in your heart shall burn

Ранее — Сосредоточься, Сугуру. Резкость в голосе отца стала для него куда привычнее, чем любое тепло. Сугуру стиснул зубы и снова поднялся на ноги, стирая со щеки грязь. Он ненавидел тренироваться с отцом, но выбора всё равно не было. Брат говорил, что стать лучше можно, только сражаясь с теми, кто сильнее тебя, но Сугуру начинал всерьёз сомневаться в мудрости этого совета. Потому что всё, чему он действительно научился, — это раз за разом оказываться вколоченным в грязь, а стоило отцу посмотреть на него с разочарованием, унижение жгло только сильнее. К этому моменту у него уже должно было получаться лучше. Раздражение скисало в крови и портило настроение. Подростковый возраст был ему совсем не к лицу: тело вытягивалось, конечности росли так быстро, что он сам пока не знал, как ими управлять, и то, что в детстве давалось легко, теперь казалось неуклюжим и неловким. Теперь Сугуру был выше своего отца, но ни его сноровки, ни его контроля у него всё ещё не было. С возрастом к нему пришёл и норов. По словам семьи, в детстве Сугуру был, в сущности, довольно спокойным ребёнком. Теперь же, когда зов поля боя становился всё ближе, он чувствовал, как его захлёстывает злость, как ослепляет ненависть к собственным неудачам. Он хотел… нет, ему нужно было сделать всё правильно в этот раз. Если он опять не справится, Кендзяку будет насмехаться над ним за ужином. Если он снова не справится, отец заставит его всю ночь отбивать кулаки о ствол твёрдого дуба, пока он не собьёт костяшки в кровь, пока сам отец не скажет, что всё это необходимо — потому что ему нужно стать сильнее. В чём смысл всего этого якобы природного таланта, если он постоянно жил в страхе быть превзойдённым? Чем сильнее росло его раздражение, тем небрежнее становились движения — и Сугуру это понимал. Но знание собственных ошибок не помогало ему исправиться. Он рванул в атаку, но сделал слишком широкий замах, оставив бок открытым и незащищённым. Любому опытному воину было бы проще простого воспользоваться такой явной слабостью, и отец снова отправил его в грязь. Туда же с перестуком шлёпнулся его деревянный меч, и Сугуру сердито рыкнул. Они тренировались так долго, что он уже и не представлял, сколько прошло времени. Из носа потекла кровь, которую Сугуру попытался утереть рукавом, скрывая доказательства собственной слабости. Он закрыл глаза. Мышцы болели. Вчера сон давался с трудом, потому что он слишком долго пытался унять боль в спине и руках. — Сугуру. Он не сомневался, что если снова окажется на земле, то точно набьёт полный рот грязи. Сугуру не решался встретиться с глазами отца, зная, что его ждёт очередной строгий выговор. Что бы ты сейчас ни собирался сказать, я и так это знаю. Я стараюсь, и не знаю, как стараться ещё сильнее, правда. В этот раз я всё сделаю правильно. Я могу быть не хуже своего брата. Я могу быть чем-то большим, чем просто твоим вторым сыном. — Да? — его голос жалко дрогнул. — Ты всё прекрасно понимаешь, — сказал отец. — Чтобы овладеть мечом, нужно овладеть своими эмоциями. Сугуру едва не отпустил горькую усмешку. Для него это было почти невыполнимо, а для всех остальных, по-видимому, — самая простая вещь на свете. Он не умел укрощать все те чувства, все те эмоции, что постоянно рвались из груди наружу. Может, проблема Сугуру в том, что он слишком сильно всё чувствует — и именно это делает его слабым. Если бы он мог это исправить, он бы уже сделал это. — Я знаю. — И ты знаешь, что этот принцип справедлив и для всего остального в твоей жизни. — Знаю. Да кому это надо? Всё равно я никогда не стану королём. Просто оставьте меня в покое. Земля неприятно впивалась в спину, и он с трудом заставил себя сесть. Всё было бы гораздо проще, если бы Сугуру просто… думал меньше. Был нормальным. Общаясь с другими мальчишками своего возраста, он понимал, что, возможно, именно он отличается от них. Когда сердце болело, боль поглощала его целиком, не оставляя места ни одной другой мысли. Он слишком сильно переживал, слишком часто злился, а страсть становилась слабым местом — тем, которым легко могли воспользоваться. Сугуру не знал, к чему клонит отец, но, по крайней мере, тот не требовал снова браться за меч. Впрочем, если бы он приказывал, Сугуру бы подчинился, потому что не умел действовать за пределами удушающих рамок послушания, иерархии и строгости. — Сугуру, что для тебя значит честь? Он замер, пойманный врасплох. Это что, очередной каверзный вопрос? Сугуру напрягся, готовясь к ловушке, но послушно отчеканил заученное: — Честь означает служение своей стране в бою и проявление мужества перед лицом страха, — слова, начертанные под гербом семьи Гето, — единственные, по которым он умел жить. Сугуру мог зачитать девиз своей семьи вперёд и назад, с завязанными глазами и даже лишённый слуха. Он не понимал, зачем его вообще об этом спрашивают. — Нет, — сказал отец, — это то, чему тебя учили. А что значит честь для тебя? Вопрос прозвучал снова, и на этот раз Сугуру поднял глаза, встретившись с отцовским взглядом. Как ему на это отвечать... не приведёт ли неправильный ответ к неприятностям? Сугуру напряг мозги, пытаясь перебрать весь каталог знаний, собранных в ходе усердных занятий, но как ни старался, ничего не приходило в голову. Что это вообще могло значить? Сугуру думал обо всех тех случаях, когда его наказывали за то, что он дрался с братом. Кендзяку имел дурную привычку демонстрировать свою власть над другими, зная, что титул делает его неприкасаемым. Долгое время Сугуру молчал — всё-таки это его брат. Но со временем игры перестали быть забавными. Во дворце друзей их возраста было мало, и в основном это были дети различной знати и сановников — единственные, у кого хватало статуса, чтобы быть их товарищами. Кендзяку находил удовольствие в унижении их: он сбивал тех с ног, отбирал заслуженные награды, а Сугуру мог считать это первым случаем, когда он действительно встал за то, во что верил. Ответ дался ему не сразу, но всё же Сугуру тихо произнёс: — Для меня честь — это защищать тех, кто не может постоять за себя. И оставаться верным самому себе. Когда отец промолчал, Сугуру решил, что допустил критическую ошибку, сказав что-то не так. Однако вместо упрёка тот просто подал ему руку, помогая вновь подняться на ноги. — Ты молодец, сын. Не позволяй своим мыслям захватить твою голову, — только и сказал он. Сугуру нахмурился, не зная, что и думать. Те мысли, сколь тревожными они ни казались, были единственными в его голове. Они подталкивали делать больше, становиться лучше и доказывать всем, что он способен на большее, чем они себе представляют. Сугуру молча шагал рядом с отцом, чувствуя себя неуютно в броне, которая уже не подходила ему. Они приблизились к замковым воротам, и Сугуру обрадовался, что скоро будет освобождён от отцовского присутствия. Он надеялся сегодня вечером взять немного еды на кухне и скрыться в своих покоях, где его никто не потревожит. Когда они уже собирались разойтись, отец остановился на верхней ступени лестницы и внимательно посмотрел на сына. Сугуру невольно сжался под его взглядом, ужасно нервничая в ожидании, что сейчас его непременно ткнут в какой-то недостаток. Но вместо этого отец сказал: — Знаешь, Сугуру, войны выигрываются людьми, а не оружием. Однажды, когда ты станешь старше, постарайся помнить об этом. В двенадцать лет Сугуру не придал словам значения. Они казались загадочными и никак не связанными с теми практическими тренировками, которым он посвящал себя. Но к двадцати четырём годам он вспомнил их и, казалось, наконец понял, что имел в виду отец. — Люди рождаются с фундаментальным стремлением искать смысл. Философы и учёные могли бесконечно пытаться определить главную цель существования человечества, но для Сугуру всё сводилось к самому понятию смысла. Счастье было роскошью, бесплодным стремлением, которым тешатся глупцы, но это вовсе не означало, что Сугуру был полным пессимистом — нет, он ценил редкие мгновения радости, хотя они всегда оставались лишь временным, мимолётным состоянием души. Смысл — вот что приводило колёса в движение. Даже глядя на самую простую собаку, можно было видеть, как она, хорошо справившись со своей задачей и уберегши стадо, возвращалась домой довольная, спокойная и удовлетворённая. То же самое можно было сказать и о простом рыбаке, фермере или торговце. Работа, выполненная на совесть, была движущей силой, способом измерить прогресс и поводом стараться изо всех сил каждый день. Но что же происходит, когда смысл теряется? Жизнь казалась бы намного проще, если бы всё, о чём нужно было заботиться, сводилось к тому, чтобы дожить до следующего дня. Возможно, Сугуру был бы счастливее, не родись он в лоне королевской власти — в мире, где каждое действие вызывает равную и противоположную реакцию. Часто его собственное имя казалось ему скорее проклятием, чем благословением. Сугуру ведь уже нашёл смысл в жизни, разве нет? Он следовал своему собственному кодексу чести, долга и самопожертвования. Следовать ему всегда было просто. Сугуру знал, что он силён и что он искусен, и ему казалось естественным использовать это для защиты более слабых. Он стоял на вершине пирамиды, глядя на мир свысока, когда внезапно камни в основании начали рушиться. Сугуру смотрел в пропасть, и всё, что он мог видеть, — это сломанное тело Рико Аманай. Её тело лежало на дне, но Сугуру с трудом мог вспомнить мельчайшие детали того дня. Действительно ли было столько крови? Разум играл с ним. Чаще всего он помнил лишь её белую рубашку, запятнанную красным — цветом из самой сердцевины граната. Бывали и другие моменты, когда он смотрел вниз и готов был поклясться, что