Трофей

      Слава, закрывая за собой дверь небольшого фургончика, что на ближайший месяц стал его тесной, теперь уже обжитой гримёркой, устало выдыхает, облокачиваясь на стенку неподалеку. Последние дни совсем умотали Чепурченко — помимо того, что как-то совсем внезапно всплыла куча странных, абсолютно, на его взгляд, лишённых смысла вопросов, затрагивающих и ближайшие съемки, и те проекты, в которых мужчина уже участвовал ранее, так сегодня дома ещё и умудрились отключить горячую воду.       Возникшие проблемы Славе пришлось решать в срочном порядке, и это сказалось на нём явным недостатком сна. Измученный и усталый, Чепурченко ввалился в ванную комнату с утра пораньше, а спустя несколько минут, спотыкаясь и ругаясь себе под нос, вылетел за дверь, скользя по прохладному кафелю в попытках вытереть полотенцем ледяные мокрые ручейки, стекающие по его коже.       Наверное, в следующий раз он точно потрогает воду рукой, прежде чем бездумно становиться под неё, но сегодня Славу уже ничего не спасёт. Мужчина позволил себе негромкий, истеричный смешок. Проблема действительно вселенского масштаба: вот он, один из наиболее уважаемых и востребованных актёров сегодняшней России: трясётся под холодной водой, сгибаясь в три погибели в просторной душевой кабинке в своей новой, начищенной до блеска квартире. Проклиная не то чёртов переезд, не то отсутствие бойлера на новом месте жительства, Слава всё-таки кое-как ополаскивается и окончательно покидает ванную лишь спустя полчаса, колотясь от холода и недовольно стуча зубами.       Всё это определённо создало не самую благоприятную почву для сегодняшних съёмок. Гримеры, конечно, потрудились на славу: разглядеть крупные синяки под глазами Чепурченко можно лишь в том случае, если заглянуть прямо в его лицо, но такую роскошь актёр вряд ли позволит хоть кому-то. Система «‎будь как будет» от этого не становилась более устойчивой, но пока работала, и мужчина решил не трогать её.       Он, вообще-то, совсем не привык решать вопросы подобным образом — наоборот, ранее Слава придерживался перфекционизма практически без исключений, в любой из ситуаций. Но теперь, когда за короткий промежуток времени жизнь дала резкую трещину, у Чепурченко просто не было времени на то, чтобы вызывать умелого мастера — пришлось справляться своими руками и мнимо надежной изолентой, вертя воображаемую конструкцию в пальцах и надеясь, что она не развалится.       От установки бойлера, кстати, тоже пришлось отказаться: от мужчины требовалось его личное присутствие, чего он в ближайшее время обеспечить не мог — вот в итоге и маялся на съёмках подле Гааса, где-то глубоко в душе лелея надежду о горячей воде после выпуска в небольшом техническом помещении, что любезно предоставил им персонал усадьбы Середниково.       Всё же отрываясь от стены, Слава проходит к небольшому диванчику в углу фургона. У него есть немного времени, прежде чем ему вновь придётся появиться на площадке. Наверное, следовало залезть в рабочий телефон и посмотреть, что успела ответить ему редакция «‎Жуков». Однако заниматься и задумываться об этом прямо сейчас критически не хотелось — Чепурченко не считал, что поклонники в сети, заявляющие о фан-встрече с таким шумом, что они действительно были услышаны редакцией, требуют его внимания именно в этот момент. Слава разберётся с этим позже — конечно, если не уснёт.       Голову занимали другие мысли. В первую очередь о том, что это реалити действительно стало для него одним из тех, куда было приятно возвращаться. Актёр сверкал в своих холёных костюмах, светил широкой, белоснежной улыбкой и преимущественно считал, что тут ему, вообще-то, даже не нужно было играть роль. Будто «‎Погоня» — вовсе не шоу. Словно она была создана для того, чтобы заполучить Чепурченко в ведущие. Ну, или наоборот — может быть, это именно реалити стало подарком Славе за его примерное поведение.       А хорошее восприятие своей трудовой деятельности — это уже полдела. Вторая половина оставалась за тем, чтобы просто оставаться в ладах с приходящими сюда людьми. И если о том, как общаться с персоналом, Чепурченко даже не задумывался — годы практики давали о себе знать, — с участниками проекта ему приходилось прилагать немного больше усилий.       Люди тут бывали разные: от крашеных блондинок, одна из которых однажды додумалась заявиться на площадку на каблуках, до перекачанных парней, которые выжимали свой тупоголовый максимум — громко орали и бросались то от ловцов, то на операторов. Таких, кстати, Слава не любил больше всего: если в адрес девушек можно было отпустить несколько безобидных шуток, на которые большинство даже не обратило бы внимание, а сам актёр остался бы внутренне удовлетворён, то с парнями подобного, к сожалению, не выходило.       Сам по себе Чепурченко был выше среднего, но когда огромные амбалы останавливались рядом с ним, сверля мужчину непонимающим взглядом, Слава, как минимум, больше не мог смотреть свысока. Да и… как-то неуютно становилось, что ли — всё-таки он привык занимать лидирующую позицию, что было просто нереальным в таких условиях и диалогах, если они всё же происходили. Но это дело было редким. Избегал нежеланных бесед Чепурченко филигранно, почти мастерски, и пока что пользы для него самого от этого было больше, чем вреда.       Сегодняшний день не стал исключением. Слава лишь через силу улыбнулся Сысоевой, что словила его взгляд прежде, чем стартануть. Наденька уже практически не вызывала никаких эмоций, несмотря на грандиозный скандал на другом шоу. Её было даже немного жаль после обрушившейся на неё волны хейта. А вот Стоун и Ершов, которых Чепурченко приметил еще прежде, чем ступил на съёмочную площадку, всколыхнули внутри волну странного, иррационального раздражения.       С Женей, которого Слава абсолютно не ожидал тут увидеть, всё было и так ясно: о, Чепурченко всё ещё не забыл гадкую широкую улыбочку на лице конкурента, с которой тот бросил тряпичную куклу на весы Маргариты. И всё бы ничего, если бы ровно за сутки до этого Ершов не уверял его в том, что им следует работать втроём с Наташей, ведь они абсолютно точно светлые.       Слава тогда даже как-то не подумал — согласился без всяких вопросов, ведь тоже считал, что Женя находится на стороне добра. Вот и не переживал особо, стоя в позолоченной клетке и глядя на чашу весов перед собой — у Чепурченко не было и мысли о том, что собранная коалиция пойдёт против него.       Наверное, Слава, слишком честный и желающий быть справедливым с кем угодно, кроме себя самого, просто не был готов к этой игре. Оттого та и оказалась с ним беспощадна, выплюнув мужчину почти в самом её начале. Впрочем, не сказать, что Чепурченко сильно расстроился. После отъезда ему даже написала Рудова, извиняясь за сложившиеся обстоятельства. Никакой обиды Слава на неё, естественно, не держал — это ведь просто игра. Но с Женей, кажется, события сложились необъяснимо другим образом.       Не то Ершов просто больше наговорил ему, не то по какой-то причине просто вызывал огромный шквал чувств, но первую неделю после того, как Слава оказался дома, он и впрямь искренне дулся, злился и в сердцах постукивал по телефону, когда на экране в очередной раз попадалась фотография Жени. Чепурченко вовсе не пытался за ним следить — Ершов будто преследовал его сам, попадаясь ему то тут, то там. Благо, не винить его в этом ума у Славы хватило: когда всё это началось, Женя и вовсе всё ещё находился на съёмках «‎Мастера Игры», а значит, точно не мог строить козни против его социальных рекомендаций.       Сейчас, оставшись наедине с самим собой и наконец выдохнув, Слава понимает, что должен быть сдержаннее под прицелом десятка камер — иначе в конечном итоге он рискует поплатиться за подобное своей репутацией.       В общем, мысленное возвращение к участникам проекта всколыхнуло нервозность, до этого покоящуюся внутри. Чепурченко подхватывает свою сумку с пола резче, чем стоило бы. Сейчас он просто выпьет таблетку от головы, даст себе несколько минут и будет в полном порядке. По крайне мере, если программировать себя заранее, дело будет иметь больший шанс на успех. Руководствующийся этим чуть ли не всю сознательную жизнь Слава просто не может отрицать эффективность собственного метода, даже если прямо сейчас ему и кажется, что что-то точно пойдёт не так.

***

      Старинная подмосковная усадьба в летний солнечный день — место, в котором Женя меньше всего ожидал оказаться на шоу, суть которого в побеге. Казалось, что для этого больше подойдёт какой-нибудь тёмный, заброшенный склад, где можно найти укромный уголок и лишний раз не светиться. Плюс был бы и для телекартинки: загадочно и мистически, а народ любит такую шнягу — эзотерическую. Впрочем, территория поселения пустая и тихая — то, что нужно ловцам, чтобы быстрее вычислять своих жертв в высокой траве, за деревьями и возле небольшого озерца.       Женя ещё в начале игры оценил свои шансы как одни из самых высоких в их составе. Может, Стоун ещё мог его обыграть, но Ершов в своей голове уже высокомерно спускает его на второе место — после себя, естественно. Должно же быть хоть одно шоу, в котором он победит, и «‎Погоня» — лучший для для этого вариант. Соревнование одним днём, никаких многоходовок и долгоиграющих тактик, которые у него всегда, по закону подлости, проваливаются в последний момент.       И всё шло просто замечательно, исключительно по плану Ершова, который вёл его прямиком к первому месту и неплохому денежному призу — наконец-то! Жене мастерски удавалось оставлять ловцов ни с чем, даже когда казалось, что исход уже предрешён, и с него вот-вот сорвут игровое знамя, однако каждый раз он увиливал, сбегал и прятался заново. Но, видимо, Ершов всё-таки был кем-то проклят, иначе объяснить, что всё, как и обычно, покатилось в пропасть под самый конец, было невозможно. Хоть к гадалке на приём иди. Или к Диме — это Жене было бы даже больше по вкусу.       После мини-игр, на которых всем навешивают на ноги дополнительные грузы, остаётся совсем немного участников, и в голове Женя уже празднует свой первый на телевидении триумф. Но всю малину обламывает сучий Стоун, когда сдаёт всех их буквально за тридцать сребреников. О том, что это был именно Саша, он узнает, разумеется, уже потом, но сирена, привлекающая к нему людей в чёрном со всей округи, становится проблемой прямо сейчас.       Сразу несколько ловцов теснят его с трёх сторон. Кажется, что выхода уже нет, хотя сирена и смолкла, но он уже на виду, как на ладони, и окружён. Никакие воспоминания о предыдущих проигрышах, которые дали бы дополнительный заряд мотивации сейчас, не возникают перед глазами, но Женя и без того не может сдаться так просто.       Совершая какое-то невероятное усилие, он рывком уходит влево, уклоняясь от руки одного из быстроногих парней, и бежит вперёд, ни о чём не думая, держась только на бешеном заряде адреналина и зная, что его преследуют по пятам, буквально дышат в спину. Кроссовки скользят по асфальту, мышцы ног забиты, лёгкие обжигает от каждого вдоха. Женя двигается уже исключительно по инерции.       Ершов заворачивает за первый попавшийся угол. Нужно срочно где-то потеряться. Взгляд падает на единственное место, где можно действительно остаться незамеченным, и Женя, не размышляя больше ни секунды, мчится туда — к фургончику съёмочной команды. В этот момент у него нет сомнений, что за подобную выходку его могут дисквалифицировать, что он ворвётся прямо к режиссёрам, которые тут же его и выпнут прямо в руки тех, кто за ним гонится. Но главное — обезопасить себя хотя бы на минуту, пока ловцы не успокоятся и не уйдут искать его в другом месте.       Однако всё оказалось гораздо лучше, чем Женя мог предположить. Влетая в трейлер и захлопывая за собой дверь, он сначала оборачивается, глядя в окно и убеждаясь, что его не преследуют, и только потом осматривается. Лёгкий творческий беспорядок в виде разбросанных шмоток и косметики для грима его не интересует, а вот один из ведущих, который сидит на диванчике, — очень даже.       Слава. Слава, у которого, кажется, что-то всё же пошло не так. Прямо как он предчувствовал. Твою же.       Чепурченко смотрит на Ершова шокированно. Женя поднимает глаза на небольшое зеркальце над диваном — он весь взмыленный, с растрёпанными волосами, грудная клетка тяжело вздымается при каждом вдохе. В отражении этого не видно, но футболка под форменной олимпийкой прилипает к телу от пота. Выглядит он как обезумевший, не говоря уже о том, что он участник, которому не следует тут находиться.       Но вместо того, чтобы устыдиться, смутиться и объясниться, Женя лишь нагло усмехается. Ещё раз бросая взгляд в окно, он запирает за собой замок и даже слегка расслабляется. Почему-то не кажется, что Слава способен выгнать его.       