Под белыми облаками

Слухи скользили по протокам быстрее, чем самые легкие юньмэнские лодки. И это было худшим из всего, что принес новый день. Не костяные шипы, запрятанные под озерный ил, не треснувшие бронзовые колокольчики на вехах и даже не въедливый, гнилостный запах сожженной ритуальной бумаги и старого пепла, который оставался на руках и не смывался речной водой. Со скверной можно было бороться. Ее можно было выжечь духовной силой, запечатать талисманами, а извлеченные иглы — запереть в шкатулке из темного дерева и ждать, пока старейшины разберутся с природой проклятия. Победить слухи было невозможно. Они не дрожали под лезвием ножа, не отзывались на очищающие мелодии Гусу и не оставляли следов на воде. Они проникали в Пристань Лотоса в запечатанных письмах пограничных кланов, в слишком долгих, почтительных поклонах приезжих купцов и в тех тягучих, обтекаемых фразах, где вежливая забота о чужом благополучии граничила с прямым оскорблением. Первое послание чужого клана доставили в Малый зал советов сразу после полудня, когда за столом еще лежали оскверненные находки. В комнате пахло сыростью и старым деревом. Воздух из открытых окон шел тяжелый, душный, напоенный речным илом и ароматом нагретых солнцем лотосов, отчего фиолетовый шелк одежд неприятно лип к коже. Цзян Фэнмянь сидел во главе стола — внешне спокойный, с полуприкрытыми глазами, но пальцы его, лежащие на полированной древесине, оставались неподвижными слишком долго. Мадам Юй замерла чуть поодаль, у резной ширмы. Скрестив руки на груди, она не сводила глаз с запечатанных артефактов, и кольцо Цзыдяня на ее пальце время от времени раздраженно сыпало мелкими фиолетовыми искрами. Лань Сичэнь и Лань Ванцзы занимали места почетных гостей. Оба — безупречно собранные и чистые, словно этот липкий зной Юньмэна вообще не был способен коснуться их белоснежных ханьфу. Цзян Чэн мрачно разглядывал узоры циновки под ногами, а Вэй Усянь подпирал плечом деревянную стойку у самого окна. Его уже дважды просили уйти и один раз — помолчать, но он упрямо оставался в зале, лениво крутая в пальцах кисточку своего пояса. Младший адепт вошел бесшумно, держа на вытянутых ладонях конверт из плотной серой бумаги. — От клана Жао из южных пристаней, — выговорил юноша, кланяясь так низко, что едва не коснулся лбом пола. — Прибыло с караваном через торговый рукав. Мадам Юй даже не повернулась. — Уже? — ледяным тоном обронила она. Одного этого слова хватило, чтобы в зале воцарилась удушливая тишина. Письмо пришло слишком рано. Весть о поврежденных вехах физически не могла долететь до южных границ за несколько часов, если бы ее не ждали там заранее. Кто-то внутри Пристани Лотоса сработал на опережение, отправив сообщение в ту самую минуту, когда дозорные только вытаскивали первый поврежденный колокольчик. Цзян Фэнмянь неторопливо сломал восковую печать. Лицо его оставалось безмятежным, но Вэй Усянь слишком хорошо знал этот мягкий, на первый взгляд, вид отца — так глава Цзян смотрел только тогда, когда ситуация требовала предельной, почти опасной осторожности. — Они выражают обеспокоенность, — негромко произнес Фэнмянь, пробегая глазами по строчкам. — Как трогательно, — отозвалась госпожа Юй, и в ее голосе явственно звякнула сталь. — Малые кланы начинают беспокоиться о безопасности Юньмэна раньше, чем мы сами успели осмотреть собственные границы. Это поистине согревает сердце. Нам ли не знать, чьим золотом подбиты рукава старшего писаря Жао? Цзян Чэн резко протянул руку через стол, нарушая этикет: — Дай мне. Пробежав глазами первые строки, он сжал плотный лист так сильно, что бумага жалобно хрустнула под его пальцами. — «До нас дошли тревожные вести о беспокойстве в западных водах», — прочел наследник ордена сквозь зубы. — «Клан Жао выражает глубокую надежду, что визит досточтимых Ланей не осложнит внутренние дела Юньмэн Цзян и не пошатнет покой Пяти озер и рек». — Вежливые мерзавцы, — тихо сказал Вэй Усянь, шагнув от окна ближе к столу. — Обычных негодяев хотя бы можно сразу вышвырнуть за ворота, а этих приходится поить чаем и благодарить за участие. Лань Ванцзы не шевельнулся, его лицо казалось высеченным из холодного нефрита, но светлые глаза опустились на лежащие перед ним костяные иглы. — Они узнали слишком быстро, — ровно констатировал он. — Или им заранее продиктовали, о чем именно следует писать, — тихо добавил Лань Сичэнь. Цзян Чэн вскинул на него тяжелый, потемневший от раздражения взгляд. — Вот как, Цзэу-цзюнь? Звучит почти как обвинение в адрес наших людей. Хотите сказать, что Юньмэн кишит лазутчиками? — Это не обвинение, Цзян-гунцзы, — Сичэнь встретил этот выпад открыто, без тени обиды или страха, и на его губах появилась та самая мягкая, неизменная улыбка, которая всегда лишала Цзян Чэна последних капель терпения. — Лишь предположение. Возможно, я выразился неудачно. Цзян Чэн отвернулся, чувствуя, как внутри закипает глухая, ревнивая ярость. Он ненавидел эту его безупречность. Ненавидел то, как Сичэнь умел отступить — плавно, изящно, не теряя достоинства и оставляя собеседника виноватым в собственной грубости. Но хуже всего было то, что под этой безукоризненной маской Первого Нефрита Цзян Чэн слишком отчетливо видел живую, изнуряющую усталость. Сичэнь не спал всю ночь, его веки чуть припухли, а пальцы на краю широкого рукава подрагивали от напряжения, хотя голос оставался журчащим, как горный ручей. — В письме есть что-то еще? — спросил Вэй Усянь, пытаясь разбить затянувшуюся паузу. Цзян Чэн бросил измятый лист на полированное дерево