видит глядящие прямо на него синие глаза Рико. Он не понимал, почему она преследует его, ведь погибла она не по его вине. И всё же её присутствие продолжало витать рядом, даже при ярком свете дня, когда призраки вроде бы не должны были до него дотянуться. По дороге от Чейдинхала до Кватча Сугуру ловил себя на том, что постоянно оглядывается через плечо, словно ощущая что-то осязаемое в воздухе. Это и есть то, за что я сражаюсь? Что бы Сугуру ни делал, он никогда не сможет изменить изначальное уродство человеческой природы. Он мог идти путём праведника, поднимать меч лишь ради служения другим, но в конце концов это не имело бы особого значения. Потому что всегда найдутся люди, готовые обернуться друг против друга, воспользоваться чужой слабостью и нажиться на тех, кто стоит ниже. Он понимал, что, наверное, это не должно было так сильно тяготить, учитывая, как часто ему приходилось сталкиваться со смертью. Но с гибелью людей на поле боя приходит определённая отстранённость: в этих потерях есть цель, смысл, выбор. Всё иначе, когда приходится смотреть в глаза смерти невинности. Смерть приходила так же быстро, как и уходила. Ещё мгновение назад Рико была здесь — и в следующее мгновение её уже не стало. Могло ли такое случиться с Сатору? Могло ли такое случиться с ним самим? Сугуру думал, что не будь Сатору рядом с ним, он легко мог бы потеряться после событий с Рико — унестись течением безо всякого пути назад. Но когда его уносило в море, именно Сатору возвращал его обратно к берегу. Порой тот говорил что-то не к месту или врывался с шуткой в самый неподходящий момент, когда Сугуру совсем не был к этому расположен, но сердиться на него он не мог, потому что знал: Сатору старается. Сугуру думал, не была ли это всего лишь наивность с его стороны, но в то же время понимал, что как бы благороден он ни был, этого не хватит, чтобы стереть уродство человеческой природы. Сугуру мог жить, неуклонно следуя своим идеалам, но под поверхностью мир всё равно продолжал вращаться в бесконечном круге насилия. Жадность, отвращение и зависть заполняли каждую трещину земли. А может, Сатору просто был сильнее его? Может, поэтому он мог двигаться дальше? Сатору отдавал тренировкам ещё больше себя. Сугуру видел его бодрствующим далеко за полночь, оттачивающим движения, совершенствующим защиту. Он тренировался так, что почти погружался в собственную манию, и Сугуру не мог не задумываться, откуда у него берётся вся эта энергия, когда самому хотелось просто провалиться глубже в постель. Он не спрашивал. — Сугуру, — голос вернул его к реальности. — Ты в порядке? В последние дни он всё чаще спрашивал его об этом. До Кватча оставалась не больше недели, куда собиралась перебраться большая часть войск Тамана. Тогда же Сатору отправится обратно в Ханамуру для укрепления своих политических позиций. И вновь время в дороге позволило Сугуру погрузиться в собственные мысли. Забавно, насколько легко они вошли в тот же ритм, что и в самом начале похода, когда были лишь они вдвоём и небольшая группка людей. После совместной трапезы с солдатами они уединялись в своём мире — будь то роскошный шатёр Сатору или близлежащий лес, где можно было лежать на траве и созерцать звёзды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Они сидели в траве, скрестив ноги, так далеко от остальной армии, что Сугуру мог полностью насладиться его компанией. Он положил голову на плечо Сатору, находя утешение в его привычном запахе, напоминающем дрова и открытое ясное небо. — Я просто устал, — машинально отозвался Сугуру. Сатору ничего не ответил, и в тот же миг Сугуру ощутил на границе сознания знакомый, болезненный укол вины. Сказать ему, что он устал, было проще — не нужно было распутывать весь клубок мыслей и эмоций. Ведь это было легче, чем объяснять, что даже такой простой звук, как барабанящий по крышам дождь, казался ему зловещим, бесконечным треском огня. Или что, даже спя рядом с Сатору, он просыпался каждые несколько часов, охваченный кошмарами, застряв между сном и явью. Страшно было заглянуть в отчаяние — в зияющую бездну, из пустоты которой на тебя обращён безжизненный взгляд. Как он мог рассказать обо всём этом? Даже он сам не понимал, как привести в порядок собственные мысли… как же рассчитывать, что кто-то другой сможет это понять? Велико было искушение смолчать. Это никому не принесло бы пользы. Его слова лишь заставили бы Сатору волноваться сильнее, тогда как ничто не могло изменить невидимые механизмы внутри его головы. Но мысль о молчании тут же возвращала воспоминания о той боли, что он испытал, когда узнал, что Сатору хранил свои тайны от него. Разумеется, на то было его право, и у Сатору были вполне веские причины не доверять Сугуру правду о том, что Совет посягает на его трон. Сугуру тогда был всего лишь чужаком, да ещё и с определённой неприязнью к юному наследному принцу. И всё же он жалел, что не знал об этом тогда. Возможно, он поступил бы иначе. А потом он вспомнил Сатору — уязвлённого, сорвавшегося на него, упрекавшего за то, что он держит все свои мысли при себе и никогда не подпускает Сатору ближе. И заставил себя выдавить следующие слова: — Или… на самом деле не просто устал. — Я знаю. — Почему тогда ничего не сказал? — Я боялся, что если скажу что-нибудь не так, то снова оттолкну тебя, — сказал Сатору. Хотелось бы Сугуру верить в полную искренность своих слов, если бы он сказал Сатору, что тот больше никогда не сможет его оттолкнуть и что бы ни произошло, ничто не поколеблет его решимости. Они бы оба знали, что это неправда. Сугуру умел уходить от прямых ответов и скрывать вещи, пряча их за недосказанностями и полуправдой, но откровенно лгать он всё же не любил. — Я просто чувствовал себя немного потерянным, — признался Сугуру и тут же захотел взять свои слова обратно. Он казался себе таким крошечным и глупым, произнося это вслух. Хорошо, что не нужно было смотреть Сатору в глаза. — Рико? Похоже, прочесть его было легче, чем он сам думал. Медленно выдохнув, он произнёс: — Да. Не знаю, почему не могу перестать думать об этом. О ней. Сатору повернулся и поцеловал его в макушку — мягко, так нежно, как Сугуру едва ли заслуживал. Он тихо задумчиво промычал, прежде чем сказать: — Это нормально, знаешь. Я тоже о ней думаю. — Правда? — Конечно, — сказал Сатору. — Видимо, у меня всё-таки есть слабое место. — Мы всегда это знали. — Пожалуй, — тихо рассмеялся Сатору. — Наверное, это просто заставляет меня думать о Мегуми, Юте и остальных детях. Сугуру потянулся к его руке и задумчиво провёл пальцами вдоль шрамов и мозолей, задерживаясь подушечками на костяшках. Может, он не питал к ребятам той же привязанности, что Сатору, но надеялся, что с ними всё будет хорошо. Глаз Нобары не вернуть из-под завалов, но, возможно, когда они вернутся, что-то всё же удастся вернуть на круги своя. Когда не последовало ответа, Сатору пояснил: — Я знаю, что́ раньше говорил о том, чтобы быть королём. Но чем больше я об этом думаю, тем сильнее хочется, чтобы всё было иначе. — Он тихо хмыкнул себе под нос, словно сам не верил, что это говорит. — Я считаю, что никто не должен иметь права отнимать чужую молодость. И, быть может, если я буду действовать иначе, им никогда не придётся взрослеть так, как пришлось нам. Существовало редкое явление, когда можно было наблюдать мчащиеся по чернильному ночному небу звёзды, что догоняли друг друга, оставляя за собой белые полосы света. Священники считали это божественным знаком, тогда как астрономы утверждали, что это всего лишь звёзды, падающие с высоты своего былого трона. Сугуру не знал, чему верить, но, пытаясь устроить свой мир вокруг сущности Сатору, он задавался вопросом, не так ли ощущают себя эти звёзды — обрушиваясь на землю во вспышке сияния, катаклизме космических масштабов. Прежние представления и понятия расширялись и переосмыслялись. Сатору протягивал ему свою искренность обеими руками, и Сугуру страшно было принять её. Он не хотел оступиться и выронить её, видя, как уязвимость Сатору разлетается по земле бесполезной кучей. Перемены были вещью нестабильной, понятием, которое Сугуру обычно воспринимал с опаской. Когда он думал о переменах, ему представлялись люди, покидающие прежние места, вынужденные называть новое место домом или с трудом оставляющие прошлое позади. Но сейчас он выпрямился и внимательно посмотрел на Сатору, думая о том, что перемены порой — это наблюдать, как кто-то вырастает в мужчину, в короля, достойного занять верховное место — место сильнейшего. Сугуру не мог понять, было ли это просто наивностью или слепым оптимизмом, но он тоже хотел верить в будущее, где юность не окажется в бесконечной мясорубке насилия; где есть что-то, что действительно стоит защищать. Смысл, цель, стремление — всё это бессмысленно, если нет места, куда можно направить их. Своего детства Сугуру не стал бы менять, ведь оно сформировало его таким, какой он был сейчас, но, возможно, впереди ждали более светлые дни, где тяжесть человеческой порочности не станет таким тяжким проклятием. Иерархии, касты, королевские титулы — всё это разные слова для одной системы, постоянно меняющейся лестницы, тянущейся ввысь. Сугуру всегда крепко держался за её ступени, глядя вниз на каскад всего находящегося внизу. Теперь же лестница шаталась, опора была ненадёжной, и Сугуру задавался вопросом, имеет ли всё это ещё хоть какое-то значение. В этом была горькая ирония — своего рода шутка, что целый мир убеждений может рухнуть из-за одной единственной смерти. Он знал, что существует роль, которую он должен исполнять, как существует и стандартизированный идеал, которому нужно следовать. Сугуру размышлял о грубой