Холодное пламя

Платье лежало на кровати, словно излишне откровенное признание. Оно было соткано из дымчатого шёлка, такого тонкого, что сквозь него угадывался призрачный силуэт тела. Рукава — лишь намёк на ткань, спина — открыта почти до талии, глубокий вырез на груди скрепляла единственная застёжка в виде драконьего когтя из обсидиана. Это был дар от торговцев из Вольного города, предмет роскоши, неприлично прекрасный. Эймонд Таргариен стоял рядом, неподвижный, как статуя. Его единственный глаз, холодный синий сапфир в морщинистой впадине, изучал ткань без всякого восхищения. — Ты не наденешь это, — произнёс он. Голос был ровным, без интонации, как при чтении смертного приговора. — Почему? — она обернулась от зеркала, где заплетала на ночь серебряные пряди. — Оно великолепно. — Оно вульгарно. — Оно красиво, — парировала она, подходя к кровати и проводя пальцами по прохладному шёлку. — И мне идёт. — Каждому мужику в зале будет казаться, что он знает форму твоих сосков под этим тряпьём, — выпалил он, и ровность тона дала трещину, сквозь которую проглянула жгучая горечь. — Или ты именно этого и добиваешься? Она вздрогнула, как от пощечины. Между ними уже не было былой ледяной ненависти, но и до лёгкости было далеко. Их брак, начавшийся как политическая уступка, медленно, день за днём, превращался в нечто иное — в странное, болезненное сплетение взаимопонимания двух изгоев и тлеющей, всепоглощающей одержимости с его стороны. Он, который всю жизнь был вторым, лишним, ущербным, нашёл в ней своё единственное, абсолютное владение. И охранял это владение с ревностью дракона, сторожащего своё золото. — Я добиваюсь того, чтобы на приёме в честь послов Триархии выглядеть как принцесса Драконьего Камня, а не как служанка в мешковине, — сказала она, поднимая подбородок. — Ты хочешь, чтобы над нами смеялись? — Я хочу, чтобы они смотрели тебе в глаза, а не на открытую спину и не на твою грудь, которая вот-вот выпрыгнет из этого… этого ничего! — он резким движением схватил платье. Шёлк прохрипел в его сильных, привыкших к мечу пальцах. — Запрещаю. Выбери другое. Закрытое. С высоким воротом. Или, лучше, облачись в мою кольчугу. Она видела, как напряглась его челюсть, как горел его глаз. Это была не просто прихоть. Это был страх. Глубокий, парализующищий страх, что кто-то увидит, оценит, захочет то, что принадлежит ему. И что она, возможно, этим взглядам обрадуется. Что сравнит его, одноглазого, изуродованного, с кем-то целым и красивым. — Эймонд, — она попыталась смягчить голос, положив руку ему на предплечье. Оно было твёрдым, как камень. — Никто не посмеет. Они знают, чья я жена. — Они знают, — прошипел он, не выпуская платья из рук. — Но от этого им хотеть не перестанет. А я… я не потерплю этих взглядов. Не потерплю. Ты поняла? Последние слова прозвучали тихо, но с такой леденящей душу интенсивностью, что по её спине пробежал холодок. Она медленно кивнула, отводя взгляд. Спорить было бесполезно. Его ревность была стихией, против которой не было обороны. *** Он смотрел, как она переодевается. Не со страстью любовника, а с пристальным, аналитическим взглядом стража. Она стояла спиной к нему, сняв дневное платье. Кожа на её спине была бледной, гладкой, как пергамент, отмеченная лишь тонкой цепочкой позвонков и парой едва заметных родинок у левой лопатки. Он знал каждую. Знакомился с ними губами в темноте. Теперь его глаз скользил по этим знакомым территориям, выискивая несуществующие метки, признаки неверности, которые его разум рисовал сам. Он видел, как напряглись её плечи под его взглядом. — Ты нервничаешь, — констатировал он, не отрывая взгляда. — На меня смотрят, — ответила она, натягивая ночную рубашку из мягкого льна. — Это неприятно. — Я твой муж. Мне позволено смотреть. Он подошёл сзади, когда рубашка ещё не опустилась на бёдра. Его руки, шершавые и сильные, легли ей на голые плечи. Она замерла. — Ты вся такая… открытая, — прошептал он, и его губы коснулись кожи у её шеи. Не поцелуй, а