стола. — Они предлагают прислать своих людей для «совместного патрулирования» южного рукава. И как бы невзначай интересуются, не требуется ли ордену Цзян дополнительное сопровождение, пока наши старшие адепты заняты приемом высоких гостей. — Ловушка со всех сторон, — Вэй Усянь криво усмехнулся, но веселья в его глазах не было. — Согласимся — признаем, что Пристань Лотоса слаба и не контролирует свои воды. Откажемся — дадим повод шептаться, что мы скрываем страшную беду. Промолчим — слухи раздуют до размеров катастрофы. Клан Цзинь разыгрывает эту партию как по нотам. — Слухам не нужны доказательства, — Сичэнь мягко опустил ресницы. — Им достаточно удобной формы. Союз между Гусу Лань и Юньмэн Цзян — это кошмар для Ланьлина. Цзинь Гуаншань сделает все, чтобы этот брак выглядел не гордым союзом двух великих сил, а поспешной повязкой на рану. Будто Юньмэн ищет защиты у наших мечей из-за собственной немощи. Вэй Усянь пристально посмотрел на него. Цзян Чэн перехватил этот взгляд и почувствовал, как злость внутри него расползается во все стороны сразу, затапливая грудь тяжелым, горьким жаром. Он злился на эти шипы, на хитрых южных торговцев, на мадам Юй, на Вэй Усяня, который упрямо избегал смотреть на стоящего рядом Лань Ванцзы... но сильнее всего он злился на Сичэня. За то, что тот сидел так близко. И за то, что между ними по-прежнему пролегало расстояние в тысячи ли, которое нельзя было преодолеть ни словами, ни клятвами. Мадам Юй брезгливо взяла письмо двумя пальцами, вглядываясь в ровные строчки. — Почерк не принадлежит старшему писарю Жао. Я слишком хорошо знаю руку каждого, кто имеет наглость писать в мой дом. Это подделка. Кто-то очень хочет, чтобы мы запаниковали, закрыли гавань и начали обыскивать торговые суда. Мы не доставим им такой радости. Нам нужно ответить до рассвета. Спокойно и жестко. Поблагодарить за бдительность и заверить, что Юньмэн полностью контролирует речные пути. — И усилить охрану внутри резиденции, — добавил Цзян Чэн, поднимаясь со своего места. — Если шпион здесь, он попытается ударить снова. — Иди работай, А-Чэн, — отрезала мадам Юй. — Проверяй все посты, и на этот раз я хочу узнать имя предателя. Когда Цзян Чэн и Вэй Усянь уже выходили из зала, снаружи, со стороны дальних озер, донесся одиночный, чистый звон дозорного колокольчика. Всего один всплеск звука, принесенный ветром. Но в Малом зале все одновременно повернули головы к окну. Так начиналась паника: когда самый обычный, привычный с детства звук вдруг заставлял заклинателей хвататься за рукояти мечей.

***

Торговый рукав Пристани Лотоса снова прочесывали до глубоких сумерек. Зной стоял плотный, липкий, над мутной водой дрожало марево, от которого зудела кожа, но поиски не принесли ничего, кроме глухого раздражения. Слухи въелись в причалы, как речной ил: приезжие торговцы прятали глаза, лодочники отделывались туманными увертками, а писаря лишь пожимали плечами. Никаких прямых улик, никаких зацепок — только липкий, многоголосый шепот за спиной, который затихал всякий раз, когда приближался патруль. Это бесплодное ожидание бесило Цзян Чэна сильнее любой открытой атаки. Он стоял в тени раскидистых прибрежных ив, до хруста сжимая пальцами рукоять Саньду, готовый сорваться на первого встречного ученика. Вэй Усянь подошел неслышно, лениво крутя в пальцах сорванный стебель камыша. Привычная маска беззаботности давалась ему все труднее, и под глазами залегли темные тени. — А-Чэн, перестань сверлить глазами караваны, — тихо произнес Вэй Ин, останавливаясь рядом. — От твоего взгляда вода в протоках скоро закипит, а виновного мы так не выследим. Твари из Ланьлиня слишком умны, чтобы оставлять следы там, где их ищут. Цзян Чэн резко повернулся, его лицо в сгущающихся сумерках казалось бледным и пугающе жестким: — А что мне делать? Сидеть в Малом зале и делать вид, что ничего не происходит? Пока эти южные крысы обсуждают нашу слабость, а твои праведные Лани обживают гостевые покои? — Они не мои, — Вэй Ин опустил взгляд, и камыш в его пальцах с тихим щелчком переломился надвое. Воспоминание о вчерашнем дне, о качающейся лодке и о том, как Лань Ванцзы держал его за талию, отозвалось внутри острой, виновной судорогой. Золотое ядро тревожно екнуло, мешая дышать. — И отец держит ситуацию под контролем. — Ни черта он не держит! — выдохнул брат, и в его голосе проступил тот самый отчаянный, надсадный тон, который выдавал его с головой. Цзян Чэн едва сдерживал дрожь, и дело было вовсе не в портовых слухах. Мысль о грядущей свадьбе, о том, что Лань Сичэнь навсегда заберет Вэй Ина в Гусу, душила его, смешиваясь с затаенной, болезненной памятью прошлого. — Весь Юньмэн шепчется у нас за спиной. Этот проклятый союз... все выглядит так, будто Пристань Лотоса вымаливает защиту у Гусу. А ты стоишь тут и предлагаешь мне просто успокоиться? Вэй Усянь привычно набрал в грудь воздуха, чтобы отмахнуться или съязвить, но лишь тяжело выдохнул, устало опустив плечи. Напряжение между братьями стало почти физически плотным, тяжелым, как грозовой воздух. Вэй Ин слишком хорошо знал Цзян Чэна, чтобы понять: эта ярость — лишь щит. Брат сейчас находился на самом краю, и любая неосторожная искра могла обрушить все. Цзян Чэн медленно выпустил воздух сквозь зубы, отвел взгляд в сторону павильонов гостевого крыла и глухо, с угрозой добавил: — Ничего более не хочу слышать про Ланей. Про каждого из них. У Вэй Ина внутри все замерло. Он лишь молча кивнул в темноте. Они оба сегодня были слишком паршивыми лжецами, чтобы пытаться обмануть друг друга.