механике войны, о постоянном вращении шестерёнок и колёс, крутящихся лишь для того, чтобы давить новых жертв, и ему хотелось понять, можно ли жить вне этого круга. — Как думаешь, мы могли что-то сделать по-другому? — тихо спросил Сугуру. — Не знаю, — ответил Сатору, — но я не могу изменить прошлое, поэтому стараюсь не зацикливаться на этом. Я могу менять лишь то, что произойдёт в будущем. Сугуру обдумывал сказанное, прокручивая слова в голове, пока они не сгладились под натиском бурных течений. Он сомневался, стоит ли произносить следующие слова, но честность в конце концов победила. — Это и нас касается? — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Сатору, явно сбитый с толку прозвучавшим вопросом. — Я просто хочу сказать… — он резко выдохнул, тайком опасаясь, что сейчас лишь глубже копает себе яму. Сугуру, казалось, умел причинять боль словами не меньше, чем мечом. — Я совершил так много ошибок во всём, что касалось тебя. Нас. Думаешь, я смогу это исправить? И что будет, если я снова всё испорчу? В последнее время Сугуру стал более разговорчивым, и совсем не в том смысле, который был ему по душе. Попытки ориентироваться в этих неизведанных водах рядом с Сатору заставляли его чувствовать себя моложе, чем хотелось бы признавать. Он просто хотел всё сделать правильно и не был уверен, что получится. А потом живот скрутило холодком от мысли, что вся его болтовня и тревоги могли только сильнее оттолкнуть Сатору. Сугуру был убеждён, что тот не захочет иметь дело с кем-то вроде него — с тем, кто так неуклюже выражает свои намерения. Сатору воспользовался мгновением и нежно поцеловал его. Он держал лицо Сугуру в ладонях, когда их губы вновь нашли друг друга. — Обещаю, тебе не нужно так переживать. Мы оба будем ошибаться, и разберёмся со всем вместе. — И поскольку это был Сатору, он не удержался и игриво добавил: — Только учти: каждый раз, когда мы ссоримся, я жду, что ты потом побалуешь меня чем-нибудь приятным. Сугуру закатил глаза и оттолкнул его, но в глубине души почувствовал благодарность за умение Сатору привносить лёгкость в любую ситуацию. Сугуру осознал, что не было какой-то одной, определяющей точки во времени, которую он мог бы назвать тем самым моментом, когда Годжо стал для него Сатору. Возможно, это случилось на крышах, а может — в одну из тихих, ничем не примечательных ночей в его шатре. А может быть, всё началось ещё тогда, когда он впервые его увидел. Казалось, чувства росли постепенно, а потом обрушились все разом, грозя унести его за собой без права выбора. Но знать Сатору — значит любить его. Погодите. Любовь? Это как-то слишком, учитывая, что они едва знали друг друга. К тому же, что́ Сугуру вообще знал о любви? Самое близкое к этому чувству было то, что он испытывал к своей семье. Он мог сказать, что любит их. Мог сказать, что всегда желал им лучшего и без колебаний отдал бы им весь мир. Но, очевидно, это было другое. Это чуждое чувство занимало всё пространство внутри него, переполняло все его чувства, и где-то глубоко в душе он понимал, что Сатору навсегда стал неотделимой частью его самого. Сугуру не знал, что делать с этим чувством, и чем настойчивее его разум пытался внести слово «любовь» в его словарь, тем сильнее хотелось от него отстраниться. Слишком тяжёлой ношей был этот крест, чтобы нести его сейчас. Но, может быть, однажды он сможет повернуться к нему лицом и больше не отводить взгляд. Сугуру подумал, что, оглянись он на их путь, то, возможно, оказалось бы, что именно Сатору влюбился первым. Но где-то на этой тропе Сугуру и сам оказался так безнадёжно втянут в мир Сатору, что теперь едва мог представить жизнь без него. Ничто логичное или осязаемое не могло объяснить чувство, будто он знал его ещё в другой жизни. Сугуру ощущал его до самых костей, до боли знакомо, как будто смотрел в собственное отражение. Скажи он нечто подобное вслух и его назвали бы безумцем, кинув под замо́к. И всё же он мог представить, что в каждой другой жизни тот другой Сугуру находил причину уйти. Но важным оставалось то, что он всегда находил дорогу обратно к Сатору. — Поразительно, насколько легче и быстрее стало продвигаться по землям Аотии, когда армией больше не руководил валандающийся Сатору. Дорога в Кватч складывалась в простой маршрут, а с наступлением зимы воздух становился всё холоднее, укрывая камни и поваленные деревья мягкой утренней росой. Несмотря на праздность минувшего Пентона, было ясно, что одного его недостаточно, чтобы залатать давний разлад между двумя армиями. По крайней мере, отношения оставались учтивыми, и Сугуру полагал, что это уже больше, чем он мог просить. Легко было поддаться вековой вражде, особенно когда всю жизнь в тебе взращивали неприязнь к врагу. Он и сам вырос на сказках, рассказанных на ночь, о коварных аотийских политиках, готовых выскользнуть из тени и ударить прямо в спину, и глубоко усвоил слова своего отца о непреодолимой пропасти между ними. Нельзя доверять ни одному аотийцу, какими бы ладными ни казались их слова. Все они лживы, корыстны и совершенно не похожи на нас. Сугуру размышлял о том, как его семья отреагировала бы на его отношения с Сатору. Хоть это уже и стало своего рода открытой тайной, он всё равно предпочёл бы, чтобы слухи не дошли до его семьи, особенно до отца. Возможно, ему следовало приложить больше усилий, чтобы сохранить это в секрете. Сугуру заставлял себя прикусывать язык, когда слышал ползущие шёпотом пересуды, и знал, что это лишь вопрос времени, прежде чем новости разлетятся. Он ощущал тревожное чувство прикованных к затылку взглядов, а кожу покалывало, словно от тысячи мельчайших иголок. Сатору был человеком, достойным того, чтобы его показывали всему свету, а не прятали как постыдный секрет. Сугуру наивно полагал, что теперь-то между ними всё пойдёт легко и препятствий больше не возникнет, но сомневался, что между ними вообще возможно что-то без сложностей. И всё равно оно того стоило. Сатору стоил того. По мере того как они приближались к Кватчу, люди, казалось, всё яснее начинали понимать, что война — это не какое-то абстрактное понятие, а нечто вполне реальное и осязаемое. На войне люди держались за обещание победы, но часто забывали о другой стороне медали — о жертве. Это была игра на удачу, бросок костей, взвешивание ставок, где притягательность славы оказывалась сильнее страха смерти. Возможность отправиться на войну воспринималась почти как нечто естественное — как главный рубеж, знаменующий переход из юности во взрослую жизнь. Но Сугуру видел это слишком много раз. Большинство солдат были зелеными юнцами, и многие из них так и не доживали до тех лет, когда впору пожинать плоды старости. А те, кому всё же удавалось выжить, обычно набирались достаточно мудрости, чтобы вовремя уйти, оставляя молодым играть в войну. Так и выходило, что в строю оставались мальчишки, ещё не ставшие мужчинами, и чем ближе они подходили к Ханамуре, тем чаще Сугуру слышал их сомнения и тревоги, переходящие от одного к другому. Оказаться втянутыми в гражданскую войну чужой страны было пугающей перспективой, не особо внушающей уверенность. Он задавался вопросом, сработает ли на этот раз безумный план Сатору или же именно здесь его удача иссякнет. Им нужно было ударить по столице достаточно быстро, прежде чем Сукуна разгадает его замысел. Прежде чем поймёт, что Сатору куда хитрее ожидаемого, и что, вопреки всем ожиданиям, у него есть целая армия, скрытая в предгорьях Аотии. Мир, по крайней мере, обретал простоту, когда Сугуру завершал каждый свой день в шатре Сатору. В сущности, это мало отличалось от того, как всё было раньше, но теперь он даже перестал приносить с собой свои вещи — и так было до смешного очевидно, что почти всё время они проводят вместе. Однажды Кенто язвительно заметил, что они одинаково неразлучны и невыносимы. — Так что, ты теперь уходишь со службы? — поддразнил Сатору, стянув с себя рубаху одним быстрым движением. — Даже представить себе не могу, что бы написали газеты: «Знаменитый генерал Гето Сугуру оставляет все свои обязанности, чтобы навсегда стать стражником наследного принца Годжо. Какой новый скандал учинят эти двое любовников?» Сатору обожал свои драматические выходки и умел говорить так, словно ему место на театральной сцене, а не на грани гражданской войны. Сугуру фыркнул и откинулся на бесчисленные мягкие подушки, которыми была завалена временная кровать Сатору. — Надейся, — отозвался он, — придётся кого-то нового нанимать, но обещаю, что никто не сравнится со мной. Сатору присоединился к нему, потянувшись рядом, словно изнеженный домашний кот, нашедший особенно солнечное местечко. Сугуру без стеснения позволил себе глазеть, впитывая широту его плеч, рельеф мышц на спине, силу в руках. Он понимал, что Сатору объективно привлекателен — любой с глазами это заметил бы. Разделив поцелуй, хотелось надеяться, что пламя в сердце подутихнет, превратившись во что-то вроде мягкого огня в очаге, вместо полыхания драконова пламени. На деле же произошло ровно обратное. Сугуру мечтал оставить следы поцелуев на коже Сатору, чтобы они стали постоянным напоминанием о том, как сильно он обожает каждую его частичку. Они не заходили дальше того мгновения, которое разделили вместе в военном зале, где Сугуру имел привилегию наблюдать, как Сатору распадается на части, бурно изливаясь ему в руку. Он не думал, что дело в отсутствии желания — Сатору проявлял к нему не меньше интереса. Сугуру был осторожен, больше заботясь о том, чтобы не довести дело до точки, где Сатору мог бы испытывать дискомфорт. Было так много вещей, которые хотелось сделать, но у него не было реального опыта в отношениях, предполагающих