Чепурченко протестующе открывает рот, но из горла так ни слова и не вырывается. Спустя несколько секунд губы всё-таки смыкаются, а сам актер заметно хмурится. Тут, правда, не понять, чем он недоволен больше — тем, что Ершов так нагло и бесцеремонно вторгся в его гримерку или же самим собой, по какой-то причине не сумевшим сказать хоть слово против.       Когда они виделись последний раз на «‎Мастере игры», Жене показалось, что распрощались они не слишком хорошо. Они даже руки не пожали, но Ершов списал это на растерянность актёра, который тогда всё никак не мог определиться, хочет он или не хочет покидать шоу.       Даже если Слава тогда всерьёз обиделся, что Женя выбрал Марго, ещё и обосновав это тем, что так команда заработает больше бабла, Ершов рассчитывал, что позже, после просмотра в эфире, он поймёт, что выгнать его было долгом Жени, как тёмного. Всё-таки они были в коалиции, а значит, Чепурченко, как близкий ему человек, мог быстро его раскусить. Из хорошего союзника Слава в одно утро, когда Ершов раскрыл конверт и с радостью узнал, что теперь ему предстоит творить зло, стал опасным противником.       И всё же после шоу общения у них не вышло. Женя был и занят, и от Наташи Рудовой узнал, что Слава при упоминании его имени начинает вести себя странно, словно отстраняется. А Ершову от этого было весело. Вот и сегодня Слава перед началом погони поинтересовался делами даже Стоуна и Сысоевой, а Женю показательно проигнорировал. Словно не только никакого конфликта между ними нет, но и самого Ершова для него не существует.       Это Женю лишь раззадорило, но в моменте думать о забавности чужой обиды времени не было. А сейчас как будто бы появилось.       — Ты не можешь здесь находиться. Уходи, — спустя секунду всё же удаётся выдавить Славе.       Чепурченко не спрашивает, что Женя тут делает, а сразу просит выметаться. Он и так по-ангельски добр — ведь даже решил сейчас, что не станет выдавать Ершова. Иначе, заикнись Слава об этом хотя бы на секунду, недобросовестного игрока бы немедленно дисквалифицировали. Но Чепурченко вдруг ловит себя на мысли, что хотел бы подольше понаблюдать за грязной — даже здесь — игрой Жени.       Хотя, может быть, понаблюдать всё-таки хотелось за его мокрым от нагрузки телом, тяжело вздымающейся грудью и подрагивающими мышцами. Но, как только Чепурченко осознаёт, какие мысли вообще пустил в свою голову, он невольно вскидывает подбородок. Выглядит это так, словно Слава открыто показывает своё превосходство. На деле же Чепурченко лишь пытается избавиться от наваждения, которое парадоксально не хочется прогонять.       — Уйду через пару минут, не кипишуй, — усмехается Ершов. Сердце, до этого заполошно стучавшее где-то в ушах, постепенно успокаивается, и чем медленнее становится пульс, тем увереннее он чувствует себя в чужом трейлере.       Наверное, ещё и потому, что Слава не стал сразу ругаться, не оповестил кого-нибудь по рации об участнике в неположенном для него месте, несмотря на неоднозначные отношения между ними. В общем, по какой-то причине не выдал его, а раз не сделал этого сразу, значит, не особо-то и хочет в принципе.       Женя, будто назло Славе, даже выпрямляет плечи — Чепурченко в ответ окидывает его недовольным взглядом, бессознательно пробегаясь глазами по чужим формам. Он и раньше, конечно, видел Ершова вблизи, но как-то совсем не обращал внимания на то, как он выглядел, одевался, или, например, двигался. А теперь почему-то обращает.       Женю не покидает нервозность из-за того, что кто-то из ловцов всё-таки мог заметить, как он прошмыгнул сюда. И, чтобы попытаться отвлечься самому и отвлечь Славу, Ершов кивает на таблетки в его руках:       — Что-то болит? — с притворной заботой спрашивает он.       — Душа, — съязвив, поддерживает тон диалога Слава. Ему хочется подняться с дивана только для того, чтобы стать с Женей хоть примерно на равных — взглядами на одном уровне им всё равно не оказаться.       Но почему-то Славе кажется, что если он встанет прямо сейчас — проиграет. Он не уверен, что сможет контролировать себя: эмоции, бурлящие внутри него, несомненно найдут себе выход, и ближайшим объектом для атаки окажется Ершов, так удобно подвернувшийся под руку. На этот раз Чепурченко не готов сдаваться в самом начале игры. Тем более, что сегодня он явно занимает более выигрышную позицию.       Кстати, об этом. Слава проводит невольную параллель — когда он стоял за прутьями, вся власть была сосредоточена в руках Жени: тот был волен сделать выбор, а заодно и внушить своё мнение паре-тройке коллег по площадке. Те ещё и умудрились прислушаться, а актёру только и оставалось, что хлопать глазами, сидя взаперти. Славе не хочется признавать, что в тот день Ершов победил — ему гораздо проще считать, что он сам допустил ошибку.       Но сегодня — никаких больше оплошностей. Сегодня Слава на своём заслуженном недолгом отдыхе в своём же трейлере, такой весь из себя белый и пушистый. А Женя — нарушитель, про которого можно наговорить всё, что угодно. Это, наверное, будет не очень справедливо, однако был ли справедлив с ним Ершов на съёмках «Мастера Игры»?       Месть — это не выход. Так внушали Чепурченко с юности. Даже если очень, очень сильно хочется. А актёру хочется. Но свои желания он всё-таки решает немного попридержать — по крайне мере, до тех пор, пока Женя вежлив с ним. Вон, гляди, даже самочувствием его интересуется, хоть и с наигранным состраданием.       Ершов не теряет ухмылки, но чересчур заинтересованный взгляд Славы на нём и его бездействие всё же начинают напрягать. Словно Чепурченко что-то задумал, что-то похуже, чем выдать его организаторам, хотя его тон голоса и поза явно были уставшими, как будто у него не нашлось бы сил строить ему козни.       — Хотел, понимаешь, тут наедине с самим собой погоревать, а тут, какова незадача, компания нарисовалась, — Слава, всё-таки решив, что сумеет совладать с собой, встаёт. Но смотрит с деланным пренебрежением, словно Женя — лишь предмет декора, находящийся на своём законном месте.       Именно декора. Как бы Славе ни хотелось, отнести Ершова к интерьеру он всё же не может.       — А ты, гляди, не изменяешь своим принципам — честными методами победа совсем в руки не идет? — намеренно поддевает Чепурченко, сам пока не до конца понимая для чего.       Но сейчас, когда они Ершовым остаются один на один, да ещё и в обстановке весьма… острой… Слава всё-таки не может удержаться от присущего ему самодовольства.       Женя запутывается окончательно. Судя по всему, искать его здесь всё-таки никто не будет, если Слава не передумает. Но терять бдительность рано. Тем более, что, видимо, единственной причиной, по которой Чепурченко ещё никому не сообщил, куда подевался один из последних беглецов, заключалась в желании актёра поиздеваться над ним.       Женя невольно скрещивает руки на груди и начинает раздражённо постукивать ногой, закатывая глаза на его замечание. Слава только подливает масла в огонь, в одно мгновение оказываясь прямо перед ним: пространство фургончика тесное, от дивана до двери — пара шагов.       Свет от окна теперь падает прямо на лицо Чепурченко — обычно красивое, с ангельскими голубыми глазками, милыми ямочками, когда он улыбается, и морщинками у глаз, а сегодня осунувшееся. И если камеры ещё могут сгладить и замаскировать его жутко невыспавшийся и даже недовольный вид, то от Жени он не укрывается.       Ершову особо некогда было следить за новостями из мира шоу-бизнеса — он был слишком занят раскручиванием новых способов заработать побольше денег. Но даже при таких условиях он видел мелькание Славы в лентах своих соцсетей, и каждый раз это были новости о разных проектах. Да и Наташа как-то упоминала, что у Чепурченко, похоже, наступил пик карьеры.       Женя был рад за него, конечно, но сейчас в сердце почему-то разливается искренняя жалость, стоит только представить, сколько Славе приходится пахать. Но не наехать в ответ он не может:       — Покажи мне правило, где написано, что нельзя использовать трейлер ведущего для укрытия. Покажешь — и я съебу отсюда в ту же секунду, — хмыкает Ершов. — А душа чего болит? Обидел кто-то? Случайно не тот, кого ты решил тотально заигнорить?       Женя даже не намекает — в открытую решает завести откровенный диалог. Очень вовремя, разумеется, когда в любой момент их могут прервать редакторы или ловцы, которые каким-то образом всё-таки вычислят местонахождение Ершова. Однако грех не поговорить, раз удобный для этого случай подвернулся сам. Судьба — не иначе.       — Такое не пишут в правилах — это и так ясно каждому идиоту. Это не игровая локация! И это ты что, на себя намекаешь? Мне просто неинтересно говорить с тобой. Этот вариант не промелькнул в твоей светлой головушке?       Чепурченко страдальчески всплёскивает руками, будто Женя твёрдо намерился покуситься на что-то из мира высокого — однако быстро усмиряет свой пыл, осознав, что Ершов, конечно, и сам всё понимает. Просто по обыкновению прёт и стоит на своём, как упрямый баран: сейчас Слава считает, что если Жене и есть, чем гордиться, то только этим своим упорством.       Мужчина только-только начал приходить в себя, а сейчас Женя, так нагло заявляясь сюда, ломает все его планы, и это не может не напрягать. Времени на то, чтобы познавать тотальный дзен вновь, у Славы, к сожалению, тоже нет — парировать Ершова приходится прямо тут, по факту.       Но, как бы ему ни хотелось это признавать, Женя действительно прав: Слава просто-напросто решил его «‎заигнорить». Актёр потрясающе владеет своими эмоциями и мимикой, однако за пределами сцены и камер те так или иначе пробиваются через каменную броню — в конце концов, Слава в первую очередь просто человек. Сейчас Ершов, который ещё совсем недавно ни секунды не колеблясь подставил его на предыдущем проекте, вызывает именно эту смесь чувств: яркую, почти ядерную, ту, которой Слава ни в коем случае не может позволить просочиться наружу.       И, казалось бы, это вполне последовательно и обоснованно, вот только Чепурченко всё никак не может понять, почему он просто не соберётся с духом и не выставит Женю за дверь. На задворках сознания всё-таки мелькает мысль о том, что, может быть, ему действительно хочется узнать, чем руководствовался Женя в момент предательства — это походило на детское упрямство, незакрытый гештальт. Тот, где ты давно понял, что уже ничего не изменить и время не вернуть вспять, но всё равно прилагаешь все усилия для того, чтобы услышать желаемое. А тут Чепурченко даже не пришлось что-либо предпринимать: Ершов самостоятельно угодил в его ненамеренную ловушку, и всё, что остаётся Славе — лишь совладать с самим собой, да задать волнующий вопрос так, чтобы Женя не заподозрил ничего лишнего, ведь Чепурченко чертовски не желает сыграть на его эго — велика честь. И именно из-за этого Слава начинает нервничать ещё больше, а руки, скрещенные на груди с каким-то титаническим напряжением, очень невовремя это демонстрируют, хоть мужчина и пытается показаться расслабленным и самоуверенным.       — Сам ты идиот, — фыркает Женя, закатывая глаза.       Ему нравится, что он, пусть и несильно, но выше Чепурченко и шире в плечах, словно заранее имеет некое преимущество в их перепалке. И Ершов обращает его в реальное, делая шаг вперёд и оттесняя Славу обратно к дивану, чтобы показать своё превосходство.       — Говорить со мной неинтересно, значит? — понижая тон голоса, Ершов склоняет голову набок, ухмыляясь. — Давай тогда я за тебя поговорю. Ты — взрослый мужик, а обиделся, как маленький ребёнок. И не надо отрицать.       Женя внимательно смотрит ему в глаза с одним только намерением — спровоцировать. Видит же, что Слава на грани, замечает, как трещит по швам его актёрское амплуа балагура, эта маска, которую он вечно натягивает на себя перед публикой.       Запас Славиного преимущества тает на глазах, хоть окончательно и не рассеивается. Он, вынужденный отступить, теперь практически упирается в диван бёдрами — так, что ни туда и ни сюда. Шаг назад — колени подогнутся, и Чепурченко совсем уж позорно и нелепо полетит на подушки позади. Вперёд — и уткнется макушкой чуть выше подбородка Ершова. Женя пока практически ничего не сделал, но уже умудрился поставить актёра в весьма неблагоприятное для него положение.       — Прекрати нести чушь! — пытается удержать лицо Чепурченко. Но Женя знает, что это очередная попытка скрыть настоящие чувства за ширмой — он ведь видел его другим.       