скорее прикосновение, оценка. — Здесь. И здесь. Всё для чужих глаз. — Я открыта только для тебя, — тихо сказала она, закрывая глаза. — Да? — его голос прозвучал сомнительно. — А если бы здесь был не я? Если бы это был кто-то другой? Кто-то… целый? Она резко обернулась, выскользнув из-под его рук. — Хватит, Эймонд. Хватит об этом. Он позволил ей отойти, его глаз сверлил её, полный мучительной, неутолимой подозрительности. *** Приём прошёл в выбранном им платье — высокий, глухой ворот, длинные рукава, тяжёлая парча, скрывающая каждый изгиб. Она чувствовала себя заточённой в доспех. А он стоял рядом, его рука на её пояснице была не лаской, а заявкой на собственность, железной скобой. Его взгляд, как щит, отражал каждый мужской взгляд, брошенный в её сторону. Он был спокоен, холоден, вежлив. Но она чувствовала напряжение, исходившее от него волнами, как жар от раскалённой стали перед ударом молота. А потом пришла весть: в гавань вошёл корабль с красно-золотыми парусами. «Королева Рейнира». Это был корабль её брата. Джейс Веларион сошёл на пристань Драконьего Камня, и в воздухе что-то изменилось. Он был таким, каким и должен быть наследник: прямой, уверенный, с лёгкой улыбкой, в которой не было и тени озлобленности Эймонда. Его приезд был формальностью, проверкой лояльности вассалов после недавних стычек на границах. И когда она увидела брата, её лицо озарилось — не любовью, нет, но тёплой, безмятежной радостью. Радостью человека, увидевшего кусочек дома, частицу того времени, когда мир был проще. Она не бросилась ему в объятия, но её шаги стали быстрее, а в глазах вспыхнули искорки. — Сестра, — Джейс улыбнулся, широко и открыто, и поклонился, затем обменялся с Эймондом холодным, вежливым кивком. — Принц. Драконий Камень прекрасен, как всегда. — Как и его госпожа, — произнёс Эймонд, и его голос был гладким, как ледник. Его рука на её талии сжалась чуть сильнее. Ревность началась не со взрыва. Она начала просачиваться, как яд. Эймонд видел, как её плечи расслаблялись в присутствии Джейса. Как её смех, с ним всегда немного сдержанный, с братом звучал свободно и звонко. Они говорили о море, о старых мастерах, о книгах — о вещах, в которых Эймонд, воспитанный в тени обид и тренировок с мечом, разбирался поверхностно. Он видел, как их головы сближались над картой, как пальцы Джейса указывали на бухты, и её взгляд следовал за его жестами с доверием, которого он, Эймонд, добивался месяцами. Но хуже всего были мелочи. Нечаянное прикосновение руки к руке, передавая кубок. Её привычка поправлять ему прядь волос, выбившуюся из-под обруча, — жест, отточенный с детства. И её улыбка. Та самая, которую она дарила ему, Эймонду, так редко и так дорого. Джейс получал её просто так, даром. Каждый такой момент был иглой, вонзавшейся в сапфир его глаза и достигавшей самого мозга. Его разум, этот плодородный чернозём для обид, начал культивировать чудовищ. Он начал слышать в их безобидных разговорах скрытые намёки, видеть в дружеских жестах — приглашения. Ночью, лежа рядом с ней, он представлял себе, как могло бы быть. Если бы она вышла за Джейса. Если бы у неё был муж, а не калека. Если бы рядом с ней лежал целый, красивый мужчина, а не тот, чьё лицо заставляло плакать детей. Он не спал. Он следил. Он приказывал слугам докладывать о каждом их совместном часе. И доклады были невинны: «гуляли по бастионам», «обедали в малом зале», «читали в библиотеке». Но для Эймонда в этих словах скрывалась целая вселенная предательства. Апогеем стал вечер в библиотеке. Эймонд искал её для ужина. Он вошёл в тишину зала, пахнущего старым пергаментом и пылью. И замер. Они сидели у огромного окна, залитые последним багровым светом заката. Джейс что-то показывал ей в толстом фолианте, его палец скользил по строчкам. Её серебряные волосы были распущены, как она любила по вечерам, и свет играл в них, создавая сияющий ореол. И затем… затем Джейс поднял руку и осторожно, почти небрежно, поправил прядь, упавшую ей на лицо. Его