что-то большее, чем мимолётная интрижка. Как говорить о таких вещах? Он не знал, как правильно действовать дальше, но точно знал, что ему нравится слышать каждый задушенный звук, каждое его невольное всхлипывание. Сугуру хотел находить новые способы дарить ему удовольствие, погружать Сатору в эти ощущения целиком, чтобы тот едва мог помнить собственное имя. Сатору ткнул его в бок. — Чего ты так на меня смотришь? — Ничего, — он прочистил горло, откинувшись на руки. В мягком свечном свете Сатору казался ниспосланным с небес: его кожа сияла золотом, а тени танцевали по её изгибам. — Мне и правда никак не удастся убедить тебя бросить всё и навсегда остаться рядом со мной? — Знаешь, я и представить не мог, что ты окажешься таким прилипчивым. — Не прилипчивым, — возразил Сатору, и в его глазах блеснул знакомый огонёк. Сугуру слишком хорошо знал этот взгляд: именно такое выражение появлялось, когда Сатору собирался выкинуть что-нибудь нехорошее. — Просто мне придётся привыкнуть к тому, что рядом будет кто-то другой. Он будет сутками видеть меня так же, как видишь ты: с самого пробуждения и до минуты, когда я усну, пока ты будешь где-то на другом конце страны. Он придвинулся ближе к Сугуру, почти прижимаясь к его боку, тогда как Сугуру жаждал прикосновения его кожи, словно афродизиака. Сатору смотрел на него из-под полуприкрытых век, явно играя на грани опасности. Он никогда не мог просто предложить что-то Сугуру напрямую — всегда должен был провоцировать его. Это было так в духе Сатору: наслаждаться самой игрой, процессом, поддразнивая Сугуру, пока тот не терял самообладание и не прижимал его к ближайшей поверхности. — Думаешь, я бы ревновал? — Нет, я уверен, что ты бы ревновал. Самое раздражающее заключалось в том, что Сатору был прав. Казалось, кронпринц Аотии совершенно неспособен изучить историю собственной страны, но когда речь заходила о том, чтобы выучить и запомнить все способы, как вывести Сугуру из себя, он внезапно становился удивительно способным. Факт оставался фактом: Сугуру уже привык просыпаться рядом с Сатору и проводить с ним последние мгновения ночи. И не только как с возлюбленным — без него он ощущал бы вечную потребность заполнить пустоту. Друг, доверенное лицо, союзник. Сатору был тем, с кем он мог смеяться так же легко, как наслаждаться молчаливым присутствием друг друга. Мысль о том, что кто-то ещё может стать его защитником, вызывала у него раздражение, которое трудно было выразить словами. Их история не могла продолжаться как сказка, и Сугуру понимал, что рано или поздно ему придётся отпустить Сатору. Но сейчас более низменный, первобытный инстинкт пересиливал рациональные мысли. Заботы о будущем откладывались на потом. Сатору повернулся на бок и смотрел на Сугуру, и тот тоже не отводил глаз — просто потому что мог. Бинты всё ещё перекрещивались на его широкой груди, но рана, похоже, больше не беспокоила, а повязки служили скорее предосторожностью, чем необходимостью. Сугуру позволил взгляду задержаться на рельефных мышцах живота Сатору, на «V»-образных линиях, спускавшихся к передней части его штанов. Сатору внимательно наблюдал за его взглядом, с медленной, ленивой улыбкой на губах. Он знал, что его поймали на любовании, но это его нисколько не волновало — Сатору, конечно же, понимал, что его тело выковано часами упорной работы, а Сугуру был более чем счастлив дарить ему заслуженное восхищение. — Возможно, я бы немного ревновал, — признался Сугуру. — Да? — выдохнул Сатору, и можно было увидеть как потемнели его глаза. — И что же ты собираешься с этим делать? В мгновение ока Сугуру оказался сверху, прижимая его к подушкам своим весом. Пальцы запутались в мягких белых волосах, и он поцеловал его. Что-то внутри Сугуру жаждало вцепиться в Сатору и никогда не отпускать, провести ногтями по его спине, вгрызться до боли, пока бледная кожа не покроется красным. Он едва позволил Сатору перевести дыхание, как снова утянул его в поцелуй, вторгаясь языком в его рот и жадно ловя каждый выдыхаемый мягкий стон. — Поверь, — сказал Сугуру, — когда я с тобой закончу, ты больше не сможешь думать о другом мужчине. Сатору резко втянул воздух, когда Сугуру сжал его челюсть. Он уже выглядел одурманенным, с остекленевшим взглядом, и Сугуру едва мог представить, каким он станет, когда его накроет блаженство, когда он будет как следует оттрахан. Ему это нравилось. Было особое волнение в том, что Сатору лежал под ним. Именитый кронпринц, сильнейший воин своего рода, выдающийся талант, блестящий командир, настоящая сила природы — и вот он, готовый позволить Сугуру делать с ним всё, что тот пожелает. — Как твои раны? — спросил он, отпуская челюсть Сатору и проведя пальцем по его груди. Сатору потянул за край рубахи Сугуру, явно недовольный тем, что сейчас только один из них был наполовину раздет — и это был не Сугуру. — Всё нормально, я в порядке, — ответил он с пренебрежением, и Сугуру уже видел, как крепко у него стоит после одного лишь поцелуя. Похоже, его слова действовали на Сатору сильнее, чем он ожидал. Сугуру не мог вспомнить, чтобы когда-либо желал кого-то так сильно. Прошло чуть больше недели с тех пор, как Сатору получил эти раны, и хотя они изначально были неглубокими, он всё равно сказал: — Пообещай, что скажешь мне, если они вдруг начнут беспокоить. Сатору просто кивнул в ответ. Сугуру устроился между его ног, на мгновение остановившись, чтобы как следует рассмотреть его. Руками он провёл по бокам Сатору, медленно обводя линию талии, прежде чем просунуть ладони под его тело и сжать ягодицы. — Весь мой, — пробормотал он низким, собственническим голосом. — Сатору, ты даже не представляешь, насколько ты красивый. Ты великолепен. Прекрасен. Сатору в ответ издал смущённый вздох, и краска мгновенно залила его лицо, щеки вспыхнули горячим румянцем. — Я... Глаза Сатору широко раскрылись, а зрачки резко расширились, тёмным пятном выделяясь на голубой радужке. Он был таким простым, таким понятным, — книга, которую легко читать, и Сугуру хотел изучить все самые прекрасные слова на свете, чтобы подарить их ему. Он остановился, когда Сатору начал ёрзать, нервно вцепляясь пальцами в одеяло. — Что-то не так? — Нет, — поспешно сказал Сатору, тяжело сглатывая, явно в чём-то неуверенный. — Просто… я… эм, я никогда на самом деле не делал… Он сделал неясный жест рукой, который, в сущности, мог значить всё что угодно. — Я никогда не делал этого. — Ты же говорил мне, что уже не девственник, — немного озадаченно сказал Сугуру. — Всё так, — сказал он. — Я имею в виду... э... я никогда… Оу. — Сатору, мы не обязаны делать то, чего ты не хочешь, — сказал он, смягчив голос, а рука, ласкавшая лицо Сатору, задержалась на его щеке. — Можем ограничиться только тем, что тебе комфортно, и если ты никогда не захочешь ничего большего, это тоже нормально. — Нет, дело не в этом, я хочу большего, — быстро отозвался Сатору, отводя взгляд в сторону. Сугуру никогда прежде не считал его милым и был почти уверен, что тот рассердился бы, если бы он назвал его так вслух, но… его стеснительность была до боли трогательной. Тело Сатору так легко предало его, когда Сугуру запустил пальцы под пояс его штанов, едва касаясь кожи, и он видел, как член Сатору заинтересованно дернулся. — Я имею в виду… я просто… я хочу… — Чего ты хочешь, Сатору? — промурлыкал он ему в ухо. Тело Сатору под ним напряглось, слегка дрожа, когда Сугуру начал двигать бёдрами, потираясь членом о его член сквозь ткани одежды. — Давай… расскажи мне. — Ненавижу тебя, — огрызнулся тот. — Неправда, — позабавлено ответил Сугуру, покусывая край его уха. — Ты уже знаешь, что мой. Используй слова, иначе я перестану тебя трогать. — Чёрт возьми, иногда я тебя терпеть не могу, — пробурчал Сатору, но затем протянул руку, ухватил Сугуру за грудки и притянул так близко, что между их лицами почти не осталось места. Он посмотрел ему прямо в глаза, взгляд был одновременно завораживающий и властный, и произнёс: — Я хочу трахнуть тебя. — Трахнуть меня? — медленно повторил Сугуру, схватив Сатору за оба запястья и прижав их к кровати, одновременно сильнее двинув тазом. — Не думаю, что всё будет именно так. Сатору сорвался на резкий стон, судорожно вдохнул, и вскинул бёдра навстречу, жадно ища большего трения. — Нгх… Сугуру… — он закрыл глаза, откидывая голову назад и обнажая горло для Сугуру, позволяя кусать и втягивать кожу до темнеющих синяков. — Я никогда толком этого не пробовал… ну… один раз было, но это просто… это было не… мне не особо понравилось. — Я серьёзно говорил о том, что мы можем остановиться, если ты захочешь... — Нет, — поспешно сказал Сатору. — Я хочу этого. С тобой я хочу хотя бы попробовать. — Ты уверен? — Я не из стекла, знаешь ли, — фыркнул Сатору. — Обещаю, что скажу, если захочу остановиться. Не нужно обращаться со мной так бережно. — Я знаю, — сказал Сугуру. — Потому что тебе нравится, когда я обращаюсь с тобой грубо, так ведь? — Возможно. Сугуру принялся покрывать торс Сатору влажными, небрежными поцелуями. — Обещаю, тебе будет хорошо, — сказал он, стягивая с него штаны вместе с бельём и отбрасывая их в сторону. Сатору снова заёрзал, неожиданно смутившись, когда Сугуру стал расцеловывать внутреннюю сторону его бёдер. Когда Сатору попытался отодвинуться от его губ, Сугуру крепко прижал его бёдра к кровати, чтобы можно было свободно покусывать и прихватывать зубами мягкую кожу. Он хотел, чтобы завтра, когда Сатору во время утренних сборов посмотрит в зеркало, он увидел все места, где Сугуру оставил свои метки. Он надеялся, что синяки будут видны дольше, чем обычно, чтобы Сатору никогда не забывал, что Сугуру хочет его больше всего на