотла, оставляя жадное желание присесть рядом с Уиллом, прижаться бедром к бедру и просто послушать глупые истории об их с Робин дружбе. Он так многого хотел, что даже чувства к Эл, к его милой Джейн меркли от одного взгляда на понурую фигуру. — Ты похудел, — спокойно произнёс Майк, делая себе кофе на общей кухне. Уилл, заходящий туда же, споткнулся об собственную ногу, едва ли не уронив грязные тарелки. — А, это ты, Майк… Делаешь кофе? Осталась ли горячая вода в чайнике? Мне хочется согреться. Майк помолчал с секунду и тут же осторожно прикоснулся к ладони Уилла, проводя большим пальцем по костяшкам. Он разглядывал суставы, выпирающие под тонкой, бледной кожей, пристально смотрел на родинку, словно оставленную чернилами пометку в этом месте. Майк не знал, для чего эта пометка, но в его глазах она была предназначена для поцелуев. Которые он не мог позволить. — И правда, ты холодный. — Майк медленно прикоснулся к нему второй ладонью, приподнял его руку и осторожно принялся согревать его пальцы дыханием, собственной тёплой кожей. — Ч-что ты делаешь, Уиллер? — Уилл отвёл взгляд в сторону, смущённо задержал дыхание и попытался одёрнуть руку, но ему не позволили — лишь частично прижаться ближе, да столкнуться с внимательным взглядом Майка. — Грею. Друзья так делают, знаешь, Байерс? За-бо-тят-ся, — Майк позволил усмешке соскользнуть с губ, оставив серьёзное выражение. — Ты боишься меня? Ты дрожишь. И снова называешь меня по фамилии. — Нет! Конечно нет! — неравномерный румянец залил щёки Уилла. Он осторожно прикоснулся в щеке Майка пальцами, но тут же отодвинулся, смотря прямо в глаза. Греясь от его эмоций. — Тогда, почему я не видел, чтобы ты так делал с Лукасом или Дастином? Стивом, в конце концов. Уилл неловко продолжил тараторить, пытаясь смотреть куда угодно, но не на Майка. Взгляд неумолимо возвращался. Глаза в глаза. Ласковый Майк был редкостью, от чего трепетно сердце Уилла забилось, стало мягким и податливым, принимая любое внимание, что дарит ему возлюбленный. Но Майк отстранился также быстро, как это всё началось. Его руки в последний раз провели по костяшкам пальцев, замерли на мизинце. Переплетаясь с ним. Так, словно бы это было в последний раз. — Я не хочу. У наших друзей есть те, кто о них позаботится. Но не о тебе. — Подожди, подожди! Опять началось, Майк! У меня есть… — Робин? А что, если твоя миленькая подруга-лесбиянка бросит тебя при первом же удобном случае? Никому не нужны проблемы. А с тобой их слишком много. Уилл закатил глаза, но руку не убрал. В его взгляде появилась незнакомая до сих пор насмешка. Игривость во взгляде льстила, заставляла Майка снова и снова учиться дышать, ведь Уилл не закрывался. Он вновь играл, как будто это внимание, что он отчаянно желал, стало для него чем-то важным и нужным сейчас. — Моя миленькая подруга-лесбиянка помогает мне не сдохнуть при первой же возможности, Уиллер. — Заморозив себя резкими словами, он заморозил Майка тоже. Он выдохнул. Майку показалось, что пар между его губ был токсичным, сигаретным. Уничтожал всё на своём пути, расползаясь по внутренностям. — Без неё я бы пропал быстрее, чем ты бы сумел прошептать одну фразу, о которой я мечтаю во снах. — И что же это за фраза? Взгляд Майка снова опустился на губы. Такие очаровательные в своём унынии. Он видел обкусанную, обветренную кожу, но для него весь Уилл был прекраснее, чем кто-либо другой. Даже с такими недостатками. Поддавшись порыву, он прижался своими собственными губами к уголку рта Уилла, тут же отступив. — Я, возможно, совсем не такой уж и неправильный, как тебе говорит Робин. Я не разбираюсь — ни хрена — в том, что я ощущаю к тебе. — Никогда не «чувствую». Только «ощущаю». Ведь чувств внутри него было огромное множество. И каждый чёртов