***

После разговора под ивами Цзян Чэн отправился проверять ночные посты самостоятельно — мадам Юй распорядилась до рассвета обойти всю внутреннюю территорию резиденции, и он цеплялся за это поручение как за спасение. Шагая по гулким деревянным переходам гостевого крыла, он хмуро вглядывался в темноту, заставляя адептов вытягиваться в струнку задолго до его приближения. Юньмэнский вечер дышал удушливой, тяжелой влажностью. Воздух казался почти осязаемым, липким, фиолетовый шелк ханьфу неприятно прилипал к лопаткам и груди. Цзян Чэн завернул за резкий поворот галереи, намереваясь проверить пограничный павильон прибрежных купален — обычно в этот час там никого не было, но из-за объявленого усиления следовало лично запереть дальние двери двойными защитными талисманами. Он толкнул тяжелую дубовую створку, шагнув внутрь, и тут же замер. Помещение тонуло в густом, влажном тумане. Воздух здесь пах распаренным кедром, раскаленными камнями, сыростью и едва уловимым, прохладным ароматом сандала и горьковатых лечебных трав, которые пропитывали одежды каждого заклинателя Гусу. Лань Сичэнь ушел сюда сразу после изнурительных дневных споров и длительных пеших обходов, надеясь смыть с себя южную грязь и липкую юньмэнскую жару до начала ночного совета. Он, безусловно, не ожидал никого. Сичэнь стоял у самого края глубокого каменного бассейна, спиной к вошедшему. Белоснежные одежды — дорогое ханьфу и даже лобная лента уже лежали в стороне, аккуратно сложенные на лакированной скамье. Он успел сбросить нижнюю шелковую рубаху до пояса, готовясь ступить в исходящую горячим паром воду. Ароматный влажный пар на секунду рассеялся от сквозняка, и Цзян Чэн застыл как вкопанный. Сердце его сделало один сильный, болезненный удар и застряло где-то в горле. Вся его тщательно выстроенная оборонительная злость рассыпалась в прах. На безупречной, фарфорово-бледной коже спины Первого Нефрита, пересекая ее от самых плеч до поясницы, уродливыми, глубокими бороздами тянулись старые шрамы. Они давно затянулись, выцвели, став мертвенно-белыми рельефными линиями, но кожа вокруг них осталась изорванной, сохранив страшную память тяжелых ударов. Такие отметины оставлял только один известный ему предмет. Дисциплинарный кнут ордена Гусу Лань, следы удара которого никогда не заживали бесследно. Цзян Чэн завороженно смотрел на эти белые полосы, и у него перехватило дыхание. Он слишком хорошо понимал, когда и почему появились эти шрамы. Та самая единственная, безумная ночь в Облачных Глубинах, до того, как Сичэнь принял венец Главы. Сичэня тогда судили старейшины. Цзян Чэн все эти годы думал, что Первый Нефрит просто подчинился воле Лань Цижэня, развернулся и ушел без борьбы, вычеркнув его из жизни как минутную ошибку. А его пороли. Били до мяса, ломая изнутри. Из-за него. Сичэнь услышал шорох. Он не повернулся резко, лишь инстинктивно попытался потянуться за легким нижним платьем, чтобы прикрыть спину, но Цзян Чэн в три широких шага преодолел разделявшее их расстояние. Тяжелые сапоги глухо и грозно стукнули по мокрому камню. Цзян Чэн мертвой хваткой схватил его за обнаженные плечи, разворачивая к себе и с силой прижимая спиной к широкому кедровому столбу. Влажный пар мгновенно окутал их двоих, и Цзян Чэн оказался так близко, что кожей чувствовал исходящий от Сичэня жар. Смятый список лодок выпал из его пальцев, сиротливо оставшись лежать на мокрой плите. — Что это? — голос наследника Цзян сорвался, превратившись в хриплый, ломаный шепот. Пальцы его, впившиеся в чужую кожу, крупно дрожали. — Что это на твоей спине, Сичэнь? — Ничего, Цзян-гунцзы… Пожалуйста, отпустите меня, вам не следует здесь быть… — Не смей! — Цзян Чэн ударил ладонью по дереву прямо над его ухом, заставляя Сичэня замолчать. — Не смей говорить мне «ничего». Твой дядя… старешины... Вас… тебя наказали кнутом? За меня? Тишина в купальне стала удушающей, нарушаемая лишь мерным стуком капель, срывавшихся с потолка. Сичэнь медленно опустил руки. Его грудь — сильная, бледная, с бешено бьющимся сердцем под кожей — прерывисто вздымалась. Янтарные глаза в полумраке казались совсем темными от подступивших чувств. — За себя, — тихо, лишаясь всякой силы, выговорил Сичэнь. — За то, что позволил себе желать того, на что не имел никакого права. — Прекрасно! — Цзян Чэн изломанно, горько усмехнулся, и к его глазам подступила жгучая влага. — Даже шрамы от кнута великий Цзэу-цзюнь несет с этим своим невыносимым благородством. Очередной твой способ страдать по правилам? Все эти годы… я ненавидел тебя. Думал, ты просто ушел. Выбрал путь власти, а меня вычеркнул как постыдную ошибку! — Я не мог, — Сичэнь подался вперед, и его горячие пальцы судорожно обхватили запястья Цзян Чэна, сжимая их до белых пятен. — После смерти отца каждое мое решение принадлежало благу клана. Я выбрал все, кроме… — Кроме меня. — Кроме тебя, — эхом отозвался Сичэнь, и его лицо исказилось такой неприкрытой, изнуряющей болью, что у Цзян Чэна перехватило дыхание. — Но я хотел только тебя. Цзян Чэн смотрел на него через пелену пара, и внутри все горело. — Зачем тогда ты говоришь это сейчас? — сквозь зубы выговорил Цзян Чэн, чувствуя, как по щеке вопреки всей его гордости катится одна-единственная, горькая слеза. — Завтра старейшины разошлют официальные письма о твоей свадьбе с моим братом. Зачем все это Сичэнь? Зачем тебе Юньмэн? — Потому что это единственный способ не потерять тебя окончательно, — Сичэнь сделал последнее движение, сокращая расстояние между ними до нуля. Его обнаженная грудь прижалась к фиолетовому шелку ханьфу Цзян Чэна. — Твой отец и клан Гусу сошлись на этом браке ради спасения. И Вэй Ин, он замечательный. Он умнее и добрее, чем позволяет другим замечать, и он одинок не меньше нашего. Я искренне тепло отношусь к нему и клянусь, что задумывал построить этот брак на уважении. Но я согласился только потому, что это давало мне законное, незыблемое право всю жизнь быть рядом с Юньмэном. Рядом с твоим домом. С тобой. Что-то внутри Цзян Чэна с грохотом рухнуло. Это была дикая, неправильная, разрывающая душу правда. Эгоистичная и безумная тоска, которую они оба хоронили