пальцы на миг коснулись её виска. — Всегда забываешь об этой прядке, — сказал Джейс с лёгкой, братской усмешкой. И она улыбнулась в ответ. Не той осторожной, измерительной улыбкой, которую дарила Эймонду, а той самой, широкой и беззаботной. Той, что резала его, как нож. Эймонд не издал ни звука. Он просто развернулся и ушёл. Его спина была прямее, чем когда-либо. В его душе бушевал ад, но лицо оставалось каменной маской. *** Он ждал её в их покоях. Сидел в кресле у потухающего камина, стакан недопитого вина в руке. Когда она вошла, ещё улыбаясь чему-то, воздух в комнате сгустился, стал вязким и тяжёлым. — Принц Джейс уехал? — спросил он, не глядя на неё. — Да. Он отплывает с утренним приливом, — ответила она, снимая накидку. — Переговоры прошли… — Переговоры, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучала трещина, тонкая, как паутина. Он поставил бокал. Звук был неестественно громким в тишине. — Какие ещё переговоры? Вы в библиотеке что, статьи мирного договора изучали? Или… что-то другое? Она обернулась, встревоженная его тоном. — Эймонд, о чём ты? — О твоей прядке, — сказал он, поднимаясь. Он был огромен в полумраке, его тень поглотила половину комнаты. — Которая «всегда выбивается». Как мило. Как… знакомо. Он часто её поправляет? Эту твою прядку? Она отступила на шаг, наткнувшись на край сундука. — Это был просто жест! Братский жест! — Братский? — он рассмеялся, коротко и горько. — А что он делает дальше, этот «братский» жест? Гладит по щеке? Целует в лоб? А потом, может, опускается ниже? К тем местам, которые тоже «всегда забываются»? Его слова обрушились на неё, грязные, отвратительные, вывернувшие их тёплые воспоминания наизнанку. Она почувствовала тошноту. — Замолчи! Ты говоришь мерзости! Джейс — мой брат! — Сводный! — рявкнул он, сделав шаг вперёд. Его глаз горел синим безумием. — Сводный брат, с которым у тебя общая мать! И с которым, как я вижу, у тебя общие шутки, общие воспоминания и, я не сомневаюсь, общие желания! Ты светишься рядом с ним! Светишься, сука! Последнее слово прозвучало как выстрел. Она ахнула, будто её ударили. — Как ты смеешь! — её голос сорвался на крик. — Ничего подобного! — Я СМЕЮ, ПОТОМУ ЧТО Я ВИЖУ! — заорал он в ответ, и его сдержанность наконец рухнула, обнажив бушующую лаву ярости и боли. — Я вижу, как ты на него смотришь! Как смеёшься! Как позволяешь ему трогать тебя! Ты думаешь, я не знаю, о чём ты мечтаешь? Ты мечтаешь, чтобы он был здесь вместо меня! Чтобы он, целый и красивый, трахал тебя на этой кровати! Чтобы его член был внутри тебя, а не мой, уродливого калеки! Ты мечтаешь, чтобы он заставлял тебя кричать, чтобы ты сосала его, как… — МОЛЧИ! — она закричала, закрывая уши ладонями, слёзы хлынули из её глаз. — Остановись! Это неправда! Но он не мог остановиться. Ревность, копившаяся дни, вырвалась наружу, сметая всё на своём пути. Он описывал ей её же собственные жесты, её улыбки, вкладывая в них грязный, похабный смысл. Он выставлял напоказ все свои страхи и комплексы, превращая их в обвинения против неё. Его слова были похабными, откровенными, он говорил о её теле, о том, что хотел бы с ней сделать Джейс, с такой физиологической подробностью, что ей казалось, будто её раздевают и позорят на площади. — Он ведь хотел тебя, да? — он был уже рядом, его дыхание, с запахом вина и горечи, обжигало её лицо. — Когда вы были детьми. Он смотрел на тебя и хотел. А теперь он смотрит и видит, что ты досталась мне. И смеётся! Он смеётся надо мной, глядя, как ты кокетничаешь с ним! Вы оба смеётесь! — Мы не смеёмся! Я не кокетничаю! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — выдохнула она, рыдая, хватая его за дублет, пытаясь достучаться до того, что осталось от разума под этой яростью. Он схватил её за запястья, сжимая так, что кости захрустели. — Любишь? — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Любишь? Тогда почему ты так со мной? Почему ты позволяешь этому… этому Велариону смотреть на тебя так? Почему ты носишь платья, которые открывают твою спину для всех, но для меня у тебя лишь закрытые воротники и страх? Почему с ним ты — солнце, а со мной — ледяная луна?! Он встряхнул её, не сильно, но с такой отчаянной силой, что она потеряла равновесие и упала на ковёр. Он не стал поднимать её. Он опустился рядом на колени, его лицо было искажено такой мукой, что её собственный гнев на миг отступил, уступив место ужасу и жалости. — Ты не понимаешь… — прошептал он, и его голос внезапно сломался, став голосом того мальчика, которого все презирали. — Ты не понимаешь, что каждый его взгляд для меня — это нож. Что каждое твоё слово с ним я слышу, как признание в том, что я — ошибка. Что я — недостойный тебя. Что ты терпишь меня только из долга. И что однажды… однажды ты уйдёшь к нему. К тому, кто не напоминает тебе монстра. Он говорил, и слёзы — редкие, ядовитые слёзы ярости и беспомощности — выступили в его единственном глазу, смешиваясь с яростью. Он не плакал. Он истекал болью. Она лежала на полу, вся дрожа, её щёки были мокрыми, платье в беспорядке. И она смотрела на него — на этого огромного, опасного, сломанного мужчину, который любил её так ужасно, так всепоглощающе, что готов был сжечь весь мир, лишь бы она осталась в пепле с ним. Осторожно, как к раненому зверю, она подняла руку и коснулась его щеки, смахнув слезу грубым движением большого пальца. — Я не уйду, — прошептала она хрипло. — Никогда. Ты не ошибка. Ты — мой муж. Мой принц. Мой дракон. И этот… этот ужас внутри тебя… он не нужен. Джейс — моё прошлое. Ты — моё настоящее. И моё будущее. Он замер, глядя на неё, ища в её глазах ложь. Но находил лишь измождение, боль и то странное, непоколебимое чувство, что завязалось между ними в тишине библиотек и в шуме драконьих крыльев. Он не извинился. Не смог. Его гордость и боль были слишком велики. Но он опустил голову, прижав её лоб к её плечу, и издал долгий, сдавленный стон, в котором растворилась вся ярость. Затем его руки обняли её, не как владельца, а как утопающий, цепляющийся за единственное бревно. — Я убью его, — прохрипел он ей в шею. — Если он посмотрит на тебя ещё раз так… я вырву ему сердце и скормлю Вхагар. — Не надо никого убивать, — она обвила его руками, гладя по спутанным тёмным волосам. — Просто… верь мне. Он поднял голову. Его глаз был красным, но пламя в нём погасло, сменившись усталой, пугающей пустотой. — Это самое трудное, — признался он честно. — Верить. Он поднял её с пола и отнёс на кровать. Не с нежностью, а с той же одержимой решимостью, что двигала им всегда. Он снял с неё платье, его движения были резкими, но не жестокими. Он осматривал её тело, как полководец осматривает крепость после штурма, убеждаясь, что стены целы. Его прикосновения были требовательными, почти грубыми, но в них не было насилия изнасилования. Была нужда. Жажда подтверждения, что она здесь, что она его, что ни один другой мужчина, даже идеальный Джейс Веларион, не имеет к ней доступа. Она не сопротивлялась. Она приняла его, обняв, отвечая на его яростные поцелуи, на его захватывающие объятия. Это был не секс любви, а секс отчаяния, битва за владение, смесь наказания и мольбы. И когда он вошёл в неё, зарычав что-то нечленораздельное ей в шею, она прижала его крепче, шепча в потрепанное ухо одно и то же, как мантру: «Твой. Твой. Твой». Он кончил с тихим, сдавленным стоном, всем телом прижимая её к матрасу, будто пытаясь вдавить её в само ложе, сделать частью замка, частью камня, чтобы никто не мог унести. Позже, когда в камине догорали угли, они лежали в тишине. Её спина, та самая, открытая спина, которую он ненавидел, была прижата к его груди. Его рука лежала на её животе, тяжёлая и властная. — Ты никогда не наденешь то дымчатое платье, — сказал он в темноту, и это не было вопросом. — Никогда, — тихо согласилась она. Его губы коснулись её плеча, оставив влажный след — не поцелуй, а печать. Засос. Знак собственности, который придётся скрывать высокими воротниками. Она закрыла глаза. Впереди