Видел злым, матерящимся себе под нос, как сапожник, когда камеры, снимающие круглые сутки, уже осточертели, как и некоторые — по его же словам — безмозглые личности вокруг, которые не могут додуматься до элементарного. Женя всегда смеялся в ответ на его тихую ругань, клал руку на плечо, призывая друга остыть, но никогда не спешил убирать ладонь, наслаждаясь теплом кожи, правда, чаще всего скрытой под слоем кофты или пиджака — в рот они ебали эту «жаркую африканскую страну». А Слава и не прогонял.       Видел уставшим, измотанным и разбитым. Когда Чепурченко молча прикрывал ладонями лицо, растирая кожу до красноты. И даже не жаловался, просто позволяя Жене приобнять себя и прислонить к плечу.       Слава стал таким, потому что бесконечные интриги действительно давили, но по большей части — из-за ситуации с Димой. Ершов тогда, хоть и совсем не понял, почему Чепурченко так взъелся, быстро определился со стороной. Выбрал Славу, и виноваты опять были правила игры. Мужчина казался надёжным союзником, а в том, что Дима не тёмный, Женя был не уверен. Да и игроком Матвеев был так себе: держался своих ведьмочек и толком ни с кем не общался, строить с ним коалицию из-за этого было неудобно. Иронично, что в итоге Женя собственными руками убрал их обоих.       В общем, сейчас разглядеть за уверенным, язвительным фасадом ранимую, эмоциональную натуру Чепурченко труда не составляет. Женя знает, что задел его, но всё ещё уверен, что поступил справедливо в своём положении.       И всё-таки Ершову удаётся осуществить задуманное и сорвать его маску — Слава взрывается. Дёргаясь, он хватает Женю за ворот футболки, и, делая шаг вперёд, давит на него своим весом в попытке оттолкнуть. Но то ли Ершов действительно каменный, то ли просто слишком хорошо умеет держать равновесие — Женя даже не пошатывается. Слава же от этого впечатывается коленкой совсем недалеко от его паха, вжимается своим животом в чужой, но сейчас, столь разъярённый и увлечённый, мужчина будто не обращает на это никакого внимания.       — Обиделся, не обиделся! Тебе что, лучше всех знать?! — Слава вскидывается, не отводит глаз, и, будто в подтверждение своих слов, тянет Женю за одежду на себя, ниже. — Может быть, я позволил тебе сыграть грязную партию тогда, на «‎Мастере». Тебе это, правда, отнюдь не помогло — ты всё равно остался в лузерах.       Чепурченко шипит, едко выплёвывая колкости, пускает когти в ответ. Неосознанно хочется надавить на больное, разозлить — так, как Ершов делает это с ним. Да, Слава, как и боялся, всё-таки теряет контроль над своими эмоциями, но понимание того, что Женя спровоцировал его намеренно, хоть мог и смолчать, крепло въедается в голову, не желая покидать мысли Чепурченко.       Женя двигает головой из стороны в сторону, разминая шею. Резкий тон Славы его скорее забавит, чем злит. Хотя напоминание, что очередное реалити закончилось для него крахом, задевает. «Погоня», очевидно, тоже пролетает мимо — его ведь в любом случае дисквалифицируют, независимо от того, сдаст его Слава или нет. Это неприятно бьёт по самооценке, особенно учитывая, что уже отсняты «Титаны», где он вовсе выбыл один из первых. Актёр тоже знает, на что давить.       — Поэтому сегодня победу ты одержишь только через мой труп. И пусть для этого я и нарушу десятки… да хоть сотни правил! — Слава заканчивает свою тираду шумным выдохом.       Его ноздри раздуваются, а лицо, наверное, наверняка пунцовеет — так происходит всегда. В эти моменты мужчина себе совершенно не нравится: видок у него становится какой-то совсем… то ли безумный, то ли и вовсе отчаянный. Актёр, право, действительно старается избегать подобных истеричных всплесков — такое ведь не полезно ни для него, ни для его репутации. Но сейчас — не выходит. Вывел, ей-богу. Женя сегодня вообще комбо умудряется выбить — он раздражает Славу абсолютно всем. Своими действиями, речами, насмешливым тембром голоса, этой мягкой «‎р», которая всегда звучит как-то иначе из его губ, по-особенному — так, что Слава, слыша её, застывает на секунду, прерываясь в своих делах.       От Ершова хочется избавиться как можно скорее. А ещё хочется заставить его страдать, увидеть на лице хоть что-нибудь, кроме привычной наглой ухмылочки. Но, даже перебирая в голове варианты краха бывшего соперника, Слава не разжимает своей побелевшей руки, в кулаке которой все также покоится ворот чужой взмокшей одежды. А его лицо, тем временем, оказывается совсем близко к Жениному.       — Это же просто игра, успокойся! — взмахивает руками Ершов, скорее оправдываясь, чем извиняясь. — Ты бы ещё вспомнил, как какой-нибудь Вася со двора тебе в три года куличики сломал.       Женя хотел бы подобрать ещё какой-нибудь как можно более едкий ответ. Добить расшатанное эмоциональное состояние Славы, поставить ему воображаемую подножку, окончательно подкосить и задавить, вынуждая признать свою неправоту. Но все эти желания внезапно отходят на второй план.       Ведь Слава опрометчиво так сильно прижимается к нему. От него, в отличие от Жени, вкусно пахнет духами, его светлые глаза блестят от гнева, а жаркое дыхание оставляет следы на чужой коже.       И Чепурченко, кажется, совсем не замечает, что его оппоненту уже совершенно не до конфликта. Ершов разгорячён бегом, в крови всё ещё циркулирует адреналин — на него Женя и списывает волну возбуждения, прокатившуюся по всему телу и звонко завершившую свой путь в паху.       Что ж, раз уж победить теперь точно не получится, можно хотя бы повеселиться.       — Ну, раз у тебя уже сложилось такое хуёвое мнение обо мне, думаю, оно не станет хуже, если я заткну тебя наконец, — с этими словами он обхватывает Славу за талию, крепко сжимая его, и приникает своими губами к его.       Язык без промедления нагло вторгается в чужой рот. Возмущённые трепыхания Женя жёстко прерывает, ещё сильнее стискивая руки, не позволяя отодвинуться, и, толкаясь полувставшим членом в пах Чепурченко — даёт ему в полной мере почувствовать своё влечение.       Слава, видимо, и впрямь не ожидал подвоха. И, наверное, если бы он отреагировал сразу, у него ещё был бы шанс выбраться из цепкой хватки, но теперь это кажется абсолютно нереальным. Свою нерасторопность, впрочем, сам себе мужчина объясняет тем, что совсем не думал о том, что язык его соперника окажется у него во рту в такой неподходящий момент. И это упущение дорого обходится Чепурченко — теперь, не имея возможности даже двинуться, Слава успевает лишь сдавленно пискнуть от возмущения.       — Да отцепись ты от меня, придурок! — чтобы всё-таки отстраниться от Ершова хотя бы на пару сантиметров, приходится упереться руками в его грудь, предварительно кое-как выдрав их из мертвого хвата.       Но, по правде говоря, делу это совсем не помогает — Слава чувствует под ладонями крепкие, перекатывающиеся мышцы, и ему не то чтобы становится легче. Он зол. Ох, как зол. В нём вообще гамма эмоций успевает смешаться: испуг, вызванный неожиданностью происходящего, усталость, подпитываемая бессонными ночами, и всё никак не утихающее раздражение. Хотелось бы, чтобы последнее относилось к Жене, однако когда собственный член дёргается в штанах в ответ на толчок спереди, Славе только и остается, что шире распахнуть глаза.       Ершов хищным взглядом наблюдает за сменяющимися выражениями лица Чепурченко. Свою внезапную страсть Ершов обосновывает не только адреналином от погони, но и поведением самого актёра — от него интуитивно чувствуется ответное желание, он словно и спорит-то на самом деле только для того, чтобы оказаться ближе и вынудить коснуться себя. Мужики Женю возбуждали редко, но когда тебя настолько сильно хотят — какая разница, кого ебать?       И всё же, если бы Женя был до конца с собой откровенен, он бы понял, что хотел трахнуть Чепурченко ещё в марте, на съёмках. И сделал бы это даже после проекта, если бы тот не закозлился. А теперь просто представился удобный случай.       Месть — блюдо, которое подают холодным. У Славы, по его личному мнению, опять выходит не так, как у остальных. Оценив, что, наверное, бить в чужую челюсть будет, как минимум, невежливо, а, к тому же, ещё и заметно — начинал игру Ершов явно без фиолетовых пятен на лице, — актёру приходится искать компромиссы. Вариантов, на самом-то деле, не то чтобы много: локти Чепурченко всё ещё плотно прижаты к его телу. Наступать Жене на ногу вообще кажется совсем по-дамски. Самым рациональным вариантом, как ни странно, становится продолжить диалог на навязанном Ершовым языке. И сейчас — никаких фразеологизмов.       Всего несколько секунд назад прося Женю отвалить, сейчас Слава вцепляется зубами в чужую шею, выше ворота водолазки, наугад, почти не всматриваясь в узор татуировок. Совсем уж, однако, челюсти он не смыкает — ему наверняка зададут много вопросов, если одного из участников шоу потом придётся выносить на носилках из фургона ведущего с перегрызенным горлом.       Ершов непроизвольно выдыхает, с облегчением и довольством ощущая своё превосходство: Слава капитулировал, повёлся на провокацию и принял чужие правила игры. Если в первую секунду своего порыва Женя полагался на удачу и личные ощущения, лишь надеясь на взаимность, то теперь не сомневается — сегодня Слава будет его. Он усмехается про себя: вот всегда бы так решались конфликты — поебались и разошлись, без истерик, без нервотрёпки, без выяснений, кто прав, а кто виноват. А он всегда считал, что всё зло — от недотраха.       Ловцы мгновенно отходят на второй план. Женя и думать забывает, что ещё несколько минут назад он стремглав убегал от, судя по всему, киборгов — спортсменов, которые ни капли не уставали гоняться за участниками и настигали их за жалкие секунды после обнаружения.       Он совсем недолго наслаждается укусом, радуясь, что Слава в гневе не пытается вырвать у него кусок мяса. И не может не подколоть:       — Как быстро ты сдался.       Однако приходится прервать Чепурченко, расцепляя руки, отстраняясь и уходя от не болезненных, но ощутимых касаний: волны возбуждения становятся всё размашистее, а времени у них совсем мало. Женя оценивающим взглядом окидывает чужой чёрно-белый костюм, словно решая, добавить ли ведущему проблем, разорвав к чертям воротник рубашки. Уже кладёт пальцы на ткань и почти тянет в стороны, но в последний момент всё же решает сжалиться. Смещается ближе к центру, быстро расстёгивая верхнюю пуговицу — Слава, как прилежный мальчик, застёгнут на все. Так же стремительно — не хочется терять ни секунды, ну и чтобы Чепурченко не передумал, — ладони уходят ещё ниже, вынимая из петель пуговицы белоснежного пиджака.       — Вы с Гаасом как инь и ян. С ним тоже ебёшься? — не удерживается от ядовитого комментария Женя.       Произносит легко, но ревность всё-таки укалывает где-то глубоко внутри, пока он рывками чуть ли не вытряхивает Славу из пиджака. Опять вспоминается Марокко и то, как Чепурченко безоговорочно доверял ему. Во всём. Будь то план по устранению тёмных или попытка Жени успокоить его, отвлечь. Может, Ершов и правда всё разрушил сам, но неужели Славе, который теперь точно так же — по крайней мере, со стороны — вёл себя с Гаасом, было совершенно неважно, с кем рядом быть таким послушным?       Слава вновь шипит, уже всерьёз задумываясь о том, что такими темпами Ершов посчитает его немым. Пока Женя раздевает его, Чепурченко впервые за всё время в смущении отводит взгляд. Впрочем, надолго его не хватает — мужчина возвращает взгляд с ответной ядовитой ухмылочкой уже спустя несколько секунд, начиная помогать обнажать себя:       — А что, хочешь присоединиться?       Ершов кривит губы на колкий ответ. Он начинает чувствовать себя извращенцем, поддерживая обмен обидными фразами, когда можно использовать языки для более приятного занятия. Но в нём бурлит обида: за игнорирование, за то, что Слава его совсем не понимает и как будто даже не старается этого сделать, а теперь — ещё и за то, что актёр не отрицает связь с Гаасом. Головой Женя понимает, что Чепурченко намеренно злит его, тоже мстит, но вовремя закрывать рот он просто не умеет:       — Главное, что ты не против, что тебя поимеют в два хуя. Так что зови обязательно в следующий раз.       Белая ткань с плеч Славы с тихим шелестом падает под ноги. Этот пиджак всегда находил пристанище в шкафу, где гардероб Чепурченко был сложен особенно бережливо. Максимум — иногда вещь оставалась висеть на спинке стула до следующего утра, пока Слава не проснётся и не соизволит вернуть её на вешалку. Это если выдавался совсем уж тяжелый день.       А теперь Чепурченко бесстыдно проходится по своей одежде ногами, схватив Ершова за олимпийку и отступая в сторону дивана. И плевать Слава хочет на то, что совсем скоро ему на камерах придётся показаться в этом образе. Радует лишь то, что запачкал он только внутреннюю часть. Хотя, будь оно по-другому, всё равно вряд ли пожалел бы.       