годами. — Я ненавижу тебя, — прошептал наследник Цзян, чувствуя, как его собственное дыхание становится лихорадочным. — Ненавижу за то, что ты делаешь со мной. За то, что я безумно, проклято люблю тебя, несмотря ни на что. Сичэнь поднял ладонь, намереваясь наконец стереть слезу с его щеки, но пальцы снова замерли, не касаясь кожи — бережно, испуганно. И это вечное послушание, этот страх задеть чужие границы довели Цзян Чэна до исступления. Слова звенели в голове, как удар колокола, и он не мог дышать, не мог думать, мог только чувствовать, как что-то ломается внутри, то, что стойко держалось столько лет. — Ты... — голос вырвался хриплым, неузнаваемым. — Ты издеваешься? Сичэнь молчал. Он стоял полуобнаженный — оставшееся на нем облачение окончательно сползло низко на бедра, открывая плечи, усеянные шрамами, и Цзян Чэн видел каждый из них, каждый след, каждую выпуклую полоску, и хотел кричать. — Повтори, — Цзян Чэн схватил его за плечо, приближая к себе, и пальцы уткнулись в крупный уродливый шрам. — Ты согласился на брак с моим братом, чтобы... что? Чтобы что, Сичэнь? — Чтобы видеть тебя, — прошептал Сичэнь, и его глаза были слишком открыты, слишком уязвимы. — Чтобы быть здесь. В Юньмэне. Рядом. — Дурак, — выдохнул Цзян Чэн, и это звучало как чистая боль. — Ты дурак, Сичэнь. Ты... Он не закончил, не мог. Потому что Сичэнь стоял перед ним с этими своими светлыми янтарными глазами, с израненной спиной, с невыносимой, самоотверженной любовью, которую Цзян Чэн не просил, не заслужил, не знал, как принять. И он поцеловал его. Вся накопленная ярость, ревность и многолетнее голодное одиночество выплеснулись наружу единым пожаром. Цзян Чэн сам рванул Сичэня на себя и набросился на его губы с яростным, сокрушительным поцелуем. Просто притянул за влажные от пара волосы и нашел его губы своими. Сейчас между ними не могло быть нежности. Это было грубо, это было — наконец-то — честно. Сичэнь застонал в его рот, руки вцепились в плечи Цзян Чэна, и они прижались друг к другу с силой, которая наверняка оставляла на телах синяки. Их губы встречались снова и снова, и теперь это было медленно и бережно. Цзян Чэн поднял руки, ладони легли на щеки Сичэня, пальцы прошлись по скулам, по уголкам губ. Кожа была гладкой, теплой, немного влажной от пара, и он хотел запомнить эту гладкость, этот жар, это ощущение человеческого тепла под его прикосновениями. — Ты горячий, — прошептал он, сам удивленный своим словам, и Сичэнь закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. — Только потому что это ты. Цзян Чэн прижимал Лань Сичэня к деревянной балке и чувствовал, как тот дрожит под ним, как его грудь вздымается, а соски напряглись — от ночного воздуха из окон купальни или возбуждения, он не знал, и это не имело значения. Он целовал его глубже, языком вторгаясь в теплую влажность его рта, находя чужой язык, обвивая его своим, заставляя Сичэня задыхаться, прижиматься, всем телом молить еще. — Цзян Чэн, — выдохнул Сичэнь, когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Губы его были распухшими, красными и влажными от их поцелуев. — Ты... — Замолчи, — прошипел Цзян Чэн. Его руки уже скользили по влажной коже, находя каждый шрам, каждую неровность, каждый след боли, которую Сичэнь прятал от него. Он целовал его шрамы. Не мог остановиться. Губы касались груди, сильных широких плеч, шеи, и Сичэнь дрожал под ним, зарываясь пальцами в его волосы. Его голова запрокинулась, шея напряглась, и Цзян Чэн видел, как пульсирует сонная артерия, как кожа покрывается мурашками от каждого прикосновения. — Я не могу, — прошептал Сичэнь, но его тело говорило другое — бедра прижимались к бедрам, дыхание сбивалось, кожа горела, и Цзян Чэн чувствовал, как он тверд, как он готов, как он хочет. — Не можешь, — прошептал Цзян Чэн у его уха, прикусывая мочку, и Сичэнь выгнулся, прижавшись к нему всем телом. — Оттолкни меня, давай же. Он притянул Сичэня к себе еще ближе, и их взгляды встретились — темные, расширенные от желания зрачки. Цзян Чэн медленно опустил руку, не отрывая глаз, давая себе и Сичэню время отступить, время сказать стоп. Сичэнь не сказал ничего. Ладонь Цзян Чэна легла на грудь, и он чувствовал, как бьется чужое сердце — быстро, беспорядочно, как и его собственное. Он скользнул вниз, пальцы прошлись по ребрам, по изгибу талии, и нашли твердость сквозь тонкую ткань сползшего облачения. Сичэнь был теплым, пульсирующим, тяжелым в его ладони. Цзян Чэн сжал его плоть, медленно, с оттяжкой, и Сичэнь выдохнул что-то похожее на молитву, на проклятие, на имя, которое звучало как спасение. — Ты... — начал он, но Цзян Чэн сжал сильнее, и слова оборвались отчаянным стоном. Сичэнь запрокинул голову, шея вытянулась, и Цзян Чэн не смог не прикоснуться — губы нашли пульсирующую вену, язык прошелся по коже, и Сичэнь задрожал, схватив его за волосы, просто держась, как за свой единственный возможный якорь. Цзян Чэн чувствовал, как он тяжело сглатывает, как острый кадык двигается под его губами, и это было невыносимо, это было прекрасно, это было слишком. — Ты чувствуешь? — прошипел Цзян Чэн, ладонь двигалась медленно, сжимая через ткань, отпуская, снова сжимая. Он чувствовал каждую вену, каждое жаркое биение пульса под его пальцами. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь? — Всегда, — выдохнул Сичэнь, и его бедра двигались навстречу, требуя большего, быстрее, сейчас. — Я всегда тебя чувствовал. С того дня в Гусу, когда только увидел... — Не говори о Гусу, — Цзян Чэн прикусил его ключицу, и Сичэнь вскрикнул, не от боли, но от острого желания, его спина выгнулась, грудь подалась вперед, и Цзян Чэн увидел, как затвердели его соски, а кожа на сильной светлой груди покрылась каплями пота и мурашками. Он отпустил его, и Сичэнь простонал от чувства потери, но Цзян Чэн уже опускался на колени, уже тянулся к его поясу, снимая оставшуюся потяжелевшую от влаги ткань, которая только мешала. Белое облачение спало на камни павильона, и Сичэнь стоял перед ним теперь полностью обнаженный. Цзян Чэн оглядел его. Медленно и благоговейно. Как будто запоминал и прощался. Сичэнь был прекрасен. Лишь для него одного — не идеален. Шрамы пересекали его спину, касались бледного бедра, а один тянулся через бок почти к груди. Но это делало его реальным, делало его любимым. Цзян Чэн видел, как дрожит его живот от судорожных вздохов, как напряжены мышцы сильных бедер, как пульсирует кровь в запястьях, и в том месте, где он хотел прикоснуться больше всего. Он поднял руки и обхватил его бедра, притянул ближе, и его лицо было у самого паха, он чувствовал запах — пот, ладан, что-то горячее и человеческое, что принадлежало только одному Сичэню. Он видел, как вздымается его член, крупный и прекрасный, как и сам Сичэнь, как влага выступает на самом кончике, и он хотел его всего. — Цзян Чэн, — прошептал тот, голос дрожал, бедра напряглись. — Ты... — Я знаю, — и он прикоснулся губами к внутренней стороне бедра. Сичэнь содрогнулся, пальцы вцепились в его плечи, ноги подогнулись. — Я знаю. Он не взял его в рот. Это было бы слишком, это окончательно закрыло для него все пути к отступлению. Но он поцеловал бледное бедро, и ближе, и еще ближе, дыхание обжигало кожу, и он чувствовал, как мышцы сокращаются под его губами, как плоть Сичэня пульсирует от каждого прикосновения, как он сам молит, молит о чем-то, чего не мог назвать. Цзян Чэн поднялся. Его руки скользнули вверх, по бокам, по ребрам, нашли соски — твердые и чувствительные. Он огладил их, и Сичэнь выгнулся, прижавшись к нему, ища трения, ища облегчения. — Пожалуйста, — выдохнул Сичэнь, и это было первое, что он просил, первое, что он признавал, сдаваясь. — Пожалуйста, Цзян Чэн... — Что? — Цзян Чэн не останавливался, ладони скользили по всему телу, находя каждую чувствительную точку, каждый изгиб, каждый секрет, который Сичэнь хранил в своем праведном теле. Он чувствовал, как дрожит каждая мышца под его пальцами, как разгорается жар, как тело отзывается на каждое прикосновение. — Чего ты хочешь? — Тебя. — Сичэнь схватил его за руки, остановил, прижал к своей груди. — Я люблю тебя. Всегда любил только тебя. Цзян Чэн замер. Смотрел на него — на растрепанные волосы, на влажные глаза, на губы, припухшие от поцелуев. И что-то внутри него сломалось, сдалось окончательно. Он притянул Сичэня к себе, и их губы снова встретились, и теперь это было медленно и бережно, это было прощение и прощание, о котором оба знали, но снова не говорили вслух. Их языки сплетались глубоко, влажно, бесконечно долго, и Цзян Чэн чувствовал вкус — сладкий и горький от подступающих слез, его. Их руки спустились между тел, нашли друг друга, переплелись, и они двигались вместе, руками, бедрами, всем телом, которое помнило, хотело, горело. Цзян Чэн чувствовал, как Сичэнь пульсирует в его ладони — горячий, твердый, беззащитный в своем открытом, низменном возбуждении, и это было слишком, это было невыносимо, это было всем. Он ускорил движения, сжимал сильнее, и Сичэнь отвечал тем же. Но этого было мало. Цзян Чэн хотел больше, хотел чувствовать его всего, хотел, чтобы их тела сливались, хотел запомнить это навсегда. Он отпустил Сичэня. Тот простонал от чувства потери, но Цзян Чэн уже тянул его за руку к темному углу павильона, где тени лежали гуще. Он развернул его спиной к темному камню, прижал, и Сичэнь вздрогнул от контраста — горячая кожа, холодный камень. Цзян Чэн. — Ты... — начал Сичэнь, но Цзян Чэн уже прижимался к нему всем телом. Их облачения бесформенными лужами шелка остались лежать у купальни, и обнаженная кожа встретилась с чужой обнаженной кожей. Они чувствовали каждый изгиб чужого тела — выпуклость груди, линии талии, твердость бедер. Цзян Чэн повернулся, и его волосы распались по плечам, скользнув по коже Сичэня как шелк. Сичэнь вздрогнул от этого прикосновения, глаза его расширились. Он так давно не видел его таким — открытым, откровенным, с волосами, падающими на грудь и спину, скрывающими и обнажающими одновременно. — Твои волосы, — выдохнул он, и рука сама потянулась, пальцы вонзились в черные пряди, провели по ним, распуская, перебирая. — Я всегда... сходил с ума... — Молчи, — прошипел Цзян Чэн, но в голосе не было злости. Только тяжелое, душное ожидание. Их тела подходили друг другу идеально, словно были созданы для этого. Цзян Чэн двигал бедрами, притираясь, и чувствовал твердость Сичэня у своего паха, собственную готовность, скользкую влагу, которая смешивалась между ними. Кожа Сичэня была невероятно гладкой, почти шелковистой, но под ней напрягались стальные мышцы, и он чувствовал каждое их движение, каждый судорожный вздох. — Двигайся, — прошептал он у его уха, и Сичэнь послушался. Их бедра нашли общий ритм, трение стало интенсивнее, еще горячее, еще влажнее. Цзян Чэн обхватил его за талию, пальцы прошлись по изгибу позвоночника, нашли шрамы, и он будто целовал их, нежно оглаживая пальцами, пока двигался, пока их тела скользили друг о друга. Они двигались в унисон. Бедра сжимались и разжимались, тела терлись друг о друга, покрытые потом и влагой истекающей плоти, дыхание сбивалось в одном темпе. Цзян Чэн чувствовал каждое движение — напряжение мышц Сичэня, жар собственной кожи, накопление чего-то тяжелого и сладкого внизу живота, в бедрах, там, где их тела соприкасались. Он обхватил Сичэня за талию, притянул ближе. Их члены встретились снова, прижатые друг к другу, и они с Сичэнем оба застонали — громко, беззастенчиво, в ночном павильоне, где никто не мог их услышать. Цзян Чэн обхватил их обоих своей ладонью и чувствовал, как они пульсируют в его руке, как кожа скользит о кожу, как их общая влага смешивается, облегчая трение. — Быстрее, — прошептал Сичэнь. Его голос ломался, бедра двигались навстречу, требуя большего. — Пожалуйста, быстрее... Цзян Чэн ускорил темп. Его запястье работало без устали, ладонь скользила по ним обоим, сжимая, отпуская, снова сжимая. Он чувствовал, как Сичэнь напрягается, как его мышцы сокращаются, как дыхание превращается в хриплые всхлипы. — Я... — Сичэнь запрокинул голову. Цзян Чэн увидел, как пульсирует вена на его шее, как кожа покрывается мурашками, как он приближается к краю. — Я близко... — Я знаю, — прошептал Цзян Чэн. Он целовал его шею, челюсть, уголок губ, чувствуя, как тот дрожит, сжимается, разрушается