свете. Каждый маленький след говорил: я остаюсь. Ты мой, и я твой. — Я хочу, чтобы ты расслабился, ладно? — сказал Сугуру. — Просто лежи, я обо всём позабочусь. У тебя есть?.. Ему даже не пришлось заканчивать фразу, как Сатору указал на маленький столик в углу шатра. Сугуру заметил стеклянную баночку с маслом и с лёгким удивлением осознал, что Сатору был подготовлен к этому гораздо лучше, чем он сам. Когда Сугуру щедро размазывал масло по пальцам, в голове всплыл вопрос: как долго оно уже хранилось у Сатору? Трогал ли он себя, думая обо мне? — Я буду помедленнее, — сказал Сугуру, и когда его рука опустилась ниже, Сатору не осмелился встретиться с ним взглядом. — Не нужно, — пробормотал тот, как всегда упрямый, независимо от ситуации. Сугуру гадал, сколько ещё Сатору сможет держаться за свою бесполезную гордость, прежде чем он сломает это самообладание. Проигнорировав слова, Сугуру приставил скользкие пальцы к его входу и слегка надавил подушечками. Он заметил, как Сатору вздрогнул, дыхание его сбилось, а нога сама подтянулась к груди. Сугуру на мгновение остановился, давая ему выдохнуть, прежде чем медленно и с предельной осторожностью ввёл палец. Сатору судорожно втянул воздух, его нога дёрнулась, но он не произнёс ни слова. Лишь быстрое движение грудной клетки выдавало его небывалое смущение. Сугуру не мог оторвать взгляда, медленно продвигая средний палец внутрь, до самого сустава. Это невероятное тепло и ощущение тесноты будоражили его, заставляя острее осознавать, насколько Сатору узок. Когда-нибудь, когда тот станет опытнее, Сугуру надеялся, что сможет удовлетворять его так грубо, как тому нравится, растягивая на пальцах до тех пор, пока Сатору не начнёт умолять о его члене. А пока он просто наслаждался этим сладким мгновением. — Всё ещё нормально? — спросил Сугуру. — Расслабься немного для меня, любимый. От прозвучавшего ласкового обращения Сатору невольно развёл ноги шире, и Сугуру аккуратно начал двигать пальцем. Движения были лёгкими, почти незаметными, вперёд и назад, чтобы он мог привыкнуть к ощущениям. Дыхание Сатору стало ровнее, и он нерешительно сказал: — Всё ещё ощущается… — Я знаю, просто доверься мне. Ты так хорошо справляешься, Сатору, — сказал он, медленно добавляя указательный палец, чувствуя, как растяжение стало заметно плотнее. Сатору сжался вокруг него, вновь напрягаясь. — Всё в порядке, просто смотри на меня. Я позабочусь о тебе, обещаю. Его голос потяжелел, охрип, пока он любовался раскрытым перед ним Сатору — его губы были слегка разомкнуты, выдыхая едва уловимые стоны. — Ты представляешь, как прекрасно выглядишь сейчас? Знаешь, сколько раз я это представлял? Ты совершенен. Он знал, что начинает говорить слишком много, но это того стоило, пока Сатору оставался сосредоточенным на нём. Тот выглядел поистине неземным, словно падший ангел без крыльев — божественное, воплотившееся в человека. Сугуру терял счёт времени, медленно двигая пальцами туда и обратно, и с каждым движением чувствовал, как Сатору становится всё более податливым, несмотря на первоначальный дискомфорт. Сугуру всматривался в его лицо, пытаясь уловить хоть намёк на то, что стоит остановиться, но Сатору, явно преодолев своё смущение, сказал: — Я же сказал, что тебе не нужно быть таким осторожным. — Я не хочу спешить с тобой, — уверил его Сугуру, другой рукой нежно поглаживая его бедро, прежде чем обхватить твёрдый член Сатору, скользя по нему вверх и вниз и заставляя того скулить от удовольствия. Его глаза прикрылись при первых движениях, спина выгнулась над кроватью, и Сугуру воспользовался моментом, чтобы согнуть пальцы внутри него, мягко надавливая и ища простату. Он сразу понял, что нашёл нужную чувствительную точку, когда Сатору несдержанно простонал, взвившись от оглушающего ощущения и попытавшись при этом сомкнуть ноги. — Ох, чёрт, Сугуру, что… — тяжело выдохнул он. Его член пульсировал в руке Сугуру сильнее, чем когда-либо. — Это ощущается… ох, это… Сугуру почувствовал, как в груди что-то расцветает, будто лепестки цветка медленно раскрываются от осознания, что именно он первым заставил Сатору испытать нечто подобное, показав, что это может быть не просто приятно, а быть может даже лучше всего, что тот знал прежде. — Я же говорил тебе довериться мне. Говорил, что сделаю тебе хорошо. — Сугуру понимал, что сейчас звучит до невозможности самодовольно, но ничего не мог с собой поделать. Особенно когда каждое движение его пальцев, задевающих простату, вызывало у Сатору тихие, беспомощные всхлипы. — Мне нравится слышать, как тебе хорошо со мной, — сказал Сугуру, лениво продолжая двигать рукой по его члену. — Но сейчас постарайся быть потише, ладно? Нас могут услышать. Взгляд Сатору всё ещё был затуманен блаженством, когда он медленно кивнул. — Обещаю. — Хороший мальчик, — мурлыкнул Сугуру, внимательно наблюдая за реакцией Сатору. Тот не возразил против похвалы и не выглядел оскорблённым, хотя для всех остальных оставался столь же своенравным и гордым юным принцем Аотии. Вместо этого он прерывисто выдохнул, провёл языком по губам и тихо застонал. Ему это нравилось. Мысли Сугуру кружились, перебирая бесконечные возможности того, как заставить Сатору умолять о его члене, прежде чем он доведёт его до изнеможения. — Сейчас я добавлю ещё один палец, хорошо? Нужно немного растянуть тебя, чтобы ты мог принять меня как следует. Я сделаю тебе так хорошо, Сатору. Сатору, похоже, совсем потерял дар речи и сильно прикусил нижнюю губу в отчаянной попытке сдержать себя и не издать ни звука. В повседневной жизни его голос был низким, хрипловатым и легко приковывал к себе внимание. Но в постели он звучал совсем иначе. Звуки, издаваемые им, становились выше, сбивчивее, словно он не мог сдержаться от того, как хорошо ему было. Хлюпанье масла по коже звучало откровенно непристойно, пока пальцы Сугуру всё быстрее двигались внутри него. Он мысленно вернулся в Чейдинхал, где Сатору с наслаждением забавлялся целое собрание, дразня Сугуру руками под столом, пока тот всерьёз не начал опасаться, что может кончить прямо в штаны, как в свои юные, неопытные годы. Возможность довести Сатору до такого состояния казалась своего рода сладкой местью. Вероятно, именно поэтому Сатору так любил доводить его до белого каления, но Сугуру и не думал жаловаться. — Сугуру, — сбивчиво выдохнул он, — думаю, я готов. Я хочу тебя… пожалуйста. Услышать эти слова было словно ухватиться за маленький кусочек небес, крупицу рая, заветную мечту, которую он лелеял втайне. Сугуру вынул пальцы из влажного, блестящего от масла кольца мышц. Потеря этого ощущения заставила Сатору тихо заскулить; он подался бёдрами вверх, притираясь к руке Сугуру и размазывая предэякулят по его ладони. Сугуру быстро снял одежду, и её беспорядочная куча присоединилась к вещам Сатору на полу. Сугуру щедро размазал масло по своему члену, пока Сатору следил за каждым его движением — взгляд у него был внимательный и острый, когда он оценивал его размер и длину. На мгновение в его глазах промелькнула тень сомнения, но исчезла почти сразу. Даже рядом с Сугуру он старался оберегать свою самую уязвимую часть, и Сугуру хотелось попросить его хотя бы рядом с ним опустить эту защиту — но, возможно, это была ещё одна вещь между ними, которая должна была прийти со временем. — Перевернись для меня, милый, — сказал Сугуру. — Так тебе будет приятнее. Сатору выглядел немного настороженным, но, к удивлению, не стал спорить и перевернулся на живот. Его мускулистая спина изогнулась дугой, и это зрелище накрыло Сугуру чистейшей, ошеломляющей волной возбуждения. — Сделай глубокий вдох, тебе нужно расслабиться, — сказал Сугуру, мягко выводя успокаивающие круги на его бёдрах. Сатору тихо отозвался в знак согласия и приподнялся на локтях. Сугуру хотелось видеть его лицо, но из опыта он знал, что для менее опытного партнёра эта поза обычно самая удобная. Одной рукой он оттянул ягодицу, а другой направил внутрь головку члена. — Просто дыши, всё хорошо, я буду двигаться медленно, — пробормотал он, когда Сатору резко вдохнул и закопошился под ним; лицом он уткнулся в одну из разбросанных по кровати подушек, а по всему телу прошла ощутимая дрожь. — Ох, чёрт, Сугуру, я не могу… больно... — Мне остановиться? — Нет, ах… продолжай, пожалуйста… — Сатору, ты уверен? — Да, пожалуйста, о боги, я хочу тебя, — хныкнул Сатору, напрягая бицепсы от крепкой хватки на простынях. — Это ощущается… просто продолжай… Сугуру ждал, успокаивающе водя рукой вверх и вниз по его спине. — Ты сможешь, — уверил он его. — Обещаю тебе. Ты уже отлично справляешься. Это казалось вечностью и мучительным испытанием для самообладания Сугуру. Всё вокруг его члена ощущалось идеально — тепло, теснота, медленно растягивающийся вход Сатору, пока он продвигался глубже. Ему пришлось прогнать в голове как минимум восемь стихов из Песни Света, чтобы не кончить преждевременно, и почти чудом было то, что он удержался, не излившись внутрь Сатору при каждом его задушенном вздохе. — Сугуру, — взвыл Сатору, повернувшись к нему, и Сугуру чуть не утратил контроль над собой, увидев туманный, поплывший взгляд в его глазах. Слово его имени, произнесённое Сатору, было для него самым любимым звуком на свете. Эти три слога раньше казались ему сокровенными и недосягаемыми для Сатору, из-за страха близости, которую он не мог постичь. Теперь они стали его собственным поражением, разломом в самом центре его сердца. Возможно, он был слишком жадным, желая оставить это всё себе, но Сугуру не выносил даже мысли, что кто-то ещё когда-либо узнает Сатору таким. Весь остальной мир переставал иметь значение, когда все его ощущения были захвачены им. Сатору