раз, каждый день, что он проводил в отдалении от Уилла был для него испытанием. — Я не могу сказать, что я люблю тебя, потому что я не умею. Я могу и хочу сказать, что если твой этот… Генри попытается забрать тебя у нас… у меня, то я просто так это не приму. Я буду бороться. Я оставлю тебя в безопасности. Рядом с собой. Уилл сжал челюсти и взгляд его стал тяжёлым. Испуганным. Светлые глаза мигнули паникой на секунду и тут же погасли, поддавшись искушению услышать больше. Больше. Они были двое жадных до внимания подростков, которые никогда не могли насытиться друг другом. И Уилл это понимал. — Откуда ты знаешь? Ты подслушивал наш с Робин разговор? Так и знал, что мне нужно было быть тише… — Майк на тихий монолог лишь отчаянно простонал и прижался к щеке Байерса, прижался к его скуле, прижался к родинке-метке, которую так давно хотел поцеловать, застывая после снов в одном положении. Потому что было нельзя. — Если у тебя нет никаких воспоминаний, то давай создадим новые! Если… если мы будем вместе, — все вместе, — то никакие Векны и демогоргоны нам не будут страшны! — Майк… — Уилл мягко улыбнулся, но в его глазах плавно потонула всякая надежда на что-то, что… называется словом «отношения». «Любовь». — Ты не понимаешь… Ты просто не хочешь понимать. Хватит убивать меня, просто хватит. — Это, ведь, нормально! — Майк замычал и тут же обхватил лицо Уилла руками. Он и правда не знал, что сказать. Но слова были необходимыми. Он не хотел потерять Уилла прямо сейчас. Для Уилла он готов был перечитать весь словарь синонимов, чтобы правильно описать себя изнутри. — Я научусь слушать, я буду лучшим человеком в твоей жизни, только не отстраняйся от меня. Не убегай. «Не оставляй». Майк отчаянно боялся быть в одиночестве. Но иного ему не было дано. Даже когда Уиллер пытался приподнять завесу тайны своих чувств. Он понимал, что… Майк был недостоин Уилла. Этом была такая мерзкая правда, что желание стать снова нормальным, снова обычным подростком оголяла такие старые тайны, от которых ему было максимально боязно открываться. Что если Уилл оставит его одного? Поймёт, что такой, как Майк — это всего лишь пустая трата времени, без которой он спокойно проживёт с каким-нибудь другим тупоголовым парнем? Горяча, грязная ревность отравляла поры, которыми он дышал, заставляла сделать шаг ближе к Уиллу и вглядеться в его глаза. Сверху вниз. Как главный. — Ты видишь во мне только лучшего друга, Майк. Хотя лучшим для тебя давно является Лукас. А я так… очередное присутствие неважного человека. Мне не хочется такого. Я хочу глубоких чувств… Хочу любви, чёрт возьми! От тебя, не от кого-то другого! В небрежных фантазиях, на которые Майк не имел права, он представлял, как какой-то парень дарит Уиллу цветы. Как он светится, позволяя ухаживать за собой, позволяя видеть каждый рисунок, сотканный из своего умения видеть что-то невообразимо прекрасное в мелочах. Как этот парень, просто отвратительно смеётся, как обнимает его, как они… целуются. Уилл бы позволил себя поцеловать кому-то, кроме Майка? Очевидно, это было именно так. — Майк? Майк ласково приподнял его подбородок, огладил небольшую ранку от бритья на щеке и прильнул ближе. Почти коснулся своими губами родных. На которые заглядывался, на которые имел право только в горячих снах, после которых ему приходилось по полчаса стоять в ледяном душе, пробуя не думать так… о лучшем, незаменимом друге. — Знаешь, когда мы закроем чёртовую Изнанку, когда всё станет лучше, ты не хочешь уехать вместе со мной отсюда к чёртовой матери? Только ты и я… Мы сможем завести собаку. Или кота. Знаешь, потом я буду ворчать, потому что все мои вещи будут покрыты следами шерсти… А ты будешь с улыбкой готовить мне кофе на работу, потому что сам будешь творить в своей