была долгая жизнь, и она понимала, что будет жить в тени его ревности, в крепости, стены которой возведены из его страхов. И она не знала, хватит ли у неё сил согреть этот камень, или однажды он раздавит её своей тяжестью. Но выбора у неё не было. Они были связаны. Кровью, огнём и этим ужасным, всепоглощающим чувством, которое было и проклятием, и единственным, что у них было. Вот продолжение с усиленными элементами ревности, жестокости и пошлых намёков со стороны других персонажей. *** Кость заживала медленно, но трещина оставалась. После отъезда Джейса в покоях воцарилась новая, леденящая тишина. Эймонд не забыл. Он законсервировал свою ярость, превратив ее в холодную, бдительную твердь. Он стал тенью, которая неотступно следовала за ней, его единственный глаз — недремлющее око, сканирующее каждый сантиметр пространства вокруг нее на предмет угроз. Через месяц в Драконий Камень прибыли лорды-вассалы для обсуждения сборов. Среди них был лорд Гармонд Шепчущий, старый, тучный мужчина с глазами-щелочками и привычкой трогать всех за руки и предплечья. Он был вассалом ее матери, и при виде дочери Рейниры его лицо расплылось в масляной улыбке. — Ваша милость! — его голос был сиплым, как скрип ржавых петель. — Цветок Черных распустился и в этом суровом краю! И каким же плодом он оказался… Сочным. Очень сочным. Он взял ее руку и поднес к своим влажным губам, задержав поцелуй дольше приличий. Эймонд, стоявший в трех шагах, замер. Его пальцы сжали рукоять кинжала. — Лорд Гармонд, — холодно кивнула она, пытаясь освободить руку. — О, не церемоньтесь! — он не отпускал, его маленькие глазки скользнули вниз, к вырезу ее платья (того самого, высокого и закрытого, выбранного Эймондом). — Ваша мать… фух, какая женщина была. Огонь. А вы… вы похожи на нее. Тот же огонь, но прикрытый шелком. Интересно, так же жжется, если дотронуться? Его палец, толстый и грубый, скользнул по тыльной стороне ее ладони. Она резко дернула руку, наконец освободив ее. — Вы забываетесь, лорд. — Забываюсь? Никогда! — засмеялся он, облизывая губы. — Я лишь восхищаюсь прекрасным цветком, посаженным в каменистую почву. Надеюсь, принц достаточно… поливает его. А то, знаете ли, такая роскошь без должного ухода может завянуть. Или… найти себе другого садовника. Эймонд не сдвинулся с места. Но когда лорд Гармонд, довольный собой, повернулся, чтобы занять место за столом, он вдруг поскользнулся на идеально сухом каменном полу и тяжело рухнул, громко стукнувшись головой о скамью. В суматохе никто не заметил, как нога Эймонда мгновенно вернулась под стол. Он сидел, невозмутимо поправляя манжет, его лицо было каменной маской. Но она видела, как вспыхнул и тут же погас огонь в его глазу. Предупреждение. Позже, когда Шепчущего унесли в покои, она шепотом сказала Эймонду: — Это было грубо. Но… спасибо. — Я ничего не сделал, — отрезал он, не глядя на нее. — Камень скользкий. Но если он еще раз коснется тебя… он узнает, насколько скользкой может стать его собственная глотка. Я открою ее своим клинком и посмотрю, какие еще пошлости он сможет прошептать. *** Эйгон Таргариен, несмотря на холодный прием, снова прибыл на Драконий Камень. На сей раз – с предложением о совместной охоте и с вином покрепче. Он, казалось, решил «разрядить обстановку» своими проверенными методами. За ужином, после третьей чаши арборийского красного, король снова вернулся к старому. — Знаешь, брат, — хлопнул он Эймонда по плечу, — я все думаю… Ты тут, в своем мрачном замке, с такой женой… Не скучно? Не заводишь себе на стороне какую-нибудь простую девку, чтоб не париться? А то, я смотрю, моя племянница вся в шелках да в бархате, как икона. Такую и в постель-то страшно брать, а вдруг помнешь? Она застыла, кусок фазана застрял у нее в горле. Эймонд медленно положил нож. — Моя жена не икона, — произнес он ровно. — И на сторону мне ничего не нужно. Мне хватает того, что есть. — Ну, «хватает» – это громко сказано! — Эйгон фыркнул, подмигивая соседям. — Я помню, в