двинул тазом навстречу, глубже принимая в себя член, и дыхание Сугуру остановилось; хватка на бёдрах Сатору усилилась, когда он попытался сдержать себя. — Однажды ты меня до смерти доведёшь, — сказал Сугуру с лёгким смехом, начав двигаться и погружаясь в него глубже. — Так хорошо? — Да, — выдохнул Сатору, его идеальные белые волосы слипались на лбу от пота. — До этого было так приятно... то, что ты делал пальцами. Продолжай, пожалуйста. Каждая едва слышная, прерывистая просьба Сатору всё ближе подводила его к краю. Сначала он двигался неглубоко и отрывисто, а затем почти полностью выходил, прежде чем войти снова, погружаясь до самого конца одним ровным, протяжным движением. Сатору приходилось зарывать лицо в подушки, вскрикивая от ощущений. — Ты даже не смог дождаться, пока мы доберемся до подходящего места, а уже захотел, чтобы я тебя отымел, — сказал он, с каждым толчком притягивая Сатору к себе, чтобы входить ещё глубже. — Ты понимаешь, как близко находятся другие палатки? Никому не составило бы труда понять, что тут происходит, особенно когда ты так сильно шумишь. Этого ты хочешь, Сатору? Хочешь, чтобы все узнали, как наследный принц Аотии любит быть грубо оттраханным? Сугуру изменил угол своих движений, пока не начал задевать особенно чувствительное место внутри Сатору. Он не мог поверить, что никто другой не доводил его до такого удовольствия, и полностью растворился в потоке наслаждения, разливавшегося по нему с каждым сдержанным стоном Сатору, который бессознательно терся о кровать, пока Сугуру продолжал входить в него. Сатору всхлипывал снова и снова, становясь всё громче, пытаясь вместе с тем выговорить: — О, боги, Сугуру, я… ах, я не могу… — Не ожидал, что будет так хорошо? — Сугуру сбавил темп и навалился ему на спину, прижимая к месту. Он наблюдал, как его член скользнул обратно во влажное отверстие, и прошептал: — Как же хорошо ты меня принимаешь… Ты даже не представляешь, как потрясающе ты ощущаешься. Под его выверенными, контролируемыми движениями таилось первобытное, почти животное желание отпустить контроль. Внизу живота разрастался голод — стремление прикоснуться к каждой части Сатору, неутолимая жажда близости, которая приходит вместе со знанием каждого дюйма его тела, его собственного оазиса среди пустыни. Дело было не только в том, насколько это приятно — в этот момент весь мир за пределами шатра переставал существовать. Когда он мог направить всё своё внимание и силы на то, чтобы доставить Сатору удовольствие, надвигающийся хаос тревоги в его голове наконец на время стихал. Плеск воды, заполнявшей пещеры его черепа, постепенно утихал, пока он терялся в чистом экстазе. Точно так же, как Сатору без труда становился центром внимания в любом пространстве, он якорил Сугуру так, как не мог никто другой. — Такой податливый... и всё для меня. Как же хорошо ты справляешься, — бормотал Сугуру, резко двигаясь бёдрами, вбиваясь в него всё быстрее и жёстче, пока Сатору давил в себе жалкие всхлипы. Он выскользнул из него на мгновение, перевернул Сатору на спину, закидывая его ноги себе на плечи, и снова толкнулся внутрь. Сатору запрокинул голову, и из его груди вырвался долгий, протяжный стон от нового угла. Сугуру не думал, что когда-нибудь видел его в таком беспорядке, даже после того, как тот доводил себя до абсолютного физического предела в спаррингах. Его щёки были влажными от слёз, а стеклянный, затуманенный взгляд выдавал, что мыслями тот находился сейчас где-то далеко, слишком поглощённый блаженством. Всё его тело содрогалось, и Сугуру спросил: — Как думаешь, сможешь без рук кончить от одного моего члена? Но прежде чем Сатору успел ответить, Сугуру снова вошёл в него, задав беспощадный темп, и Сатору смог лишь жалобно заскулить. Он шумел слишком сильно, но Сугуру не мог перестать поражаться, насколько податливым было его тело, как потрепанно он выглядел, пока его буквально разбивали наслаждением. Трудно было поверить, что Сатору думал, будто именно он будет здесь главным, ведь куда более приятным оказалось наблюдать, как сильнейший воин династии Годжо разваливается в слезах. Сугуру припал ниже и жадно поцеловал его, почти столкнувшись носами, небрежно толкаясь языком навстречу чужому языку, пока Сатору издавал отчаянные тихие звуки прямо в его рот. Член Сатору стоял твёрдо, оставляя на животе дорожку смазки, и даже лёгкое прикосновение руки Сугуру заставляло его срываться на похотливые, распущенные стоны. — Ещё… Сугуру, пожалуйста, — умолял Сатору. Возможно, это был первый раз, когда он не бросал острых словечек и не требовал чего-то раздражающего, и Сугуру про себя отметил, что трахать его до потери чувств — на самом деле отличный способ его усмирения. — Не очень-то ты стараешься быть потише, — сказал Сугуру, вколачиваясь в него со всей страстью. Дыхание Сатору стало сбивчивым и тяжёлым. — Держу пари, ты хочешь, чтобы все нас слышали, чтобы знали, как легко ты раздвигаешь передо мной ноги. Что бы они сказали, если бы узнали, что ты спишь с врагом? — Ты просто ужасен, — задыхался Сатору, член его стоял, умоляя о разрядке. — А ты для меня прекрасен, — сказал Сугуру в тихий момент близости, улавливая крошечную, искреннюю улыбку Сатору с очаровательными ямочками в уголках. Сугуру не знал, как назвать то, что между ними, и, похоже, Сатору тоже. Но, возможно, им и не нужны слова — ведь Сатору уже забрал и унёс с собой его сердце, и Сугуру не думал, что когда-нибудь тот вернёт его обратно. С Сатору всё ощущалось в разы сильнее, и Сугуру не считал преувеличением сказать, что тот полностью разрушил для него идею секса с кем-то другим. Ничто никогда не могло сравниться с этим. Сугуру мазнул двумя пальцами по нижней губе Сатору, а затем решительно сунул их в рот. — Соси, — скомандовал он, и Сатору охотно открыл рот, обхватывая пальцы губами и обводя языком каждый из них. Одного этого могло бы хватить, чтобы отпустить контроль и кончить в тот же момент. Сугуру только и мог представлять, каково было бы ощущение этого рта на своём члене. Как бы ему ни нравилась мысль о том, что Сатору ведёт себя так громко, что это слышно всем вокруг, более рациональная часть подсказывала, что, наверное, это не лучшая идея, и так он хотя бы мог заставить того быть потише. Он вынул пальцы изо рта Сатору и стал трахать его сильнее, наклонившись к его уху, чтобы, задыхаясь, прошептать: — Сатору, я скоро кончу. Ты такой тугой, ничего с этим не могу поделать. Сатору потянул его вниз, чтобы снова поцеловать, и дрожащим голосом сказал: — Да, прошу, я так сильно хочу тебя, Сугуру. Его слова звучали почти невнятно, и чем сильнее Сугуру вколачивался в него, тем сильнее дрожали его ноги. Сугуру накрыл ему рот рукой, ощущая, как Сатору сжимается вокруг него, напрягая мышцы пресса. Его колотило, когда первые густые белые струи упали ему на живот, а Сугуру продолжал трахать его сквозь оргазм. Даже с рукой на рту он не мог перестать стонать, а глаза снова наполнялись слезами. Мысли о том, что именно он довёл Сатору до такого состояния, были достаточны, чтобы толкнуть Сугуру через край. Наверное, именно так ощущается удар молнии — словно электричество прошивает весь позвоночник, превращая каждое ощущение в оглушающую пелену удовольствия. Сугуру излился внутрь, загнанно выдыхая имя Сатору снова и снова. Член пульсировал, и он проталкивал в него всё до последней капли, пока сперма не начала небрежно вытекать поверх движений. Они ещё долго лежали так — липкие, растрёпанные, всё ещё переводя дыхание. Сугуру постепенно приходил в себя после оргазма; его член, всё ещё остававшийся внутри Сатору, медленно опадал, но он не спешил выходить. Сугуру осыпал его лицо мягкими, ласковыми поцелуями, ощущая на коже тонкую плёнку пота. Он пригладил светлые волосы, убирая их со лба, поцеловал туда, а затем — в кончик носа, просто чтобы услышать, как Сатору смеётся. Наконец Сатору заговорил, прерывая звуки их неритмичных, медленных вдохов: — Пожалуй, ты всё-таки не так уж плох в этом. Сугуру с усмешкой приподнял бровь: — А ты думал, будет иначе? — Нет, я просто не ожидал, что всё пойдёт именно так. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — лениво произнёс Сатору, — правда, хорошо. Намного лучше, чем я ожидал. — Я же говорил тебе, что доставлю тебе удовольствие. — Не задирай нос, — сказал он, — не хотелось бы раздувать твое эго. — Поздно, — сказал Сугуру, наконец выходя из него и ложась на бок. Он притянул Сатору к своей груди, плотно прижавшись всем телом к его спине. Это было интимно — возможно, даже слишком интимно, что казалось смешным, учитывая, что он буквально только что был внутри Сатору, но это был совсем другой уровень близости. Он никогда не делал такого с кем-либо раньше — не делил такой простой физический контакт. Прикосновение, которое разделяют только влюблённые. С Сатору это получалось так естественно, и он быстро понял, как сильно ему это нравится. — С тобой всё будет в порядке? — Наверное, немного поболит, — сказал Сатору, притираясь к нему ещё плотнее, — но ничего. Я могу ныть об этом целый день, а потом обвинять тебя во всех своих бедах. — Ты же всё равно это сделаешь. — Твоя правда, — рассмеялся Сатору. Он не спешил вставать, но в конце концов Сугуру отыскал тряпку и смочил её водой, чтобы привести их обоих в порядок. Сатору, казалось, был полностью доволен тем, что Сугуру выполняет всю тяжёлую работу, но это нисколько его не смущало. Когда он вернулся к кровати, Сатору внимательно следил за каждым его движением, явно разглядывая обнажённое тело Сугуру. — Наслаждаешься видом? — усмехнулся он, залезая к нему под одеяло. — Ты очень привлекательный, если вдруг не знал. Сугуру промолчал, не