Мужчина падает на диван, тянет за собой Женю. Он немного сдвигается, и спина теперь удобно упирается в подлокотник. Чепурченко приходится развести ноги, чтобы кое-как устроить парня рядом на кушетке, что явно не предназначена для двух человек.       Слава и до этого выглядел уязвимо, но, как только он оказывается под Женей, начинает казаться тому совсем по-кукольному хрупким, хотя по комплекции так и не скажешь. Некстати Ершову вспоминается, что между ними десять лет разницы. Это видно по заметной вблизи сеточке морщинок в уголках глаз актёра, которые тот поднимает на него: пока не затуманенные пеленой возбуждения, обрамлённые трогательными, светлыми и пушистыми ресницами. Оттого власть над мужчиной — и эмоциональная, и физическая — начинает ощущаться в разы слаще.       — Терпеть тебя не могу, — произносит Слава с какой-то особенной глубиной, будто наделяя слова сакральным смыслом.       Он пытается убедить в этом не то Женю, не то самого себя. Одновременно с этим актёр наскоро освобождает Ершова от ветровки и, недолго думая, отбрасывает её. Слава чувствует какое-то искреннее садистское удовлетворение, когда лёгкая, кое-где испачканная грязью ткань падает поверх его холёного пиджака.       Женя, тем временем, жмётся ближе между его ног, портя земляной пылью, в которой успел не раз изваляться, и следами травы ещё и светлые брюки. Всё-таки кому-то дадут пиздюлей за испорченный костюм. Ершов усмехается этой маленькой подлости и тому, как отчётливо ощущается уже наметившаяся твёрдость чужого члена.       — По-моему, ты не меня, а просто терпеть уже не можешь, — шутит он. — Всё будет, Славочка.       В доказательство своих слов Женя выпрямляется, не сводя глаз с Чепурченко, и снимает футболку, бросая к остальным вещам. Чёрная рубашка, конечно, красиво облегает подтянутое тело актёра, но Ершову до пульсирующих яиц хочется видеть его как можно более открытым перед собой. Женя ловко расстёгивает ещё пару пуговиц сверху, но на все его терпения точно не хватит, и он тянет за полы вверх, вынуждая Славу приподняться и помочь ему снять с себя вещь через голову.       Впервые за всё время Чепурченко вежливо воздерживается от колкого ответа: именно сейчас, когда Женя оказывается прямо над ним, рот всё-таки хочется закрыть, хоть и ненадолго.       Вместо дерзости Слава почти машинально подчиняется, оставаясь с голым торсом. А затем, будто в лихорадке, гладит пальцами бока Жени, скользит выше, блуждает ладонями по узорам татуировок на плечах, с жадностью вглядываясь в каждую линию, обрамляющую светлую кожу. Он уже видел их, однако раньше никогда не позволял себе заглядываться на другого мужчину дольше, чем положено. Но сейчас ему можно. Рисунки выглядят контрастно, и всё же Ершову идёт.       Женя под его руками вздрагивает, мышцы под пальцами сокращаются, отчего-то став вдруг чрезмерно чувствительными. Стараясь не думать об этих ощущениях, Ершов приступает к брюкам Чепурченко. Расстёгивает ремень и пуговицу, вжикает замком на ширинке, но вместо того, чтобы сразу снять всё, проникает ладонью под ткань, беря горячий ствол в пальцы, размазывая выступившую смазку. И шумно выдыхает от откуда-то взявшегося облечения, словно это ему сейчас дрочат.       Актёр издает глухой, гортанный стон. Теперь от брюк тоже до безумия хочется избавиться, но всё, что остаётся Славе, зажатому под чужим телом, это лишь расставить ноги пошире и заёрзать на месте в попытке получить больше. Вместо себя Чепурченко раздевает Женю — резко тянет его спортивки вниз до колена сразу вместе с бельём, тут же обхватывая крепкий член своей ладонью.       Он наскоро проводит рукой вверх-вниз, распределяя смазку, а затем, будто приноровившись, вновь припадает губами к плечу Жени. Слава всё ещё не целует, в его касаниях нет ни капли нежности, но теперь зубы щадят, уже не вгрызаясь, а лишь прикусывая, тут и там оставляя пока почти незаметные следы на коже.       Ершов мельком думает, что можно остановиться на взаимной дрочке — как будто бы сжимающихся на стволе пальцев и жёстких укусов Славы более чем достаточно, чтобы кончить со звёздочками перед глазами. Но он не умеет останавливаться вовремя, всегда прёт напролом, не упуская шансов и не откладывая на потом, и сейчас делать исключений не собирается. Вдруг Чепурченко поддался ему только сейчас, и больше возможности оказаться к нему так близко не представится? Вдобавок мысль, что скоро Слава будет горячо сжимать его внутри, подмахивать бёдрами и точно не сможет больше сказать ни слова — только стонать, сводила Женю с ума.       Он, дождавшись, пока Слава закончит метить его, в ответном жесте тянется к шее актёра, но на полпути передумывает — оставлять следы на таком видном месте точно не стоит, как бы ни хотелось подставить Чепурченко ещё больше — и сначала целует, а потом кусает кожу на стыке с плечом. Зализывает отпечаток резцов, про себя думая, что вкус Славы ему нравится. Хочется ещё, и Женя не отказывает себе в удовольствии, проводит языком по шее сначала с одной, потом с другой стороны, обхватывает губами адамово яблоко, чувствуя, как Чепурченко сглатывает.       Интуитивно Славе хочется оттолкнуть Женю — вскинуться, подняться, схватить с пола одежду, повторить Ершову убираться отсюда и никогда больше не попадаться ему на глаза. Но на деле Чепурченко вытягивает шею и с тихим мычанием позволяет мужчине вылизать себя, не обращая внимания на то, в каких местах смыкаются Женины зубы. Рука Ершова тоже не прекращает движения, и Слава всего на секунду ловит себя на мысли о том, что такими темпами он кончит прямо в штаны уже спустя несколько минут.       Его член в пальцах Жени напряжён и ощутимо подрагивает, под тканью становится жарко и тесно. Ершов приподнимается, облизываясь, вынужденный оторваться, но лишь чтобы с плутовской улыбкой сместиться к краю дивана и оказаться головой у Славы, которому приходится выпустить его член из руки, между бёдер.       Чтобы устроиться, высокому и крупному Жене приходится ужаться — к сожалению Чепурченко, он всё-таки не сваливается на пол. Впрочем, самому Ершову сейчас нет дела до неудобств. Он без церемоний тянет за края брюк и трусов актёра, спуская их ровно настолько, чтобы освободить член.       По обнажённой коже Славы проходится прохладный воздух: когда Женя был прямо над ним, его жар, казалось, заменял мужчине одежду. Теперь же, оставшись без горячего тела меж колен, актёр всего на секунду чувствует себя неуютно, однако Ершов напоминает о себе в то же мгновение, касаясь щекой внутренней части бедра. Женя ещё раз встречается взглядом с Чепурченко, чёрт знает что ища в его глазах. Но что бы там ни было, оно его не остановило бы.       Слава, разгорячённый, раскрасневшийся, сейчас выглядит так, словно сошёл с обложки порно-журнала. Несмотря на то, что ему хочется приступить к делу как можно быстрее, он из вредности отвечает Ершову таким надменным взглядом, на какой он вообще способен прямо сейчас.       Но Женю, кажется, вообще не волнует, как Слава будет на него смотреть. Он помогает себе рукой, придерживая ствол, и, больше не медля, опускается на него ртом, обхватывая плавящую, солоноватую кожу губами. Язык на пробу несколько раз обводит бархатистую головку, кончик толкается в уретру. У Чепурченко вырывается шумный выдох, он машинально толкается вверх — к узости чужой глотки, но практически не успевает ощутить её. Из горла едва не вырывается жалобный, задушенный и разочарованный всхлип, когда Женя со чпоком отстраняется, хоть и всего всего на секунду, чтобы с похабной улыбкой отметить:       — Вкусный, — и взять по-нормальному, глубоко.       У Жени не то чтобы большой опыт в сосании членов, но иногда случалось. Иногда удержаться нельзя. Особенно со Славой, которого он обеими ладонями прижимает за тазовые косточки к дивану, пока заглатывает его ствол. Ершов утробно стонет, ни капли не стесняясь. Всегда такой — откровенный и без комплексов, даже с хуем во рту.       Женя двигается на члене почти по-звериному, и Славе кажется, что в первые несколько секунд он чуть ли не отключается от переизбытка ощущений. Чтобы прийти в себя и поверить, что это не сон, и Женя Ершов, участник сегодняшнего шоу, сейчас действительно сосёт у него в его же фургончике, мужчине требуется несколько секунд, а по истечению их, всё же приоткрывая глаза, Чепурченко понимает, что ни крышесносные ощущения, ни непосредственно ответственный за них никуда не исчезли.       И тогда у Славы словно открывается второе дыхание. Во всём, думает он, виновато долгое воздержание: прыгая с одного проекта на второй, он уже успел позабыть не только то, каково вообще бывать дома в любое другое время суток, кроме ночи, но и о банальных физиологических потребностях. Не удовлетворять же себя в туалете в перерывах между моторами, правда?       — Какая же ты всё-таки блядь, Ершов… — Чепурченко вновь стонет. На этот раз развязно, беззастенчиво, громко, так, что окажись кто-то неподалёку от их укрытия — определённо услышал бы. — Давай, возьми глубже, я знаю, ты умеешь…       Укладывая руку на темноволосый затылок, мужчина давит вниз — настойчиво, но плавно.       «Сучёныш, — ругается про себя Женя, — куда глубже-то?»       Но сопротивляться и не думает, лишь расслабляет глотку, и впрямь пропуская член дальше. На секунду нос почти касается кожи лобка, и Ершову иррационально хочется остаться в таком положении подольше, однако дышать быстро становится невозможно. Сглотнуть слюну — тоже: Женя безуспешно пытается пару раз, но только теснее сжимает ствол горлом (настолько, что аж завидует Славе).       Чепурченко не задерживает руку надолго — гораздо приятнее ему ощущать стремление самого Ершова, его старательные попытки доставить ему удовольствие. А ещё Женя, вообще-то, не похож на того, кто ежедневно промышляет минетами. Объяснить тело того, кто умер от удушья, Славе, пожалуй, будет немногим проще, чем выдумывать байки о диких животных, «‎прорвавшихся в его фургончик и перегрызших шею невесть откуда взявшемуся тут Евгению Ершову».       Когда Слава отпускает его, Женя слезает с члена, теперь глянцевого от его слюны. Он всё-таки проглатывает то, что накопилось во рту, чуть морщась — кажется, что глотка неестественно растянута. Но он вообще не зацикливается на этой мысли, лишь вновь наклоняется, теперь широко ведя языком по выступающим венам и целуя головку, словно оставляя свой автограф. Здесь был Женя Ершов. А ещё — вот тут, рядом с членом, куда в следующую секунду вонзаются его зубы, напоследок даря расслабившемуся под ласками Чепурченко, который по инерции поглаживает его загривок, болезненный отпечаток на нежной коже. Напоминание о скверном характере.       Слава, взвыв от неожиданности, оттягивает Женю от своего паха за волосы с таким страдальческим выражением лица, словно Ершов только что покусился как минимум на его жизнь. Женя даже разочарован: ему хотелось бы оставить больше следов. Больше себя на вкусно пахнущей коже. Оставить на ней свой запах, замарать так, чтобы Чепурченко ещё неделю пытался отмыться. Но в фантазиях Жени он не слишком старался бы — потому что в тайне хотел быть помеченным.       Воображение заставляет собственный член вздрогнуть в напоминании о себе и подстёгивает действовать. Руки снова цепляются за низ Славы, нетерпеливо стягивая его окончательно. Ершов бросает брюки и трусы к общей куче и через несколько мгновений отправляет туда же свои штаны и бельё.       Слава не ждёт его, шире разводит ноги. Его член сочится смазкой и практически дрожит от возбуждения — мужчина кладет на свой ствол руку, проводя по нему снизу вверх. Даже это касание, его собственное, отзывается теплом внизу живота, а что будет, когда к нему прикоснётся Ершов?       Женя не спешит возвращаться, вместо этого оборачиваясь к окну, поднимаясь и закрывая жалюзи (он оказывается не таким уж и тупым, как до этого характеризовал его Слава) — блять, а ведь их уже могли видеть. Хотя, если бы так произошло, кто бы дал им закончить? Но скоро наверняка объявят общий сбор, и если они не успеют, их будут искать — и в первую очередь заглянут сюда. Закрытые дверь и окно помогут сделать вид, что трейлер пуст.       Повернувшись обратно к Славе, Ершов внезапно чересчур романтично думает, что тот похож на греческого бога: голый, раскинувшийся на кушетке, словно позирует художнику, с линией подбородка настолько острой, будто выточенной из камня. Банальное сравнение, но Женя других не знает.       