ее годы Рейнира была… огонь! Говорят, Деймон едва поспевал. Небось и дочка так же? Только вот… — он сделал преувеличенно-сочувствующее лицо, глядя на шрам брата. — С одним-то глазом всю эту красоту разглядеть сложно. Может, мне описать, брат, что ты там пропускаешь? Особенно когда она… — ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, — ее голос перебил короля, звенящий, как разбитое стекло. — Я прошу вас. Хватит. Наступила тишина. Эйгон нахмурился, но затем махнул рукой. — Ох, уж эти женщины. Шуток не понимают. Ладно, ладно. Выпьем за… за крепкий брак! Чтобы муж мог удержать то, что имеет. А то, знаешь, Эймонд, красота такой – она как дикий дракон. Сегодня твой, а завтра… хвать, и улетела к тому, кто покрепче держать будет. Или кто целее. Эймонд встал. Его стул с грохотом упал назад. — Покрепче? — его голос был тихим, змеиным шепотом, но его слышали в каждом уголке зала. — Целее? Вы хотите проверить, ваша милость, насколько крепко я держу? Или насколько целым нужно быть, чтобы лезть в чужие постели с советами? Он шагнул к столу короля, и несколько рыцарей инстинктивно вскинули руки к мечам. Эймонд проигнорировал их. — Моя жена – не дракон, которого нужно укрощать. Она – мое пламя. И я – единственный, кто может жереть в его огне, не обгорая. А те, кто попытаются… — он обвел зал ледяным взглядом, — узнают, каково это – быть сожженным заживо. Начиная с языка, который изрыгает грязь. Поняли, брат? Эйгон побледнел. Надменность сползла с его лица, сменившись холодной злобой. — Угрозы теперь в моде при моем дворе? — Это не угроза, — Эймонд наклонился, упираясь руками в стол, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица короля. — Это обещание. Следующая ваша пошлая шутка в адрес моей жены станет последней в вашей жизни. Корона защитит вас от многого. Но не от меня. И не от Вхагар. Он выпрямился и, не проронив больше ни слова, взял ее за руку и вывел из зала. За их спинами стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием разъяренного короля. *** Напряжение после визита короля витало в воздухе. Она старалась не появляться лишний раз на людях, проводя дни в библиотеке или в саду под присмотром верной служанки. Но однажды вечером служанка заболела, и она, желая подышать воздухом, одна отправилась в зимний сад по длинному, слабо освещенному коридору. Шаги за спиной послышались, когда она была на середине пути. Быстрые, настойчивые. Она ускорила шаг. Шаги ускорились тоже. — Ваша милость… — просипел знакомый сиплый голос лорда Гармонда. Он дышал тяжело, нагнав ее. — Куда же вы одна? В таком месте… темно, страшно. Позвольте сопроводить. — Не надо, — коротко бросила она, не останавливаясь. — О, надо, надо! — его жирная рука схватила ее за локоть. — Такую нежную штучку… тут кто угодно может обидеть. Даже… воспользоваться. Знаете, я давно хотел поговорить с вами наедине. О вашей матери… и о вас. О том, какая вы… напряженная. Холодная. Наверное, ваш калека-муж не очень-то умеет греть такую красотку в постели? Только смотрит своим стеклянным глазом, а сделать-то ничего не может? Он прижал ее к холодной каменной стене, его тучное тело придавило ее, затрудняя дыхание. От него пахло вином, потом и чем-то прогорклым. — Я мог бы… показать вам, что значит настоящий мужчина. Тихонечко. Никто не узнает. А то что вы тут с ним творите – это грех. Такая плоть… пропадает. Его рука полезла к шнуровке ее платья. Она замерла от ужаса, пытаясь вырваться, но он был силен. — Отпустите! Эймонд… — Эймонд? — Шепчущий хрипло рассмеялся. — Он сейчас с королем мирится. Не до тебя ему. А мне… мне очень даже до тебя. Я посмотрю, правда ли дочь Рейниры такая же горячая, как… Он не договорил. Раздался странный, влажный звук, похожий на хруст переспелой дыни. Глаза лорда Гармонда расширились от непонимания. Из его открытого рта хлынула темная струйка крови, смешанной с вином. Он медленно осел на пол, и за его спиной открылась фигура Эймонда. Он стоял, держа в руке не кинжал, а тяжелый кастет из