привыкший к таким прямым комплиментам, и вместо этого придвинулся ближе, улёгшись рядом с Сатору, так что их руки оказались прижаты друг к другу. — Ты точно уверен, что всё было нормально? — Тебе правда не стоит так переживать, — сказал Сатору. Он осторожно повёл рукой, переплетая их пальцы вместе. При погашенных свечах Сугуру не видел выражения его лица, но по колебаниям в голосе понял, что тот снова краснеет. — Поверь мне… Я... я не был уверен, понравится ли мне, но… это было… очень хорошо. Я бы хотел повторить. С тобой. Если ты не против. — Конечно, я хочу повторить, — сказал Сугуру. — Это было потрясающе. Он сделал паузу. В темноте, после полуночи, каждая произнесённая вслух правда казалась более реальной, чем всё, что говорилось днём. Но всё же он собрал в себе немного смелости, чтобы сказать: — Ты потрясающий. — Да, я такой, — сказал Сатору с игривой насмешкой, затем свернулся клубочком на Сугуру, положив голову ему на грудь. Он думал, слышит ли Сатору, как сильно бьётся для него его сердце, чувствует ли тот внутренний пылающий огонь. И, возможно, что-то в этих личных, почти священных моментах между ними превращало шатёр в исповедальню, потому что он сказал: — Я рад, что ты здесь со мной. Я не был уверен, останешься ли ты в конце концов, но сейчас я так счастлив, что ты рядом. На мгновение Сугуру задумался, не говорит ли Сатору это под влиянием лёгкого опьянения после секса. В нежных объятьях ночи всё казалось более искренним. Он быстро прогнал эту мысль, ведь знал наверняка, что Сатору не был тем человеком, который стал бы лгать о своих чувствах. — Я знаю, — прозвучало в безопасности ночи. — Я чувствую то же самое. — Правда? — Ты даже не представляешь, Сатору. Порой мне кажется, что именно ты сдерживаешь мои худшие проявления. Сатору не ответил, но это и не было нужно. Ты заставляешь этот мир казаться не таким ужасным местом. Ты поддерживаешь во мне искру надежды, даже когда кажется, что она вот-вот погаснет. Ты даёшь мне веру в то, что можно бросить вызов судьбе. Ты позволяешь верить, что я могу держать мир в своих руках и быть творцом собственной судьбы. Ты снимаешь тяжесть отчаяния и вдохновляешь меня на честность. Возможно, ты первый человек в моей жизни, перед которым желание остаться сильнее, чем вечная тяга убегать. Тишина не обязательно должна быть пугающей. В тишине Сугуру находил покой, и в её безмолвии он понял, что больше не слышит колкого потрескивания пламени из своих искривлённых воспоминаний. Возможно, это всего лишь на мгновение, когда он мог насладиться тишиной в своей голове, но пустота уже не казалась такой страшной. Впервые за неделю Сугуру погрузился в безмятежный сон. — Сугуру думал, что мог бы провести рядом с Сатору всю оставшуюся жизнь и всё равно так и не привык бы просыпаться рядом с ним. Какая-то часть его всё время сомневалась, не сон ли это, но нет — даже его воображение не было способно на такое. Под одеялом они переплелись руками и ногами, и Сугуру поцеловал Сатору в макушку. Ему было всё равно, что во сне тот был неуклюжим и храпел так громко, что мог бы поднять мёртвых из могил. Он мог бесконечно смотреть на три едва заметные веснушки на его носу и щеках — крошечное созвездие, открытое лишь тем, кто осмеливался подойти достаточно близко, чтобы разглядеть его. Это был самый мирный момент его дня, прежде чем приходилось возвращаться ко всему остальному. И нередко ему хотелось просто зашторить окна и ещё ненадолго скрыть солнце. Он уверял себя, что сегодня будет хороший день — он не станет думать о Рико, о той деревне или о бессмысленной жестокости и дикости людей. Ведь если задержаться на этих мыслях слишком долго, можно попасть в замкнутый круг одних и тех же образов, мелькающих перед глазами до тех пор, пока настроение не испортится на весь день и не останется ни одной мысли о чём-то другом. Когда Сугуру впадал в такое состояние, это часто отражалось на Сатору, который явно переживал, даже если его слова и поведение порой казались скорее резкими, чем сочувственными. В особенно тяжёлые моменты Сугуру реагировал на заботу Сатору с раздражением, принимая её за излишнюю и покровительственную. Но он всё же пытался извиняться, когда мог, понимая, что Сатору видит его настроение и просто хочет помочь. Обычно на извинения Сатору лишь пожимал плечами и говорил: «Да ничего, всё в порядке», и Сугуру понимал, что он не идеален, но он правда старался. Сугуру изо всех сил пытался вырваться из мысли о том, что мир устроен по принципу двух противоположностей, где ему в итоге придётся выбирать между своим королевством и... этим. Он изо всех сил пытался убедить свои упрямые принципы, что существует путь вперёд. Для кого-то вроде Сугуру попытка проложить новую дорогу в своём будущем казалась самой тяжёлой задачей в мире, почти невозможной. Но для кого-то вроде Сатору, он был уверен, всё это было бы легко. Кажется, что Сатору всё давалось проще, чем ему самому. Возможно, будь он Сатору, то смог бы легко обратить ужасы детской гибели в стимул действовать лучше. Вместо этого же он днями варился в этом отчаянии, прежде чем Сатору начал вытаскивать его из ямы, которую он сам себе вырыл. Наверное, он не был тем партнёром, который подошёл бы Сатору в долгосрочной перспективе. — Сугуру? Он моргнул и осознал, что, несмотря на первоначальное намерение не позволять блуждать своим мыслям, это почти всегда происходило неизбежно. — Хм? — Ты снова слишком много думаешь. Ложись обратно. — Нам всё равно уже пора вставать, — улыбнулся Сугуру. — Да плевать, — пробормотал Сатору, — Ещё десять минут. Я быстро соберусь. Да, но каждый раз, когда ты спешишь по утрам, твои волосы потом целый день выглядят как катастрофа, а тебе вроде как положено с каждым днём выглядеть всё более соответствующе короне. Сугуру, однако, ничего не сказал и решил оставить Сатору в покое. Он скатился с кровати и начал готовиться ко дню. Для большинства Сатору мог бы казаться настоящей катастрофой, но даже в свои худшие моменты он легко затмевал всех остальных. Сугуру собрал половину волос в пучок, оставив другую часть распущенной, позволив одной прядке обрамлять лицо, и натянул броню, аккуратно зашнуровывая её, скрывая ту сторону Гето Сугуру, которую он открывал лишь для одного человека. — Сколько же от тебя шума, — пробурчал Сатору, переворачиваясь на другой бок, а Сугуру лишь закатил глаза. Это был маленький миг домашнего покоя — время, когда он мог легко притвориться, что именно это ждёт их в конце долгого пути. Надежда, по сути, — опасная штука как для того, чтобы её хранить, так и чтобы дарить, но всё же Сугуру осторожно позволил себе приоткрыть дверь, впуская её частичку в свою жизнь. Едва Сугуру откинул входной тент, как чуть не врезался лбом в Кенто. Они оба замерли, уставившись друг на друга, и Сугуру оставалось только понадеяться, что какая-нибудь небесная сила спустится и поразит его прямо на месте. Одно дело, когда Кенто подозревает и строит догадки о его отношениях с Сатору, и совсем другое — быть пойманным с поличным, выходя из шатра и тем самым подтверждая всё. Он сглотнул, подтягивая воротник чуть выше и надеясь, что одежды хватит, чтобы скрыть следы прошлой ночи. Но, наверное, уже было слишком поздно что-либо исправлять, и Сугуру, смирившись с судьбой, опустил руки по швам. — Не смей... — Я ничего и не собирался говорить, — произнёс Кенто, полностью обезоружив Сугуру. Плечи его опустились, и хотя Сугуру продолжал настороженно поглядывать на Кенто, он знал друга достаточно давно, чтобы понимать, что даже если тот в конечном счёте осудит его запутанную личную жизнь, то никогда не станет вмешиваться в неё. — Ты что-то хотел? — Я тебя искал, — сказал Кенто. Сугуру всегда было необъяснимо трудно понимать, вызвано ли серьёзное выражение Кенто его природным характером или он действительно приходил с плохими новостями. На этот раз, однако, Кенто взглянул мимо его плеча, а потом снова встретил его взгляд и сказал: — Нам нужно поговорить. Лично. — Лично? — он всмотрелся в лицо Кенто, но выражение того оставалось непроницаемым. Сугуру сомневался, что хорошо скрывает собственный скепсис. Кенто жестом пригласил Сугуру идти за ним, и, ещё последний раз оглянувшись, Сугуру последовал. Лагерь вокруг оживал: фоном звучал низкий гул разговоров, пока люди занимались уходом за лошадьми и точили свои мечи; дым поднимался вместе с аппетитными запахами завтрака, и где-то вдалеке раздавался низкий, волнующий вой гончих. Ноги привели их к краю лагеря, где трава казалась лишь плодородной почвой для растущей тревоги Сугуру. Если Кенто хотел обсудить что-то наедине, это почти наверняка касалось политики и вряд ли содержало что-то, что Сугуру хотелось бы услышать. Они остановились, и Кенто громко втянул воздух, решительно сунув руки в карманы, перекатываясь с ноги на ногу и избегая взгляда Сугуру. Наконец он вздохнул, провёл рукой по волосам и сказал: — Не знаю как сказать это попроще, но я хотел сообщить лично, прежде чем ты услышишь это от кого-то другого. Сугуру смотрел на него, а мрачный зимний холод пронизывал вены, словно лед забивал артерии. Язык будто примёрз, и хотя обычно разум Сугуру бурлил от тысячи догадок, что-то в выражении лица Кенто было настолько необычным, что он не мог пошевелиться. — Говори. Кенто поморщился и достал из кармана письмо. — Сегодня утром пришло известие из Илиоса, — сказал тихо. — И… мне жаль, Сугуру. — Просто скажи уже, — огрызнулся он. В другое время Сугуру, возможно, пожалел бы о таком тоне, но он не выносил неизвестности, каким бы плохим ни было известие. Ему просто нужно было знать. Хмурый взгляд Кенто стал ещё глубже, морщины и складки на лбу прорезались отчётливее, и в