Ершов снова тяжело дышит, но сейчас глубже, размереннее — из-за желания. Он в секунду возвращается на диван, одну ногу Славы сбрасывает на пол, а вторую вынуждает согнуть в колене, чтобы удобнее разместиться между них. Кажется, что по спине проходит почти незаметный разряд тока, заставляющий волосы на теле вздыбиться, когда наконец полностью обнажённая кожа соприкасается друг с другом.       Женя накрывает Славу собой целиком и впивается в его губы, не спрашивая, хочет ли тот целовать рот, в котором только что побывал его член. Ершов проникает языком внутрь, не позволяя отстраниться, и толкается бёдрами навстречу. Его член быстро тоже становится влажным — от своей же слюны и смешавшейся смазки.       Чепурченко охотно кусает губы Жени в ответ, пока ладони сжимают в пальцах широкие плечи — шире, чем у него самого, что мужчина отмечает с явным неудовольствием. Он тоже тяжело дышит Ершову в губы, когда тот всё-таки отрывается, и, сам не зная зачем, тянется ладонью к чужому лицу, пальцами оглаживая скулу и на секунду прижимаясь внутренней стороной к его щеке как-то особенно нежно.       — Смазка и гондоны тут есть? — произносит Женя прямо в чужой рот.       Слава посылает парню весьма многозначительный взгляд. Хочется даже тыкнуть его пальцем в грудь, если Ершов и сейчас не поймёт, что единственный гондон здесь — это он сам. Но теперь миссия становится невыполнимой: как бы Славе ни хотелось увидеть его недоумение вперемешку со сложными мыслительными процессами, что наверняка отразятся на Женином лице, размышлять и осознавать свои действия уже получается плохо. Сейчас у Чепурченко гораздо лучше соображает нижняя часть тела — та, которой обычно «‎все мужики думают», судя по стереотипным перешёптываниям и высказываниям случайных девиц, встречающихся актёру на каждом углу.       — Смазка в чёрной коробке в левом углу на столе, — Слава прикидывает наскоро, прекрасно ориентируясь в своём бардаке, но всё-таки не сдерживает хитрой, язвительной ухмылки на лице. — А презервативы, кажется, у Олега остались. Ты сходи, спроси у него.       Не был бы Чепурченко амбассадором своего «‎я», уже точно не сдержался бы от желания рассмеяться, так подло настигающего его ровно в этот момент. Но, как ни странно, ему удаётся даже не хохотнуть, вместо этого несильно толкая коленкой бедро Ершова, будто побуждая того ускориться.       Женя одним движением отталкивается от дивана, вновь оказываясь на ногах, и шарится в указанной Славой коробке. На попытку уколоть его побольнее он не ведётся, лишь хмыкает:       — А ты всё стремишься к двум членам. Похвально, но хотя бы один сначала прими.       Ершов видит его насквозь, более того — чувствует, как Чепурченко чуть ли не искрится от его касаний. Слава полностью в его власти, под его влиянием, он мошка, застрявшая в крепкой паутине, которая, впрочем, сама была не против туда попасть, потому что неровно дышит к пауку. Да и не верилось всерьёз, что Чепурченко настолько безрассуден, что позволит трахнуть себя первому встречному, да ещё и в разгар съёмок. Дело было именно в Жене. И сам Ершов был повинен в том же: если бы Слава его не привлекал, он бы так не рисковал.       — Блять, предусмотрительно с твоей стороны держать смазку в рабочей гримёрке, — ржёт он, действительно выуживая тюбик.       Со вкусом банана. Символично. Но, несмотря на интерес, пробовать её на вкус Женя не хочет — реально, мало ли кто до него этот тюбик лапал, а он языком полезет.       — По двум членам — это уже к твоим желаниям. А у меня — мало ли, какая-нибудь симпатичная ассистенточка нарисуется, — Чепурченко, сам не понимая для чего, продолжает наступать. Он не пытается вывести Ершова на ревность (наверное — глупо ведь ревновать того, с кем практически четверть года не контактировал?), просто находит жизненно необходимым поддеть его. Увидеть эмоции — реальные, настоящие. Которые Славе уже удавалось замечать, но всего несколько раз.       Женя откручивает крышку и щелчком отправляет её в воздух, через секунду слыша глухой стук удара об пол. Свинячить он не стесняется. Во-первых, в трейлере и так был бардак, во-вторых, пусть Слава потом поползает на коленях в поисках — полезно будет. Чепурченко вальяжно склоняет голову, следом практически обречённо провожая глазами укатившийся под диван пластик. Потом придётся искать — и вовсе не потому, что Слава не может просто выкинуть этот проклятый лубрикант и купить себе новый. Просто в фургончиках убираются горничные, и, конечно, если в обычный день Чепурченко наверное, даже не задали бы вопросов по поводу необычной находки (что странного в том, что взрослый, самодостаточный мужчина позволяет себе иногда расслабиться на работе?), инцидент с Женей точно поднимет всех с ног на голову, а чёртова крышечка, которую могут отыскать в те же сутки, когда станет известно, что Евгений Ершов вломился в его кибитку, однозначно вызовет вопросы.       Скорее всего их даже не осмелятся задать лично (ну глянь на Славу — кто вообще может что-то плохое об этом приличном, состоятельном мужчине подумать?), но по площадке несомненно могут поползти слухи. А у таковых есть отвратительное свойство быстро распространяться, да вдобавок ещё и приписывать к своему содержанию парочку абсолютно ложных обстоятельств. Чепурченко совсем не удивится, если при таком раскладе ему совсем скоро на ушко шепнут, что видели, как Ершов нагибал мужчину прямо у оконной рамы, а сам Слава громко стонал, едва не выдавив ладонями хлипкое стекло. И кого потом волновать будет, что такого и не было вовсе? Где-где, но точно не около окна.       Женя трахаться прямо на съёмочной площадке не планировал, иначе обязательно переложил бы перед съёмкой из своих карманов в спортивки пакетик с презервативом. Ну и похуй — он решил махнуть рукой и на безопасность, и на чистоту. Так даже интереснее: как будто сыграть в рулетку.       Ершов возвращается, и Чепурченко едва успевает прибрать свои ноги, чтобы расположить их поудобнее. Пальцы уже обильно смазаны, но тюбик Женя далеко не убирает, бросая на диван рядом с головой Славы.       Ершов склоняется над ним, шепча:       — Расслабься, сладкий.       И указательный палец тут же проталкивается в мужчину сначала на одну фалангу, но почти сразу настойчиво входит глубже, и Слава инстинктивно сжимает его изнутри, будто стремясь уйти от прикосновения. Чепурченко не больно, но проникновение ощущается непривычно — однако, как ни странно, он не дёргается.       Внутри Славы жутко тесно, его грудная клетка под Женей в этот момент тяжело вздымается, и Ершов слегка обескуражен. Допустим, с Олегом у них действительно ничего не было, об этом Женя и сам догадался, но когда вообще у Славы в последний раз был анальный секс?       — Я думал… Бля, то есть, я не думал… Не думал, что у тебя правда никого давно не было.       Ершов теряется сам и теряет слова, склоняет голову ниже с мучительным стоном прямо в чужое ухо, коротко кусает мочку, тут же зализывая её. Слава правда старается расслабиться, вдохнуть поглубже, но Женя в очередной раз выбивает его из привычного ритма.       — Потрясающе. «‎Я не думал» — твоё привычное состояние, — почти шёпотом язвит Чепурченко.       На замечание о своих интеллектуальных способностях словами Женя не реагирует, вместо этого мстительно давя на простату. Чтобы Слава не забывал, что дерзит тому, от кого зависит его состояние.       — Да, я же определённо похож на того, кто каждый день трахается. С мужиками. Сюрприз, — вздрагивая, всё-таки добавляет Чепурченко после секундного молчания — ворчит, но на этот раз уже мягче, практически примирительно, и поворачивает голову, словно разрешая Ершову целовать его лицо.       — Похож. Иначе откуда у тебя тогда начатая смазка? Ассистенточки на тебя сами не текут? — Женя всё-таки не может полностью скрыть собственнические замашки, интонации так и сочатся сарказмом, хотя он прекрасно осознаёт, что всё это глупо.       Просто не может удержаться от того, чтобы не продолжить их взаимные тычки, потому что по натуре такой — неугомонный. Но даже так проявлять жалость Ершов не собирается. Ведёт языком теперь уже за ухом, а к первому пальцу добавляет второй, как только удаётся нащупать простату.       — Я взрослый мужчина, у меня есть потребности, и это совершенно нормально, что я а-ах… — движения внутри отрывают Чепурченко от несвоевременного выяснений отношений и дискуссии о том, кто конкретно течёт от него. Ведь Ершов давит пальцами так мастерски, что у Славы непроизвольно вырывается задушенный стон, а глаза практически закатываются.       Поначалу упрямые, как и весь Слава, мышцы, совсем скоро становятся податливыми. Опять же — как и весь Слава. Чепурченко приоткрывает губы, тихо вздыхая. Женя хмыкает даже с какой-то нежностью ему на ухо, поворачивает голову, выполняя непроизнесённую просьбу о поцелуе. Касается губами виска, щёк, крыла острого носа с плавной горбинкой.       Чепурченко в ответ проминает пальцами перекатившуюся мышцу на Женином бицепсе. Долго быть приличным Ершов не может, повторяет маршрут, но уже языком, чувствуя вкус пудры, которой щедро покрыт тон на лице Славы. И это точно испортит труд нескольких хлопотавших над ним сегодня гримеров.       Чепурченко сейчас уязвим, как никогда, и Женя может сделать ему больно. А может сделать хорошо. А может совместить и сначала заставить страдать, а потом — стонать от удовольствия. Но думать и выбирать некогда, нужно быстро и желательно так, чтобы Слава потом захотел повторить. Эта мысль, внезапная даже для самого Жени, обухом ударяет по голове, и Ершов качает ею, чтобы избавиться от нелепых фантазий. Разве может идти речь о том, чтобы повторить одноразовый секс?       Актёр перестаёт так явно липнуть к телу над ним, позволяет себе отстраниться, перенести больший вес на подлокотник порой несчастно скрипящего под ними дивана. Руки, однако, никак не выпускают Женю из своего хвата — Чепурченко создаёт сам себе иллюзию контроля: будто лишь сожми он посильнее, и Ершов тут же остановится по первому его требованию. Правда, однако, на самом деле состоит в том, что Женя не прекратит, но и Слава об этом и не попросит. Два придурка, слишком глубоко погрязнувшие в этих ощущениях и фантазиях: создаётся впечатление, что даже если сейчас дверь в фургон откроется, а внутрь войдёт не кто иной, как уже упоминаемый ранее в различных амплуа Олег Гаас (который, кстати, порой любит наведываться к Чепурченко во время перерыва на чашечку чая и «‎поболтать по душам») — Слава махнёт ему рукой прямо так, из-под крепкого, подтянутого тела, и, не меняя своего положения, просто попросит ведущего зайти попозже, когда он освободится.       — Ещё, — Чепурченко требует практически капризным выдохом, запрокидывая голову вверх и насаживаясь на чужие пальцы самостоятельно. Он, по правде говоря, умудрился упустить момент, когда сам начал подмахивать бёдрами навстречу, но это никак не мешает Славе беззастенчиво закусить губу, в экстазе прикрыв глаза и мотнув головой, сбрасывая со лба выбившуюся из ранее идеально уложенной залакированной причёски блондинистую прядь.       Женя вновь намеренно жёстко давит кончиками пальцев на комок нервов, на этот раз чтобы просто понаблюдать за реакцией. Чепурченко взвивается под ним, но остановиться не требует — наоборот: выгибается, подставляется сам и в какой то момент ловит себя на мысли, что для того, чтобы кончить, ему будет достаточно просто — вот так.       Ершов в восхищении поднимает брови — результат не подвёл. Пользуясь тем, что мужчина вряд ли съездит ему по лицу с пальцами в заднице, он издевается:       — Ну и кто из нас ещё блядь, а? Ты, сучка, так жмёшься ко мне. Ноги раздвигаешь, умоляешь наконец тебя выебать. Соскучился по члену, да?       Женя ржёт, в начале каждой фразы вытаскивая пальцы наполовину, а в конце — вгоняя обратно.       — Заткнись, — задыхаясь, вновь огрызается Слава, но теперь объективно вяло, почти устало. Он ещё успеет как следует поспорить с Ершовым, но мериться достоинством, пока подушечки пальцев приятно, хоть и резко, нажимают на простату, мужчине совершенно не хочется.       Втиснув третий, Женя уже не пихает их глубоко, не стремится достать до главной точки, лишь спешно растягивает — собственное терпение уже на исходе. Он ещё раз от души чмокает Славу в губы и выходит.       — На этом ёбаном диване так будет пиздец неудобно. Давай на колени, — с этими словами Ершов отстраняется, тянет Славу за руку, помогая приподняться, но просто повернуться не даёт, вместо этого направляя к спинке дивана. — Обопрись.       — А ты, я гляжу, эксперт, — Чепурченко, ухмыляясь, однако послушно укладывается грудью на спинку, устраивает локти под подбородком и машинально оборачивается.       Отдать процесс в руки Ершову… странно. Точнее, не так. Слава не боится, но желание контролировать всё, что с ним происходит, от того никуда не уходит. Находиться в чужих ладонях непривычно, быть прижатым к дивану — тоже.       — Эксперт по ебле на узком диване? Нет, просто что-то мне подсказывает, что ты не сможешь нормально раздвинуть ноги, если останешься валяться, — опять язвит Женя.       Ершов не ждёт, пока Слава устроится, не теряет времени: берёт смазку и обильно выливает на свой член. Он остаётся стоять на полу, лишь коленом упираясь в кожаную обивку, и шлёпает Чепурченко по ягодице несколько раз, заставляя кожу порозоветь.       Чепурченко непроизвольно кривится, но не противится — глупо отрицать, что он сам ловит от этого какой-то странный, неожиданный для себя самого, кайф. Женя одной рукой раздвигает его половинки, любуясь сжимающимся, блестящим от влаги входом, а второй направляет себя внутрь.       Несдержанный стон сам по себе вырывается из горла Ершова, когда головка раздвигает всё ещё очень узкие, горячие стенки. Женя проявляет удивительные чудеса контроля, не толкаясь сразу на всю. Он погружается внутрь постепенно, наслаждаясь теснотой и жаром, а ещё — видом на напряжённую спину Славы, которую не может не начать гладить. Правая ладонь скользит по бархатистой коже, щекочет бока, снова поднимается вверх, к плечам и шее, пока вторая придерживает мужчину за бедро, не давая отстраниться.       Славе хочется сжаться, уйти от этого давления, но на деле ничего не остаётся, кроме как замереть и постараться расслабиться. Женя шепчет, не желая больше лишними звуками разрушать атмосферу:       — Тише, мой хороший. Я осторожно.       Он и правда входит лишь наполовину, затем плавно отстраняется, вновь оставляя внутри только головку, и проделывает так несколько раз, позволяя мышцам привыкнуть. Мельком думает, что слишком благороден, однако поступить по-другому не может: сложно справиться с желанием взять Славу быстро и грубо, но в то же время хочется, чтобы ему тоже понравилось.       Между ними, судя по всему, что-то меняется. Иначе Чепурченко никак не объяснит, почему тот, с кем ещё несколько минут назад он просто не мог не обменяться едкими, задевающими фразочками, сейчас оказывается так ласков к определённо неподготовленному к подобным махинациям мужчине. И Слава ведётся, даже если всё это — сплошная показуха.       Актёр всё-таки отворачивается и выпускает из ладоней спинку дивана, которую он успел сжать так, что побелели пальцы. Одновременно с этим Чепурченко старается сосредоточиться и на ощущениях от члена в заднице, который с каждым разом входит всё свободнее и свободнее.       Женя трахает его медленно, неспешно. Дыхание Славы постепенно приходит в норму, а сердце перестаёт стучать так гулко — мужчина понемногу отпускает себя, и тело медленно погружается в сладкую негу.       — Не думал, что ты умеешь вот так… по нормальному, — Чепурченко усмехается в стенку, а в следующую секунду слегка подается назад, насаживаясь самостоятельно — пока почти незаметно, на пробу. Хочется получить больше, по крайне мере, вернуть давление на ту точку, которой Ершов касался пальцами, вызывая лёгкую дрожь в теле.       — Не думал — твоё привычное состояние, — передразнивает Женя, но голос его звучит совсем не грубо, а мягко, с интимной хрипотцой.       Если в начале «диалога» Ершов и впрямь был зол на Чепурченко за игнорирование, за то, что тот — упрямый баран, неспособный понять мотивов Жени и не желающий никак оправдывать его поступки, к середине просто поддерживал перепалку по инерции, то теперь ёрничать совсем не мог. Ну как, когда Слава настолько доверился ему и открылся перед ним — и в прямом, и в переносном смысле?       — Ты можешь… ускориться, — произносит Чепурченко почти тактично, и от осознания этого из горла непроизвольно вылетает короткий смешок: он ведёт себя будто неумелый, стыдящийся подросток.       Слава тут же реабилитируется, выгибая спину навстречу и демонстрируя натянутые мышцы, перекатывающиеся у плеч.       — Женя, ещё, — мужчина будто балансирует из крайности в крайность — теперь его голос прорезается едва ли не строго, требовательно.       Слава привык контролировать процесс, а оказавшись по другую сторону медали, он словно теряется, на ходу разбираясь с тем, как следует донести мысль, насколько сильно стоит развести ноги и как вообще вести себя в тот момент, когда широкий ствол движется внутри, посылая по телу короткие разряды приятного удовлетворения. Может быть, именно поэтому Чепурченко и решает сменить тактику: теперь позволить Ершову контролировать процесс не кажется такой уж отвратительной идеей.       — Блять… — Женя ругается от внезапной инициативы Славы, словно раздражаясь, что тот разрушил его выверенный план.       Но почти сразу расслабляется, осознавая: значит, Чепурченко и впрямь хочет его. Как будто до этого момента было не очевидно, как будто ведущий, если бы был против, не имел сто возможностей хотя бы огреть Ершова чем-нибудь по голове, например, когда тот искал смазку. Нет, Слава послушно лежал, готовый принять его обратно в свои объятия, позволял помыкать собой и только отставлял задницу, словно приглашая скорее войти в себя. А сейчас требовал двигаться быстрее, хотел быть выебанным Женей. Именно Женей.       И кто Ершов такой, чтобы отказывать? Славе с самого начала удавалось искусно им манипулировать, заставлять заботиться, слушать и слушаться. Наверное, и разозлился он потому, что его уловки оказались недостаточно сильны перед азартом и желанием Жени выиграть. Но и отрицать того, что Ершов сам хотел вестись на всё, что подкидывал ему актёр, было нельзя.       Подстёгиваемый командным тоном Чепурченко и зрелищем перед глазами, Женя склоняет голову на бок и немного безумно скалится. Хорошо, что Слава не видит этой «улыбки», иначе тут же передумал бы отдавать своё тело во власть этому человеку. Видимо, он забыл, каким бывает Женя, если предоставить ему слишком много свободы. Стоит напомнить. Ершов перемещает и вторую ладонь на бедро мужчины, теперь надёжно удерживая его двумя руками, и слитным движением входит дальше — так, что Слава роняет щёку на спинку и стонет. Вот теперь то, что нужно.       Женя давит до конца и даже когда пах почти соприкасается с ягодицами, не останавливается, словно из вредности хочет показать Чепурченко, что значит «ещё». Но на самом деле ему лишь до жути хочется оказаться как можно глубже, извращённо ощутить себя максимально близко к Славе.       Мышцы Чепурченко, будто поддаваясь не то настрою хозяина, не то скользящему внутри стволу, послушно растягиваются — становится по-настоящему хорошо. «‎По кайфу ахуенно» — хочется выразиться Славе, но сегодня это оказываются единственные крупицы достоинства, которые мужчине всё-таки удается сохранить, смолчав.       Ершов, когда просто стоять на месте и чувствовать туго сжимающую его тесноту уже становится невозможно, наконец начинает двигаться. Он выходит до середины и в то же мгновение резко толкается обратно. Слава же просил ускориться — Женя лишь выполняет его приказ. Бёдра ритмично двигаются туда-сюда, яйца то и дело бьются о чужую кожу. Женя тяжело и шумно дышит через рот, чувствуя, как стенки становятся всё податливее, всё мягче, как они с удовольствием принимают его и не хотят отпускать, словно присасываясь.       Сейчас спина Славы кажется ему преступно чистой. Она должна быть помечена, украшена синяками и укусами. Ершов склоняется и в беспамятстве вгрызается в его плечо, точно голодный пёс. Укусами переходит ниже, приходится согнуться и замедлить темп, но это того стоит — возможность оставить ещё несколько своих следов на Славе, там, где никто не увидит. Он надеется, что никто.       — Отцепись! — болезненно трепыхается Чепурченко.       Его, вообще-то, на следующей неделе приглашали в сауну — отпраздновать окончание одного из многочисленных проектов узким кругом. Конечно, отметины, что стопудово останутся на бархатной молочной коже — совсем не критично, но пока Слава не может придумать, как правильно реагировать, когда приятели начнут подтрунивать: мол, неужели новую девицу успел себе отыскать, как с женой развёлся? И хрен Чепуренко им объяснит хоть что-нибудь. По крайне мере, ничего внятного он точно не скажет. А что тут вообще ответить можно? Например, что угодно, кроме правды.       В противовес собственным словам, Слава выгибает поясницу ещё сильнее — так, что живот уже прижимается к кожаной обивке, а сам мужчина, похоже, и не замечает, как из положения наполовину лежачего он оказывается почти стоящим на коленях и удерживается так всё твёрже.       Накусавшись, Женя не выпрямляется, наоборот — налегает, плотно обхватывает Славу поперёк живота, заставляя ещё немного приподняться и прижимая к себе, и снова ускоряется, а второй ладонью обхватывает член Чепурченко. Слава давится вдохом и теряется в пространстве, не понимая, куда ему двигаться: задницей назад, насаживаясь на ствол, или же наоборот — вперёд, толкаясь в руку Ершова. Так и не определившись, в конце концов Чепурченко просто опускает голову на Женино плечо и почти скулит от переизбытка эмоций, пока ладони пытаются отыскать чужое тело позади, но, так ничего и не нащупав, просто вновь цепляются за спасительную спинку.       — И не ври, что не думал и не знал, каким я могу быть, — задыхается Ершов где-то над затылком Славы. — Только на съёмках ты воспринимал мою поддержку как должное. А теперь вспомни и подумай, просто так ли я это делал.       Признание само срывается с губ, Женя даже не понимает, что произнёс его вслух. Потому что сам прямо сейчас находится в процессе его осознания и принятия. Это всё секс, убеждает он себя. Стоит только кончить, и навязчивое желание присвоить Чепурченко пропадёт. Да, точно.       — Потом… поговорим, — отвечает Слава на выдохе, только сейчас ощущая, какой скорой кажется разрядка.       Женя чувствует, как член в руке трепещет, как стенки судорожно сжимаются вокруг ствола. Он не останавливается, напротив — лишь сильнее вдалбливается, сквозь зубы шумно дыша куда-то в висок Чепурченко, из горла которого вырывается несдержанный вскрик.       — Блять, Славочка, ну тише, чё ты так… — Женя жалеет, что не может заткнуть ему рот, потому что обе руки заняты — даже малейший звук может их выдать.       Член проходится по простате почти каждый божий раз, а рука Ершова скользит так издевательски, что держаться дольше просто невозможно. Женя ещё пару раз натягивает его на себя — рот Славы открывается не то в немом желании ухватить кислород, не то в попытке предупредить, но в конечном итоге у актёра вырывается лишь негромкий вскрик, когда кульминация достигает своего предела. Чепурченко кончает, пачкая руку Жени, свой торс и совсем немного — мебель. Тело тут же непроизвольно оседает в крепких руках. И как бы Слава ни пытался удержать себя на плаву, тут он, кажется, больше не властен.       Ершов поудобнее перехватывает расслабленного мужчину, наклоняется с ним вперёд, чтобы заставить снова опереться о спинку. Испачканная семенем рука тоже обвивает торс, размазывая по коже полупрозрачную жидкость. Зубы сминают хрящик уха, пока Женя вжимает Славу в диван, дотрахивая хаотичными движениями. Чепурченко уже не соображает ровным счётом ничего, оставаясь в его объятиях безвольной куклой. В голове Ершова тоже кристальная пустота, и он даже не успевает сообразить, что презика на нём нет, изливаясь в Славу.       Ершов протяжно, но сдавленно стонет ему в ухо, по инерции ещё несколько раз двигая бёдрами. Яйца поджимаются, отдавая остатки спермы. Лихорадочный жар очень быстро схлынывает, оставляя после себя лишь ощущение липкого пота между телами и влаги вокруг члена.       Слава просто не может не отреагировать на внезапное тепло внизу. Лишь спустя секунду до актёра доходит окончательно: не просто внизу, а к тому же внутри!       — Твою… Блять, Ершов! — практически воет Чепурченко, бессильно роняя подбородок. Женя, конечно, молодец — он, судя по всему, самонадеянно рассчитывал, что в фургончике Вячеслава притаилась кабинка душа.       Ершов ещё несколько секунд остаётся внутри. Диафрагма неравномерно расширяется в такт загнанному дыханию, давя на спину Славы, пока Женя приходит в себя, прикрыв глаза. То ли сказывается преодолённая до этого марафонская дистанция, то ли Ершов действительно настолько самозабвенно отдался сексу, но состояние ощущается ничуть не лучше, чем когда он только вбежал в трейлер, до этого намотав круги по территории усадьбы.       Навалившаяся поверх тушка и дикая усталость мешают Славе прямо сейчас подняться и вмазать Ершову. Он бурчит под нос, методично сыплет ругательствами и всё же не торопится сбрасывать Женю с себя. К тому же, член по-прежнему внутри, а если замереть всего на секунду, можно почувствовать, как растянутые стенки всё ещё сжимают Ершова лёгкими судорогами.       