валирийской стали с острыми шипами. На шипах висели клочья кожи и мясо. Его лицо в полумраке не выражало ничего, кроме ледяного, безжизненного спокойствия. Его глаз сиял, как настоящий сапфир в лунном свете. — Ты… ты посмел… — захрипел лорд, пытаясь подняться. — Я предупреждал, — тихо сказал Эймонд. — Насчет глотки. Он не стал добивать его. Он просто смотрел, как тот захлебывается собственной кровью, медленно и мучительно. Потом повернулся к ней. Она прижалась к стене, дрожа, ее глаза были полны ужаса – не от лорда, а от него. От этого спокойного, методичного убийцы. Эймонд шагнул к ней. Он поднял руку с окровавленным кастетом и провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, оставляя холодный, липкий след. — Видишь? — прошептал он. — Вот что они хотят. Вот что они заслуживают. Все, кто смотрит на тебя не так. Все, кто думает о тебе так. Я очищу для тебя этот мир. Кого-то камень предупредит. Кого-то… я. Он вытер кастет о плащ умирающего лорда, засунул его за пояс, а затем взял ее на руки, как ребенка, несмотря на ее протестующий шепот. Она не кричала. Она была в шоке. Он пронес ее по коридору мимо хрипящего тела, мимо наступающей лужи крови, прямо в их покои. Там он снял с нее испачканное платье, не обращая внимания на ее слезы и дрожь. Он умыл ее лицо и руки теплой водой из кувшина, его движения были удивительно нежными после только что случившегося кошмара. — Он… он умер? — выдохнула она. — Умирает, — поправил он, сажая ее на кровать. — Медленно. Он будет помнить каждый миг. И каждый миг будет думать о том, за что. О своей грязной руке. О своих грязных словах. Он опустился перед ней на колени, взяв ее ледяные руки в свои. — Ты поняла теперь? Поняла, какой мир вокруг? Они все хотят тебя. Все. Старые, молодые, друзья, враги. Они видят тебя и видят только плоть. Красивую, желанную. Мою плоть. И только страх может их остановить. Только мой страх. Только моя ярость. Он прижал ее руку к своей груди, где бешено стучало сердце. — Во мне нет ничего, кроме этой ярости. И любви к тебе. И они – одно и то же. Я люблю тебя так, что готов вырвать глотку каждому, кто посмотрит на тебя. Или думает, что может обладать тобой лучше меня. Или просто… смеет дышать рядом с тобой. Это неправильно. Это безумие. Но это – все, что у меня есть. Это – я. Она смотрела на него, на его глаз, в котором отражалось пламя свечи и что-то бесконечно темное и глубокое. Ужас отступал, сменяясь леденящим пониманием и страшной, извращенной жалостью. Он не просто ревновал. Он жил в осажденной крепости, где она была и сокровищем, и знаменем, и слабым местом. И каждый, кто приближался, был врагом, которого нужно уничтожить. — Я не хочу, чтобы ты убивал, — прошептала она. — Ты не хочешь, — он кивнул, и в его голосе прозвучала бесконечная усталость. — Но мир хочет иначе. Мир хочет отнять тебя у меня. И я не позволю. Никогда. Даже если для этого мне придется стать таким же монстром, каким они меня считают. Он поднялся, лег рядом с ней, крепко обняв, прижав ее спину к своей груди. Его дыхание выравнивалось. Ее слезы медленно высыхали. Внизу, в коридоре, лорд Гармонд Шепчущий издал последний, булькающий вздох и затих. Тело нашли лишь под утро. Следствие быстро пришло к выводу о несчастном случае – пьяный лорд поскользнулся и ударился виском о каменный выступ. Никто не задал лишних вопросов. Но при дворе поползли шепотки. Взгляды, бросаемые в ее сторону, стали осторожнее, быстрее отводились. Страх сделал свое дело. А она лежала в объятиях своего мужа-палача и думала, что заперта в клетке с драконом. Он сжигал тех, кто пытался подойти слишком близко. Но однажды, возможно, пламя может обратиться и внутрь клетки. И что тогда? Но бежать было некуда. И некому. Он был ее и стражем, и тюремщиком, и единственной реальностью в этом мире, полном пошлых взглядов и скрытых желаний. И она, к своему ужасу, начинала привыкать к теплу его ярости и холоду его любви. Это была их норма. Их проклятие. Их вечный танец на краю пропасти.