конце концов он сказал: — Твой отец мёртв. Слова зависли в воздухе, словно занесённый над шеей топор палача. Как готовая обрушиться гильотина. Они несли в себе нереальное чувство окончательности, и Сугуру всё ещё пытался до конца понять и принять услышанное. Отец мёртв? Семьи никогда не бывают идеальными, и это знают все. Но между обидами всегда есть любовь, а за страхом — верность. Он никогда, даже на смертном одре, не признался бы, но раньше Сугуру завидовал мальчишкам на улицах, в изношенной обуви и потрёпанной одежде, старше их самих. Сугуру тайком подглядывал со стороны, как их отцы садили детей себе на плечи и давали им обещание безграничной и безусловной любви. У бедняков, может, никогда и не было сундуков, полных золота, серебра и меди, но у них было непреложное знание, что их семьи поддержат их, даже если они потерпят неудачу. Сугуру никогда не получал поддержки или похвалы без сделки, и ему всегда нужно было держать свой собственный предел — сначала быть генералом, и только потом сыном. И всё же Сугуру провёл почти всю свою жизнь, следуя идеалам и строгим ожиданиям отца, и теперь, без этих опор, он чувствовал, как всё, что он знал, стремительно выходит из-под контроля. Честь, долг, семья, верность, жертва. Заповеди его крови были начертаны на камне, и сейчас Сугуру видел как по нему ползут трещины, раскалывая фундамент на две части. — Как? — получилось выдавить хрипло, его горло пересохло и першило. Когда от Кенто не последовало мгновенного ответа, он резко повернулся к нему, чувствуя себя безумным и полностью выброшенным из равновесия. Он задумался, не проснётся ли он, если ущипнёт себя достаточно сильно, и не поймёт ли вдруг, что всё это было лишь тщательно подготовленной шуткой, чтобы увидеть его реакцию на нечто совершенно невероятное. Но ничего из этого не произошло, и вместо этого он потребовал: — Говори. Сейчас же. Что произошло, Кенто? — Никто не прислал никаких деталей, — сказал Кенто, смягчая голос. — Единственное, что я узнал, — твой отец в конце концов уступил болезни, и это случилось внезапно. Никто не ожидал этого. Они не сочли нужным посылать за тобой. — Как это «никто не ожидал этого»? — прорычал Сугуру, и маленький голосок в его голове шепнул, что он ведёт себя несправедливо. С гневом справляться гораздо проще, чем с многослойным и оглушающим опытом, который приносит горе. Если он сможет опереться на заимствованную силу, дарованную безумием и шоком, то сможет защитить себя от печали, вызванной осознанием того, что он опоздал. Он провалился как сын, как принц и как защитник Тамана. — Разве не для этого у нас есть врачи? Как они могли этого не заметить? — Сугуру... — Они должны были знать, — эмоции кипели под словами, — я должен был знать, Кенто. Я должен был вернуться. Меня что, обвели вокруг пальца? — Мне нужно кое-что сказать тебе. Это… ещё не все. — Что ты имеешь в виду? — глаза Сугуру вспыхнули, опасные и жгучие, как белый отблеск раскалённой стали в кузнице. — Твой брат, Кендзяку, направляется в Ханамуру, — сказал Кенто, вложив письмо в онемевшие руки Сугуру. — Он просит аудиенции с тобой. Судя по всему, он ожидает, что ты прибудешь с принцем Годжо, но о его намерениях я ничего не могу сказать. Режет ли предательство острее, когда так отчаянно пытаешься найти причины, чтобы дать брату преимущество сомнения? Он моя семья. Мы — семья. Почему? Как? Я не понимаю. Раньше у него были основания для разумного сомнения, когда отец слёг, а Кендзяку взошёл на трон после отбытия Сугуру. Такие вещи можно было списать на совпадение или неудачное стечение обстоятельств. Он даже не допускал мысли, что брат мог иметь более тёмные замыслы или необузданные амбиции на трон. Сугуру никогда по-настоящему не предавал тех, кого любит, и в его туннельном видении он ошибочно думал, что брат руководствуется теми же принципами. Сугуру мог предавать, лгать, обманывать, но никогда не мог открыто отвернуться от близких. — Он один? — Насколько нам известно, он тоже ведёт своих солдат в Ханамуру. — А мои сёстры? Моя мать? — Живы, насколько мы можем судить. Сатору... он должен сказать Сатору. Сугуру не мог намеренно закрывать глаза на это вечно. Он переставлял куски головоломки, выкладывая их на воображаемой доске. Его отец мёртв, а брат стал королём. Зная Кендзяку, он, вероятно, не терял ни минуты и короновался сразу после похорон. Скорее всего, он взял трон ещё до того, как последняя лопата земли упала на крышку гроба отца. Кендзяку всегда был амбициозен, и ни для кого не было секретом, что он всю жизнь готовился к власти, приходящей с троном. Но Сугуру также сомневался, что брат стал бы действовать без внешнего влияния. Кендзяку чаще говорил, чем делал, и Сугуру жил рядом с ним достаточно долго, чтобы знать, что его угрозы чаще пусты, чем наполнены реальным намерением. То, что он направился в Ханамуру, не было простым совпадением. Сугуру был уверен, что у него появился новый союзник, и если бы пришлось делать ставку, он бы поставил на недавно образованный альянс между братом и Советником Сукуной. В конце концов, как там говорится? Враг моего врага — мой друг? Чтобы завладеть всей властью в мире, брату Сугуру нужно было просто действовать вместе с Сукуной, чтобы устранить их отца. Это был шахматный ход, выгодный и одному, и другому. Теперь в Ханамуре единственным препятствием на пути к их безраздельной власти оставался принц Годжо Сатору. Сугуру же, скорее всего, был лишь послесловием, заметкой в конце главы, угрозой, с которой легко разобраться. Чем ближе он становился к Сатору, тем дальше его уносило от дома. Это моя вина. Я позволил себе быть втянутым. Я позволил себе быть ослеплённым. Как я мог быть таким безрассудным? Таким безответственным? Эта... эта увлечённость Сатору сделала из него настоящего дурака, и самое горькое было то, что Сугуру даже не мог заставить себя сожалеть. Он знал одно: отец мёртв, и вместе с ним исчез Таман, каким он его знал. Его брат предал доверие и самого Сугуру, и всей своей семьи. Где проходит граница предательства? Было ли предательством то, что Сугуру оставался рядом с Сатору, невзирая на цену? Или же стоять сложа руки, пока брат прокладывает себе путь к короне через гору трупов, сращенную обманом и двуличием, — ещё большее предательство собственной души? Проблема заключалась в том, что Сугуру уже знал ответы на все эти вопросы. Даже не говоря этого вслух, он уже принял решение. Его путь лежал рядом с Сатору. Как бы ни сложились события, Сугуру где-то в глубине души знал, что всё это закончится в недрах Ханамуры. Если бы кто-то спросил его, действительно ли он выбрал бы Сатору вместо собственной крови, ответ Сугуру был бы безоговорочным «да». Только вот что делать с этим новым открытием, он пока не знал. Человек был по своей природе подчинён инстинктам. Именно поэтому люди боялись темноты и того, что скрывалось в её тенях, держались подальше от краёв утёсов и избегали змей. Сугуру не был исключением. Он боялся неизвестности так, как это было заложено в его генетическом коде. Он всматривался в тёмные воды будущего — будущего, которое настолько уходило в сторону от выбранного им пути, что он не знал, куда двигаться дальше. Какая из версий Сугуру настоящая? Та, которую воспитал его отец — та, что неуклонно держалась за долг и жертвы, что с ним связаны? Или та, что изменилась до неузнаваемости — та, что держала судьбу в своих руках и верила, что возможно, лишь возможно, её ещё можно переписать? Он представлял, как поднимает зеркало и видит своё отражение, рассечённое надвое — ровный, почти стерильный разрез, из-за которого Сугуру отчаянно пытался удержать вместе две половины одного целого. — Сугуру, — сказал Кенто. В его жесте была старая, знакомая близость, когда он положил руку ему на плечо, возвращая его внимание. — Что ты собирался делать дальше? Было нечто особенное в том, чтобы стоять на краю мира, готового вот-вот измениться. Но в этот раз Сугуру уже сорвался за край, минуя обещание перемен и стремительно приближаясь к неизбежному финалу. Они двинутся в Ханамуру, обратно в змеиное гнездо. У Сатору есть право по рождению, которое он должен отстоять, а Сугуру... его пальцы непроизвольно дёрнулись — одна мысль о том, что ему придётся пойти против собственного брата, наполняла его отвращением. Хотелось бы, чтобы существовал другой выход, другой путь, но Кендзяку должен был ответить за свои преступления, и Сугуру не знал никого другого, кто был бы одновременно готов и способен вершить эту извращённую справедливость. Истина медленно всплывала из глубин его сознания, и с каждым мгновением всё яснее проступала перед ним. Трудно быть вторым сыном. Будь Сугуру первым в очереди на трон, он провёл бы всю свою жизнь, готовясь к тому дню, когда ему, возможно, придётся принять на себя обязанности, которые его предки несли на протяжении бесчисленных поколений. Будь он третьим, то мог бы жить спокойно, зная, что шанс унаследовать корону настолько ничтожен, что можно было отбросить все тревоги. Но вместо этого Сугуру не повезло родиться вторым сыном в династии, которая уже стояла на грани распада после сотни лет войн, и теперь эта линия разрывалась предательством. — Я заставлю Кендзяку признаться в своих преступлениях, а затем убью его за то, что он сделал с моим отцом и нашей страной, — сказал он, и с каждым произнесённым словом всё становилось только более реальным. Будучи вторым сыном империи Таман, Сугуру никогда не позволял себе заглядывать дальше пределов того, кем ему было суждено стать. Он никогда не тянулся к власти, которая ему не принадлежала. Быть королём всегда было уделом тех, кто был рождён для этого. — А потом? — Потом я заберу корону себе.