в его руках. — Я тоже. Вместе. Давай вместе. Он отпустил их, прижался бедрами вплотную. Они терлись — кожа о кожу, как уличные девки из тех похабных рыночных свитков, что попадались Цзян Чэну в юные годы, совершенно, непозволительно грязно для заклинателей их уровня. Трение становилось безумным, интенсивным, невыносимым. Цзян Чэн чувствовал каждый судорожный вздох Сичэня. Он знал, что тот чувствует то же самое — их тела были настолько близки, что дышали в унисон, а сердца билось в одном ритме. Напряжение накапливалось, растягивалось, становилось почти болезненным. Цзян Чэн чувствовал, как все его тело напрягается, как мышцы бедер каменеют до предела, как приближается что-то огромное, горячее, неумолимое. Он смотрел на Сичэня — на закрытые глаза, на приоткрытый рот, на капли пота, скатывающиеся по шее. Это было прекрасно, это было его, это было все, что он хотел запомнить до конца своих дней. — Сейчас, — выдохнул Сичэнь, и Цзян Чэн сжал его бедра, притянул ближе, настолько близко, что не различал, где он сам, а где Сичэнь. Они задвигались в последнем порыве — быстро, отчаянно, тела ударялись друг о друга с глухим звуком. Пот склеивал кожу, дыхание слилось в один хриплый стон, и Цзян Чэн чувствовал, как пульс Сичэня бьется в такт его собственному, как их сердца колотятся в унисон, как они оба падают, оба летят, оба сгорают. Оргазм накрыл Цзян Чэна волной, которая началась внизу живота и разлилась по всему телу, как цунами — горячая, пульсирующая, безумная. Он кончил между их тел, чувствуя, как член крупно подрагивает, выбрасывает сперму толчками, как тепло разливается по их животам и бедрам. Он прижался лбом к плечу Сичэня, заглушая крик в его коже. Тело содрогалось, мышцы сжимались и расслаблялись, и он не мог дышать, мог только чувствовать что-то абсолютно безумное. Сичэнь кончил одновременно с ним. Цзян Чэн чувствовал это по тому, как тот запрокинул голову, как его тело выгнулось, как горячая сперма смешалась с его собственной. Сичэнь выдохнул отчаянный стон в его волосы. Его руки вцепились в плечи Цзян Чэна, оставляя следы на последущие долгие дни. Они стояли, прислоненные друг к другу, пока волны удовольствия отступали. Цзян Чэн чувствовал, как бьется сердце Сичэня — быстро, беспорядочно, его грудь вздымается под руками Цзян Чэна. Их тела были склеены потом и семенем, влажные, потяжелевшие, неразделимые. Он не хотел отпускать. Не хотел двигаться, не хотел возвращаться к реальности, где все это было невозможным. Сичэнь поднял руку. Его пальцы были дрожащими, неуверенными, когда они коснулись щеки Цзян Чэна — легко, почти боязливо, как будто он все еще не верил, что ему позволено. Он провел пальцами по виску, по мокрым от пота волосам, по скулам, по губам, и его глаза были такими открытыми, такими полными любви, что Цзян Чэн не мог в них смотреть. — Еще раз, — прошептал Сичэнь, и это было не просьба, а мольба. — Еще раз, поцелуй меня, пожалуйста... Цзян Чэн не ответил. Он просто притянул его к себе, и их губы встретились снова. Этот поцелуй был отличным от всех других. Словно обоюдно прощальным, полным бесконечной болью и безумным обожанием. Глубоко и медленно их языки скользили друг о друга, влажно, обвиваясь, уходя, возвращаясь. Цзян Чэн чувствовал вкус себя на губах Сичэня, вкус его губ на своих. Этот поцелуй был, казалось, более откровенным, чем все, что было между ними до. Он обхватил лицо Сичэня ладонями, пальцы прошлись по вискам, по влажным волосам, и держал его, удерживал, углублял поцелуй снова и снова, пока оба не начали задыхаться. Их слюна смешивалась, стекала по подбородкам, и никто из них не торопился прекращать это безумие. Сичэнь отчаянно застонал в его рот, его руки обвили шею Цзян Чэна, пальцы впились в волосы, сжимая еще сильнее, и он притягивал его ближе и ближе, как будто хотел раствориться в Цзян Чэне окончательно. Но Цзян Чэн отступил. Дыхание выравнивалось. И реальность возвращалась — холодная и неумолимая, как ночной ветер с реки. Влажный воздух павильона постепенно остывал, а стыд, нахлынувший следом за уходящим жаром меридианов, казался обжигающим. Цзян Чэн открыл глаза и грубо стер остатки влаги с лица тыльной стороной ладони. Пальцы крупно дрожали. Сичэнь медленно поднял голову и снова потянулся к Цзян Чэну, но тот резко отстранился, метнувшись к отброшенному ранее в порыве страсти одеянию. — Нет, — сорванным, чужим голосом произнес наследник Цзян, судорожно запахивая строгое ханьфу. — Нет, Сичэнь. Все. Более мы не заговорим с тобой ни о чем, кроме дел наших кланов. — Цзян Чэн… — Нет. Забудь меня теперь. Слышишь? Забудь все, что было здесь. Начиная с этого мгновения, между нами будет только союз. Только дела кланов и то, что положено говорить при свидетелях. — Ты сам не веришь в эту ложь, — тихо ответил Сичэнь. — Значит, сделаю все, чтобы поверить. Цзян Чэн лихорадочно, резкими движениями затянул измятый пояс, пряча дрожащее тело в складки одежды. Выпрямившись, он отвесил одевающемуся Сичэню безупречный поклон — точно такой, какому его учила мадам Юй перед парадными приемами. — Я пойду на ночной совет, передам список главе Цзян. Благодарю за содействие, Цзэу-цзюнь. Сичэнь тоже успел вернуть одежде порядок, но белая ткань на его плечах осталась измятой. И Сичэнь не стал ее разглаживать. — Все будет, как вы того захотите, Цзян-гунцзы, — ровным, мертвенным тоном отозвался Первый Нефрит. Цзян Чэн ушел первым. Шаги его тяжело грохотали по каменным плитам купальни. В кулаке он упрямо сжимал измятый список лодок, который притащил с собой из порта. У самой двери он едва не остановился, панически боясь, что если оглянется — то уже не сможет выйти. Он не оглянулся. Только скрывшись в темном переходе, где его уже не мог видеть Сичэнь, Цзян Чэн прижал дрожащую ладонь к истерзанным губам. — Забудь, — прошептал он в темноту, ненавидя собственное тело за то, что оно продолжало дрожать. А у края купальни Лань Сичэнь еще очень долго стоял неподвижно, глядя на исходящую паром воду. На его плече ветер из открытого окна трепал складки измятого шелка. Он медленно накрыл их ладонью, отчаянно пряча под пальцами память об этой ночи.