Когда оргазм более-менее утихает, Женя всё же выпускает Славу из медвежьей хватки, выпрямляется, опираясь о его тело, и медленно выходит, придерживая себя.       — Ёб твою мать… Сорян, — он качает головой, наблюдая, как из ануса за членом вытекает сперма.       Ершов готовится к скандалу: Слава не залетит, конечно, но приятного от кончи в заднице мало. И сразу после секса ему надо на площадку — придётся стоять там и течь прямо перед камерами. Но удержаться от небольшой пакости Женя, несмотря на лёгкий налёт вины, всё же не может: тычет указательным пальцем в дырочку, заталкивая свою же сперму обратно, но не увлекается — быстро убирает руку, понимая, что после оргазма Славе может быть неприятно.       Женя слазит с него, а Чепурченко остаётся лишь сползти по обивке следом, причитая и хаотично осматриваясь в поисках чего-нибудь, чем можно вытереться. На глаза удачно попадается небольшое полотенце, почему-то валяющееся около дверки небольшого гримёрного шкафа. Когда-то Слава притащил его сюда на случай особенно жаркого дня, если вдруг придётся утирать пот с лица. Но теперь вещица послужит более благой цели — по крайне мере, сейчас Чепурченко в этом свято уверен.       Он с тихим стоном тянется вниз, хватает полотенце и подсовывает его под задницу, разворачиваясь и усаживаясь. Пока что так. По крайне мере, в данный момент этого достаточно, чтобы не оставлять сперму по всем углам.       Женя разваливается на диване: надо отдышаться, пережить отголоски оргазма, который всё ещё шумит в голове. Рука оказывается на собственном татуированном животе, непроизвольно поглаживая его прямо над членом, который уже обмяк — на головке застыла последняя капля семени, а яйца почти неощутимо, но сладко поджимаются после оргазма. Он ленивым, сытым взглядом наблюдает, как Слава разбирается с проблемами, которые сам же ему доставил, слушает его ворчание и не чувствует ни капли стыда.       — Я тебя ненавижу, — категорично заключает Чепурченко, сокрушённо вздыхая.       Он тоже откидывается назад и прикрывает глаза, позволяя себе несколько секунд перерыва. Тут не то чтобы возраст даёт своё — скорее, даёт тут только Женя, ведь в последние лет так пять Чепурченко не испытывал такого яркого оргазма, как сегодня. Ершову он, конечно же, в этом никогда не признается.       Женя мог бы смалодушничать, мол, сам виноват: смазка, видите ли, есть, а презиков нет. Но до него только сейчас доходит, что как раз второе исключает всю его ревность: хоть ассистенточки, хоть Гаас — любой нормальный мужик, если трахается, всегда имеет при себе резинку. Но если её нет, а смазка есть, значит, Слава до этого удовлетворял только сам себя. Так что он лишь насмешливо комментирует:       — Наглая ложь, актёришка, ты меня обожаешь. Ну, и каково это — быть выебанным в жопу прямо на работе?       Ершов, вообще-то, собирался спросить: «Тебе понравилось?», но почему-то вырывается вот это. Хотя отталкивать Славу не хочется. Он бы вообще пошёл на второй заход, прямо сейчас снова растянул бы уже податливые мышцы членом, может быть, на этот раз лицом к лицу, чтобы видеть Славу, когда он стонет, и как он корчится, когда кончает. Блять, да, это было ебать какое большое упущение, и в голове Жени уже вертится план, как затащить Чепурченко в постель снова — желательно в прямом смысле, а не ютиться на неподходящей для этого кушетке.       — Ты — наглый, бесчестный, бессовестный, самонадеянный… — Чепурченко пускается в перечисления, тыча пальцем в чужую грудь — а затем вдруг прерывается прямо на середине, замолкая.       Они только что потрахались так, что у Славы до сих пор звёздочки перед глазами скачут, и даже после этого он умудряется пускаться в издёвки. Можно, конечно, пошутить о том, что, выходит, Ершов недостаточно постарался, но возникают риски. Например, Женя может (а зная его — почти стопроцентно) захотеть доказать обратное. А Слава может не захотеть отказываться. Всё это, к тому же, ещё и подкрепляется явно поджимающим временем — о нём Чепуренко вообще вспоминает только сейчас.       Шутка отменяется, и единственной альтернативой для него остаётся только заткнуться. Ещё у Славы, само собой, есть возможность пустится в розовые сопли и сказки о любви, но этот вариант ужасает даже его самого — что уж тут говорить о ветренном, непостоянном Жене?       — … сам знаешь, — Чепурченко всё-таки заканчивает, легко кивая головой, словно соглашаясь со своим же доводом и утверждая его, как единственно верный. Подушечка пальца вдавливается в кожу Ершова сильнее, а затем соскальзывает вниз, касаясь торса явно дольше положенного.       Женя же, пока в его адрес сыпятся нелестные характеристики, лишь основательно качает головой вверх-вниз на каждую из них, будто принимая — смысл отрицать очевидное? Почти всё перечисленное Славой Ершов считает не недостатками, а достоинствами. К тому же, может, он иногда и бывает мудаком, но зато трахается точно охуенно. Видит же, насколько хорошо постарался — по размякшему телу Славы, по его расслабившимся мышцам, которые совсем недавно были настолько напряжены из-за вечной работы, что даже на вид, не то что на ощупь казались каменными.       Чепурченко, хоть и ругается, но явно злится не так сильно, как злился бы действительно недовольный и безразличный человек, что ему нужно теперь отсиживаться на полотенце, а потом придётся терпеть неудобства и ловить отголоски члена в заднице ещё и на съёмочной площадке. И это осознание лишний раз подкармливает и без того раздутое эго Ершова.       Теперь остаётся проблема наиболее актуальная: та, которой они вдвоём не придавали значения до этого. Сейчас нужно обыграть всё так, словно в гримёрке ничего и не происходило. Точнее, скрыть попадание Жени сюда будет уже невозможно, но в их же интересах — сделать вид, что Слава выгнал парня сразу же, как только увидел.       — Ты ведь понимаешь, что проиграл? — Чепурченко всё-таки приходится подняться с дивана.       Часть спермы стекла на полотенце, но кожа все равно остаётся липкой — мужчина принимается тщательно протираться, кое-где проходясь тканью так старательно, что остаются красные полосы. На оставленные Женей отметины актёр предпочитает пока что вообще не обращать внимания, иначе его уровень тревоги вскочит настолько, что дальше некуда — в таком виде Чепурченко уже точно ни на что не сгодится.       — Это с хуя ли я проиграл? Я выиграл, и побольше, чем мог бы, — кичится Ершов, тут же объясняя. — Бабки тут копеечные, по сути, хотя да, лишними бы не были. Если бы не та сука, что включила сирену, был бы лёгкий кэш. Но тогда я бы не зашёл сюда, — и лыбится во все тридцать два.       Правда, улыбка выходит немного фальшивой, и, чтобы спрятать её, Женя тоже принимается собираться. Но скрывать свои эмоции приходится не из-за того, что он на самом деле расстроился, что проебался почти на финишной прямой, а потому, что наваждение нихрена не прошло. Слава не стал в его глазах менее привлекательным, более отталкивающим, раздражающим, интерес к нему, блять, не пропал по щелчку пальцев. Наоборот — на душе как будто становится теплее, а сердце капризно требует быть ближе: и физически, и ментально. И это определённо большая проблема, это нелогично, это бессмысленно, ненормально, в конце концов. Но, с другой стороны, когда это Женя был нормальным? Когда не плевал на правила и мораль? Когда останавливался перед препятствиями?       Пока Слава жёсткими движениями пытается избавиться словно не только от жидкостей, но и от самого ощущения побывавшего в нём Жени, Ершов успевает найти свои трусы и натянуть их и спортивки прямо так, не заботясь о чистоте. Всё равно нужно мыться целиком — он весь солёный от пота.       Следом Женя хватает с пола и футболку с олимпийкой, а, выпрямляясь, цепляется взглядом за собственный след от зубов на плече Славы. В голове окончательно перещёлкивает, от здравых мыслей не остаётся больше и следа, только дикое желание, чтобы эта метка сохранилась на теле Чепурченко навсегда, но не татуировкой — Женя готов лично каждый день следить, чтобы она была свежей. Незаметно для самого себя Ершов оказывается вплотную к мужчине, вновь обхватывает ладонями его живот, прижимаясь, и целует в ухо.       — Всё ещё дуешься на меня? — спрашивает негромко и низко.       Ответ, на самом деле, неважен. Слава может и завредничать, но главное — интонации. Женя вдруг понимает, что скучал по нему всё это время, что ему не хватало кого-то такого сучного, высокомерного, вечно умничающего и закатывающего глазки. Но только снаружи. А стоит лишь немного приласкать и проявить внимание — это уже был пусть и упрямый, пусть с коготками, но свой, родной Слава, который может просто полежать на плече, поругаться на сложный день, на тупых людей, а Женя с пониманием его выслушает и пожалеет. По крайней мере, хотелось бы, чтобы так было снова.       Чепурченко цепенеет. Он ведь только-только избавился от этого ощущения жара, от прикосновений Жени, к которому безрассудно тянулось нутро. И вот тот опять здесь. Обнимает Славу, едва ощутимо целует, и всё внутри мужчины вздрагивает, откликаясь на это лёгкое прикосновение. Ершов всё ещё выше его, почти незаметная щетина Жени покалывает щеку, и Чепурченко хочется расслабиться, вновь забыться и откинуться назад — в его руки.       — Я… Нет, — Слава рассеянно качает головой, пока так и не определившись, как реагировать.       Он всё-таки позволяет телу короткую передышку — напряжение в спине уходит, лопатки крепче вжимаются в грудь Жени, а задница проезжается по паху. Всего несколько секунд — столько, сколько Чепурченко сейчас может себе позволить без дальнейшего самокопания.       — Начнём заново? — Женя затихает, только судорожное дыхание и трепыхающееся в груди сердце выдают лёгкое волнение от ожидания ответа.       Что он хочет начать заново, если ещё ничего не было, Женя понятия не имеет, но почему-то именно такая постановка вопроса кажется сейчас самой логичной.       — Потом поговорим, Жень, — актёр практически выдавливает из себя это, и, собравшись, всё же выскальзывает из рук Ершова.       Сердце Жени ухает вниз от неуверенного, но всё-таки отказа из уст Славы. Он уже открывает рот, чтобы возмутиться: «Почему?!», но не успевает.       Почти сразу же в фургончике раздаётся короткий, предупреждающий гудок — оповещение о том, что им пора на площадку. Слава впопыхах натягивает на себя одежду, набрасывает поверх пиджак и неаккуратно влезает в кожаные туфли.       Времени поправить прическу у него не остаётся: Чепурченко кое-как зачёсывает пряди назад и берёт на заметку, что ему необходимо поспешить, дабы успеть ещё наведаться к гримёрам. Что он скажет команде — уже вопрос хороший, ведь никогда раньше, даже когда актёр умудрялся спать прямо так, в съёмочном образе, подобного беспорядка с ним не происходило. Впрочем, что-нибудь придумает. За неимением времени никто особо разбираться не будет.       — Сделай так, чтобы тебя не заметили. Пожалуйста, — бросает Чепурченко уже на выходе и, оборачиваясь в последний раз, окидывает Ершова долгим, задумчивым взглядом.       Женя всего на мгновение, но чувствует себя наивной девчонкой, которую трахнули и кинули в чёрный список. Ёбаные эмоциональные качели. И неважно, что трахал сам Женя. Он смотрит на Чепурченко в ответ растерянно, как брошенный щенок, и молчит, сжимая в кулаке свою одежду, так и не найдя, что сказать.       А что говорить, если Слава, походу, сам не до конца понимает, чего хочет. То ли всё ещё играет в обиженку, то ли Женя ему, как человек, всё-таки неприятен. Но тогда разве колебался бы он минуту назад в его объятиях?       Дверь за Чепурченко закрывается с тихим стуком. Актёр, по-глупому простояв пару секунд на ступеньках, всё же спохватывается и стремительно удаляется в сторону площадки. Мысли у Славы набекрень. Целиком и полностью. В голове всё никак не может уложиться случившееся — а Женя, вдруг в конце концов оказавшийся подозрительно нежным, и вовсе погоды ему не добавляет.       — Да пошёл ты, — ругается в сердцах Ершов, когда остаётся в трейлере один. Как будто он без Славы не знает, что им нельзя палиться. — Сам с собой потом говори.       Женя с раздражением одевается до конца, недовольный тем, что ебейший оргазм оказался испорчен последующим разговором, а ещё больше его бесит, что он сам в этом виноват. Кто за язык тянул разводить эти розовые сопли? Мог бы просто подколоть Славу напоследок и свалить из фургона первым, больше не вспоминая ни о нём, ни о Чепурченко, ни о том, что тут произошло. Только это была бы жуткая ложь, ни на что не годная, потому что терзала бы его ещё очень долго. По этой причине Ершов всегда предпочитал делать и жалеть, чем не делать и тоже жалеть.       