мастерской. Я найду нам квартирку, где будет достаточно пространства, чтобы… — Майк. — В глазах Уилла снова появились слёзы. — Какое… будущее? Почему вместе? Почему именно так? «Я заслуживаю быть в твоих мечтах? Почему ты молчал?» Майк не ответил, лишь тихо рассмеялся. Огладил щёку Уилла снова, очертил губами скулу и тихо, прямо на ухо, чтобы никто-никто, даже Генри, живущий в другом измерении, никогда не услышал его признания. — Потому что я давно мечтал об этом. Очень давно. Каждый раз, как я смотрел на тебя, каждый раз, как ты пропадал вместе с Робин я думал о том, как хочу, чтобы ты был вместе со мной. Я очень много думал, и я просто не представляю своей жизни без такого… чудесного, просто прекрасного человека, как ты. — Ты просто создаёшь мне воспоминания, да? Ты сам сказал… эти мечты, они ведь не настоящие? Ты… такой жестокий, Майк… — Уилл медленно отстранился и прикрыл глаза. Тяжело дышал, пытался восстановиться после оглушительного удара по затылку от одного из самых родных людей на земле. — Ты сам сказал… — Почему ты всегда стараешься переврать те слова, которые я говорю тебе? В чём твоя проблема? — Майк не выдержал. Слегка прикусил губу Уилла в гневном, но несомненно нежном жесте. Чайник на плите медленно закипал. Пар окутывал их тела, оставлял лёгкие отпечатки на стёклах. — В чём моя проблема? В том, что ты не можешь сказать мне, что тоже чувствуешь ко мне любовь! Я просто хочу эти слова! Хочу быть уверенным, что ты любишь меня не как друга, не как… товарища по играм, а как партнёра! Как чёртового парня, который влюблён в тебя! — Ты же знаешь, как мне сложно! Почему нельзя просто поверить в то, что… я забочусь о тебе? — Поэтому Джейн тебя и бросила. Потому что у кое-кого нет ни рта, чтобы сказать, ни мозгов, чтобы понять, что он причиняет нам боль. Что мне нужно будет делать, когда Векна нападёт? Пытаться победить его воспоминаниями, как любимый мне человек оскорбляет мою подругу? Как не может сказать, что любит, не может подтвердить часть своих слов… я не знаю… действиями? Попытками всё исправить? Почему ты только и можешь что подслушивать? Почему, Майк? Уилл не кричал. Его голос не звучал спокойно. Он был вьюгой, замораживающей всё на своём пути. Штормом, окутывающим Майка со всех сторон. Он чувствовал. Что тонул. Неужели, его слов не было достаточно, чтобы Уилл поверил в него? — Потому что… я не могу. Это слишком… Громкие слова. Я не могу. Я чувствую себя сжатым со всех сторон, когда ты говоришь такие вещи. Я могу сказать маме, но не… тебе. «Потому что для тебя, эти слова недостаточно громкие. Я не чувствую, что люблю тебя настолько сильно, чтобы говорить такие слова. Это слишком слабо. Этого недостаточно. Я восхищаюсь тобой, я создам для тебя мир. В котором тебе будет хорошо. Я хочу тебя всего. Я не могу жить без тебя: я уже принял этот факт, когда тебя не было в Хоукинсе долгие месяцы. Я не могу…» — Почему? — Уилл не отступал. Не мог сделать и шаг назад, потому что Майк держал его. Держал взглядом, присутствием. Держал чем-то, что имело доступ к самому глубокому месту в душе Уилла — его страхам. — Я не могу подобрать слов, чтобы сказать тебе, почему я не могу. Этого просто всегда будет недостаточно. Чтобы описать всю степень того, что я чувствую. Никогда не станет нормальной концовкой для нас обоих. Это… грубо, не по-настоящему. Понимаешь? «Я не знаю, чувствовал ли я когда-нибудь любовь к Элевен, но я знаю, что одержим всем, чем ты занимаешься, Уилл. Я не знаю, люблю ли я тебя, или всё, что я чувствую — глупый синоним для этого простого слова». — Нет. Я не понимаю. Иногда людям нужно услышать, что они любимы, чтобы не сломаться окончательно. Но ты… — А я молчу. — А ты молчишь…
Примечания:
Оставляйте свои комментарии - я их очень люблю :3