***

Цзян Чэн успел сделать всего несколько шагов по темному коридору, приближаясь к Малому залу, когда из бокового прохода со стороны складов вышел Вэй Усянь. Наследник Цзян едва не выругался вслух. Встретить Вэй Ина тет-а-тет прямо сейчас было хуже всего. — А-Чэн? — Вэй Усянь остановился, прищурившись. — Ты чего здесь бродишь в темноте? От тебя пахнет... кедровым паром? — Иду в зал, — буркнул Цзян Чэн, пытаясь пройти мимо. — Вижу, что в зал. Вопрос был в другом. Вэй Ин выглядел потрепанным: темные одежды чуть влажные у пояса после дозора, на воротнике след от речной тины, волосы выбились из пучка. Но его взгляд — слишком проницательный взгляд — мгновенно впился в лицо брата. Вэй Усянь подметил все: запах банных трав, наспех затянутый ворот, сбитое дыхание, искусанные губы и то, как Цзян Чэн прятал руку со списком за спину. — Что случилось у купален? — спросил Вэй Ин, и его голос мгновенно лишился привычной издевки. Цзян Чэн почувствовал, как ярость возвращается к нему с каким-то диким облегчением. Злиться на Вэй Усяня было привычно и безопасно. Это возвращало его в понятный мир. — Ничего не случилось. Не лезь ко мне. — Неправда. Ты сам на себя не похож. — Я сказал — не начинай! Вэй Усянь замолчал. Не стал спорить, не выдал ни одной дурацкой шутки. И это молчание испугало Цзян Чэна — Вэй Ин слишком редко затыкался вовремя. Если он промолчал, значит, угадал. — Не смотри на меня так, — процедил наследник Цзян. — Как будто все знаешь. Вэй Усянь устало, горько улыбнулся, глядя на свои грязные от прибрежной глины сапоги. — Я обычно ничего не знаю, А-Чэн. Просто угадываю. В этот раз я промолчу. Цзян Чэн сжал бумагу сильнее. — Вот и помалкивай дальше. Вэй Усянь опустил голову. Совсем ненадолго, но Цзян Чэн успел заметить, как вздрогнули его плечи. Вэй Ин тоже что-то нес в себе после этого проклятого патруля с Лань Ванцзы. Было что-то настораживающее в том, как он произносил имя Ханьгуан-цзюня, как поспешно шутил на причале и как отводил взгляд от гостевого крыла, сквозь его напускное веселье сквозила та же самая виноватая тайна, коей обладал и сам Чзян Чэн. Они оба были слишком паршивыми лжецами. — Хорошо, — тихо сказал Вэй Усянь. И это «хорошо» окончательно лишило Цзян Чэна сил. — Иди к отцу, — бросил он, сунув мятый список брату в руки. — Тут переписанное время. Я приду позже. Вэй Усянь принял лист. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Вэй Ин тихо спросил: — А ты куда? — Все потом, я сказал! На этот раз Вэй Усянь не стал его удерживать. Он лишь молча кивнул и зашагал к дверям Малого зала. Цзян Чэн стоял в темноте, слушая, как затихают его шаги, и темная юньмэнская ночь за окном показалась ему удушливой клеткой. Даже Вэй Усянь сегодня был к нему добрее, чем нужно. Это раздражало сильнее всего.

***

У дверей купален Лань Ванцзы бесшумно вышел из тени ивовых ветвей. Он патрулировал гостевой сектор и сразу заметил стремительно уходящего Цзян Чэна. Сичэнь не сразу услышал его приближение — мир вокруг все еще казался ему сплошным плеском воды и тяжелым, прерывистым дыханием Цзян Чэна, оставшимся на его губах. Он стоял у столба, наскоро набросив на плечи сухое белое платье, но так и не завязав лобную ленту. — Брат, — негромко позвал Ванцзы. Сичэнь медленно открыл глаза и обернулся. Младший брат стоял у самого перехода — безупречный, прямой, особенно бледный в этом полумраке. Он не посмотрел на измятую ткань на плечах Сичэня или его растрепанные волосы. Он будто смотрел на сам воздух вокруг. В закрытом помещении купальни до сих пор отчетливо ощущался тяжелый духовный резонанс. Искры юньмэнского пламени Цзян Чэна и леденящий холод ци Гусу Лань столкнулись здесь так сильно, что воздух до сих пор казался наэлектризованным. Для чуткого восприятия Ванцзы это было очевиднее любых улик. — Ванцзы, — голос главы Лань был вымученно ровным. — Тот список лодок, который нашли в порту... Это был отвлекающий маневр. Враг подделал время выхода судов не для того, чтобы скрыть контрабанду. Они целенаправленно спровоцировали панику внутри Пристани Лотоса. Ванцзы едва заметно кивнул, его взгляд оставался суровым и чистым. — Они заставили орден Цзян лихорадочно проверять резиденцию, — продолжил Сичэнь, и его пальцы сильнее сжали край белого платья. — Прощупывали нашу стражу. Смотрели, как двигаются патрули, где защита дает сбой, когда люди теряют бдительность. Ланьлин Цзинь разыгрывает карту хаоса. Лань Ванцзы подошел ближе к скамье, его шаги не издали ни единого звука. Опустив взгляд на сцепленные руки брата, Ванцзы тихо спросил: — Брат. Ты ранен? Сичэнь чуть качнул головой, и его улыбка вышла вымученной, горькой. — Нет. По крайней мере не телом. Ванцзы замолчал. Этого ответа было слишком много для ланьских правил. Он шагнул вперед, и его рука на секунду зависла в воздухе — чистая, светлая ци голубоватым сиянием прошлась по павильону, окончательно гася остатки чужеродной буйной энергии Цзян Чэна, чтобы никто из посторонних не смог ее считать. Сичэнь смотрел на безупречный профиль брата и думал вовсе не о заговорах малых кланов. Он думал о Вэй Усяне. О том, как Ванцзы произносил его имя на рассвете, и о том, что младший брат тоже стоит у края своей бездны. Эта тонкая политическая интрига Ланьлиня была жестокой. Враг хотел посеять суету, чтобы найти брешь в их обороне. Но куда страшнее было то, что в этой суматохе их собственная внутренняя защита полностью рухнула. Каждый из них внутри себя уже был готов предать свой долг. — Здесь чисто, — Ванцзы убрал ладонь. — Лазутчиков поблизости нет. Но нам нельзя давать им новые поводы. — Да, — Сичэнь тихо выдохнул ночной воздух, заставляя себя выпрямить спину и вернуть лицу маску Цзэу-цзюня. — Теперь это не имеет значения. Будь осторожен, Ванцзы. Нас проверяют. Рука Ванцзы на рукояти Бичэня едва заметно дрогнула. — Ты тоже будь осторожен, брат.

***

Когда Цзян Чэн наконец вошел в Малый зал советов, его лицо уже вернуло себе маску холодного высокомерия. Вэй Усянь сидел у стола, разглядывая принесенный список с таким возмущенным видом, будто бумага лично нанесла ему смертельную обиду. Цзян Фэнмянь стоял рядом, вглядываясь в иероглифы, а мадам Юй отдавала резкие приказы старшему адепту у дверей. Все выглядело как обычный поздний вечер тревожного дня. Если не считать того, что Цзян Чэну казалось: любой внимательный взгляд сейчас легко вскроет его тайну. Вэй Усянь поднял на него глаза, но не произнес ни слова. Хвала Небесам, он сдержал обещание. — Список из порта действительно подложен, — ровным тоном доложил наследник Цзян. — Тот же почерк, что и на утреннем письме клана Жао. Это диверсия. Кто-то пытался посеять панику и заставить нас хаотично проверять резиденцию, чтобы вскрыть оборонительные посты Пристани. Я осмотрел гостевое крыло и купальни — патрули на местах, посторонних не обнаружено. Охрана перегруппирована. — С какой целью это делается? — спросил Цзян Фэнмянь, переводя тяжелый взгляд на сына. — Прощупать охрану, — ответил Цзян Чэн, выдерживая этот взгляд. — Или увидеть, где мы дадим слабину, — веско произнесла мадам Юй. Она смотрела на сына долго, проницательно, словно пыталась прожечь взглядом фиолетовый шелк его ханьфу. — Брак главы Лань и Вэй Ина не должен пострадать из-за чьих-то грязных домыслов и диверсий. Этого союза ждут все, и Ланьлин не сможет его сорвать. Вэй Усянь тихо, не поднимая головы, обронил: — Все слишком заняты большой политикой. Его никто не одернул. Мадам Юй медленно перевела взгляд на список лодок. — С этого момента никто из членов семьи и гостей не остается один у воды без веской причины. А причины, А-Чэн, я буду проверять лично. Цзян Чэн чинно склонил голову в поклоне: — Да, матушка. Тон его голоса был почти безупречно спокойным. Вэй Усянь продолжал упрямо разглядывать узоры на столе, и Цзян Чэн вдруг понял: его болтливый, как проклятие, брат молчит сейчас не из вредности. Он молчит, потому что слишком хорошо все понимает. Позже, когда глубокая ночь окончательно накрыла Юньмэн, речная гладь за окнами казалась абсолютно спокойной. По дальним протокам мерно ходил дозор, колокольчики звенели чисто и ровно. Внешние причалы закрыли под видом предпраздничной сверки грузов, а заезжим купцам предложили дорогой чай, чтобы утихомирить их недовольство. Письмо клана Жао осталось без ответа до утра — достаточно, чтобы Юньмэн не выглядел испуганным, и достаточно, чтобы не показаться безразличным. Все было сделано правильно. В одной из гостевых комнат Лань Сичэнь сидел перед незажженной лампой. В темноте он медленно сжал ладонь, пытаясь унять дрожь в пальцах, но тело упрямо хранило тепло чужой кожи, рваные выдохи невозможного удовольствия и ту проклятую, сорвавшуюся слезу на щеке Цзян Чэна. На другом конце Пристани Лотоса Цзян Чэн стоял у раскрытого окна, сжимая деревянную раму так сильно, что старое дерево жалобно поскрипывало. Пальцы его до сих пор помнили рваные полосы шрамов под ладонями и невозможное чувство обладания тем, кого он так отчаянно любил. В соседней комнате гостевого крыла Лань Ванцзы сидел на циновке в безупречной позе для медитации. Его ладони неподвижно лежали на коленях, а перед ним в полумраке тускло поблескивал Бичэнь. Очищающие разум мелодии Гусу не шли на ум, струны гуциня оставались нетронутыми. В темноте он слишком ясно видел ослепительный блик солнца на воде, небрежно повязанную красную ленту в темных волосах и открытую ладонь Вэй Ина, которую он сжимал в своей руке. Вэй Усянь судорожно выдохнул и открыл глаза в своих покоях, обрывая наваждение ночи. Какая глупость — лежать впотьмах и бредить чужим сандаловым дыханием, пока старейшины вовсю считают свадебные дары. Впереди его ждали Облачные Глубины и Лань Сичэнь. Все четверо ощущали, что мир вокруг них трещит по швам. Что завтра утром, при свидетелях, они будут говорить друг с другом исключительно о союзах и безопасности. Что прошлое обязано остаться прошлым, а между ними только долг и обязательства. Это была ложь — спасительная и необходимая. Но еще никогда она не была такой беспощадной. ❤️ Бонус к главе 17 - https://ibb.co/YBc4MJpW