Женя ещё раз оглядывает трейлер, убеждаясь, что не оставил ничего из своих шмоток. Замечает открытую смазку, усмехается, беря тюбик в руки. Она, видимо, была масляная, поскольку не растекалась сразу, что наводит Ершова на мысль о маленькой, глупой, но забавной мести за отказ. Он подходит к гримёрному зеркалу и криво выводит «Сучка» на стекле. Субстанция всё равно подтекает: наверное, когда Чепурченко вернётся, она и вовсе сползёт вниз, лишь запачкав поверхность жирными разводами, и надпись будет не разобрать. Но зато Женя потратил на своё художество последние запасы лубриканта. Пусть теперь Слава ебётся с этим, как хочет — и в прямом, и в переносном смысле.       Управившись, Женя воровато выглядывает в окно — на улице абсолютно пусто. Наверное, все уже на площадке, гримируются и ждут только его, умудрившегося потратить время на пакость. Это заставляет Ершова вновь усмехнуться и наконец выйти из фургончика. Он ещё раз осматривает территорию и, крадучись, добирается до угла, из-за которого сбежал во время игры. Теперь можно идти к остальным, не боясь, что кто-то свяжет его пропажу с пребыванием в подозрительной близости от трейлера ведущего.       Конечно, съёмочная группа в лице режиссёра вставляет ему пиздюлей за самовольство, даже грозит штрафами. Он ведь, по сути, сорвал съёмку: как объяснить зрителям внезапное безвестное исчезновение игрока, который почти вышел в финал и которого почти, но всё же так и не догнали? Не переснимать же полвыпуска. Женя виновато кивает на обвинения, признавая их, оправдывается, что заблудился, а гаджет, позволяющий общаться и отслеживающий его местоположение, — и это, кстати, чистая правда — сам по себе выключился. Режиссёр даже проверяет устройство — оно и впрямь оказывается сломано. На Ершова махают рукой, решая эту же легенду и пустить в эфир, и ставят перед фактом, что его объявят дисквалифицированным и зачислят в список лузеров. Но на это плевать.       Всё происходящее проходит фоном и пролетает мимо ушей и у Славы. Он выслушивает сначала от гримёров, потом — от костюмеров. Его одежду всё-таки меняют, а самому Чепурченко приходится вяло выдумывать какую-то абсолютно очевидную ложь о том, что он уснул прямо в костюме. Команда поглядывает на него с подозрением, но всё-таки приводит образ в порядок — а спросить никто ничего так и не решается. И слава богу — оно только к лучшему. Лишь на выходе плеча касается Гаас: интересуется у Славы что произошло, нужна ли помощь и нормально ли он себя чувствует. Актёр выдавливает вымученную улыбку, но всё же заверяет коллегу в том, что всё нормально. Олег точно не верит ему — на этом они и расходятся.       До площадки Славе — о чудо — удаётся добраться прямо перед началом съёмок. Так и не успев толком обдумать произошедшее, мужчина встаёт на свое место. Пару секунд оказывается необходимо потратить на то, чтобы целиком и полностью отключить бушующие внутри эмоции, и прямо перед «мотором» на лице расплывается широкая улыбка, а Чепурченко принимается беззастенчиво вещать о всём происходящем, стараясь лишний раз не дай бог не зацепиться взглядом о широкую татуированную фигуру.       Стоя на своём месте среди других игроков, Женя лениво хлопает «победителям». За малышку Эвелину он искренне рад, а Стоун… О нём даже думать не хочется, чтобы не замараться.       Но на самом деле взгляд Ершова прикован только к одному человеку здесь. К его опять идеально зализанной шевелюре и почему-то — интересно, по чьей вине — новому костюму. А мысли в голове по очереди сменяют друг друга: «Забить болт или поймать его после съёмки?», «Пошёл он нахрен, не буду унижаться перед этим павлином», «Он сомневается. Можно переломить сомнения в свою пользу» — и Женя никак не может определиться, на каком варианте остановиться. «Нет» Славы в ответ на искреннее стремление наладить отношения сильно задело его самолюбие и, что уж говорить, имеющиеся к Чепурченко чувства тоже. И показывать свою уязвимость, демонстрировать, что ему реально была важна взаимность, больше не хочется. Его непомерное эго не выдержит последующих насмешек Славы, а так и до мордобоя недалеко.       Они заканчивают быстро, но окончательно выдыхает Слава только тогда, когда над ухом звучит заветное «Стоп! Снято». Плечи мигом теряют идеально ровную осанку, взгляд опускается.       На площадке начинает шерудить съёмочная команда. Звуковики бегают с оборудованием, мимо проносится пара-тройка операторов с техникой наперевес. Вечереет — фигуру Чепурченко обдувает прохладный летний ветерок.       Женю ещё подкалывают после съёмки, Стоун шутит, что заблудиться в трёх соснах надо было умудриться. Ершов не слушает его, суёт руки в карманы ветровки, пару раз качается на носках, словно не зная, куда себя деть, пока все расходятся — ему ведь обещали разговор. Бросает быстрый, незаметный взгляд на Чепурченко, который, даже сменив парный с Олегом наряд, всё равно хорошо смотрится рядом с ним сейчас. Но ничего не меняется — Слава не обращает на него внимания, и Женя понимает, что его «потом» было скорее «никогда».       Ну и похуй. Ершов к нему искренне, а он… Злость заставляет отвернуться и мстительно подумать, что Слава ещё долго будет вспоминать его — не получится забыть, как одноразовую интрижку, как минимум дня три. Сам Женя, к сожалению, тоже вряд ли быстро выкинет из головы горячие руки на себе, гнущуюся крепкую спину, податливые бёдра, сами тянущиеся к нему навстречу, сладкий голос и бесконечные словесные уколы.       Слава думает, что ему тоже пора собираться. Но, по всем законам жанра, как только актёр поднимает глаза, его взгляд тут же ловит в толпе и утыкается в затылок Ершова. Ну, конечно.       Участников, тем временем, потихоньку сгоняют к микроавтобусу. Их вывезут к главному входу, а оттуда они будут двигаться сами — куда душа лежит.       А к чему лежит душа Славы?       Он ведь так совсем ничего и не успел. Ни как следует обдумать события последнего часа, ни разложить по полочкам хаотично скачущие в голове мысли, ни досконально исследовать крепкое тело, что вжимало его в диван до негромкого скрипа.       Но душа, кажется, всё-таки оживает. И вопреки всему — совсем как в дешёвых мелодрамах — тянется вслед уходящим. Уходящему.       — Ершов! — Слава не успевает подумать — тело решает за него. Гаас рядом застывает, с удивлением оборачиваясь на коллегу, резво шагнувшего вперёд. Но теперь Чепурченко не будет давать заднюю.       Женя уже собирается уходить, от досады пиная кроссовком землю и случайно отрывая от неё ком вместе с травой, когда слышит свою фамилию. Он резко оглядывается, с непониманием и какой-то глупой верой глядя на Славу, который как будто и сам колеблется, но всё-таки делает первый шаг. Ершов по инерции повторяет его движение, приближая их друг к другу ещё больше. Неужели разговор всё-таки состоится?       — Поехали, подвезу, — извлекая из кармана ключи от своего авто, Слава изящно проворачивает их в воздухе, махнув головой куда-то в сторону своей тачки.       Всё, теперь точно поползут слухи, особенно о том, что нелюдимый Чепурченко, не терпящий выноса деловых взаимоотношений за пределы работы, вдруг ни с того ни с сего окликает того, о стычках с кем знает уже практически весь интернет. Может быть, Слава побеспокоится об этом в другой раз. Завтра, например. Но сейчас, думается, впервые за весь день, его собственные мысли вдруг кажутся абсолютно ясными — и зачем им противиться в таком случае?       Выражение лица Жени тут же меняется на показательную скуку. Он кривит губы, прищуривается, поглубже прячет руки в карманы, словно сомневается, достоин ли вообще Чепурченко ответа. На них почему-то заинтересованно смотрят те, кто ещё остался на поляне, и Ершов на мгновение чувствует себя героем тупого романтического фильма.       Спасает лишь то, что Слава, кажется, ощущает себя не менее смущённым. От этого осознания самоуверенность Женя встаёт на место. Он неспешно подходит ещё ближе, оказываясь совсем рядом, и произносит с напускной ленцой:       — Ну подвези.       Славе хочется проскрипеть зубами — всего на пару секунд он уловил искренность на лице Ершова. Такую, за которую ему даже не хотелось дать в морду. Но Женя быстро приобретает свой привычный пренебрежительный вид, словно Чепурченко прямо сейчас должен начать унижаться перед ним. А именно это Слава не мог терпеть больше всего.       Однако переобуваться прямо сейчас — значит открыто принять поражение, сбежать с позором и точно дать Ершову лишний повод простебать его. Актёр делает глубокий вдох, за ним — выдох, и, небрежно махнув Жене головой, беззвучно велит ему следовать за ним.       — Зайдём в гримёрку, заберу свой мобильник и поедем, — бросает Слава негромко, через плечо.       Конечно, наскоро натягивая на себя штаны и торопливо покидая фургончик, Чепурченко совсем позабыл о телефоне, который он отбросил куда подальше, стоило только Жене вообще появиться в помещении.       Ершов сминает губы зубами, понимая, что Слава увидит его шалость раньше, чем предполагалось. Что он вообще увидит её в присутствии, собственно, преступника — Женя искренне полагал, что больше никогда в жизни не окажется и близко с этим трейлером. Хочется засмеяться, но тогда он раньше времени спалит себя.       Когда они наконец отходят от основной площадки на приличное расстояние, а технический состав начинает всё реже и реже мелькать перед глазами, актёр наконец позволяет себе расслабиться. Немного. Настолько, насколько вообще можно по соседству с этим парнем.       — Я не хотел задеть тебя, — Чепурченко заходит издалека, осторожно, равняясь шагом с Женей.       Мужчина, который привык вызубривать свои реплики наизусть, сейчас может только импровизировать. Чепурченко это не то чтобы очень уж тяжело дается, но техника кардинально отлична от привычного ему формата.       — Но ты был не прав, — продолжает актёр. — Тогда. Сначала. Я давно не держу на тебя обиды за «Мастера». Это ведь правда… просто игра.       Слава слишком правильный. Час назад они всерьёз были готовы подраться из-за методов игры Жени на шоу, а теперь Чепурченко просто мягко поучает его, как ребёнка, и сдаётся сам. Ершов лишь молча закатывает глаза, не понимая, к чему вся эта прелюдия. Раз уж Слава позвал его, значит, он хочет дать ответ на вопрос, который повис в воздухе, но пока он только… извиняется? Женя даже слегка смущается от этого: он не привык, чтобы конфликты улаживались не просто словами, а такими обтекаемыми, даже в какой-то степени приятными выражениями, ещё и в его адрес. Поэтому Ершов терпеливо выслушивает его, непрестанно кивая, мол, да-да, всё понимаю, ты прав, а я быдло дворовое.       — Я просто… не знаю. Уже неважно, — Слава продолжает задумчиво, но, в конце концов, просто пожимает плечами.       Сейчас явно совсем не время рефлексировать и заниматься самокопанием, да и лезть так глубоко и разбираться, откуда у него взялась неприязнь к Ершову на инстинктивном уровне, совсем не хочется.       — Но это было… непривычно. То, что ты сделал. Поэтому я не сразу решил, как на это реагировать. Я не робот, ясно? — укол выходит непроизвольным, зато Славе почти удаётся собраться с мыслями.       Фургончик показывается из-за угла, а Чепурченко машинально замедляет шаг, словно стремясь продлить разговор. Ершов, поддавшись порыву совести, всё-таки открывает рот, чтобы предупредить о «сюрпризе» в гримёрке, но Слава своими репликами заставляет его передумать. Женя насмешливо уточняет, словно не с первого раза понял, о чём на самом деле речь:       — Необычно, что я тебя трахнул? Хочешь, станет привычным?       Чепурченко смотрит на парня с укором, но лишь качает головой — если сейчас он подастся совсем в другую степь, потом уже точно не скажет обо всём том, о чем планирует.       — По поводу того, что ты сказал после… — актёр оглядывается на пороге и дёргает за ручку двери, шагнув внутрь. — Я не знаю, что из этого выйдет, и вообще не беру ответственность за себя, но, наверное, я гото…       Женя уже хочет наигранно-виновато развести руками, когда поднимается вслед за Славой по ступенькам, и тот открывает дверь. Но от незаконченной, однако вполне понятной по смыслу фразы Чепурченко, у него непроизвольно ёкает сердце.       — Слав… — делает попытку прервать его Ершов. — Ты ток не истери…       — Это ещё что за хрень? — Чепурченко растерянно замирает посреди комнаты, с удивлением рассматривая своё отражение в зеркале. Целиком, мать его, и полностью испачканном зеркале. Актёр подходит ближе в какой-то прострации.       «Сучка» — выведено явно рукой, от души так. Буквы немного поплыли вниз, отчего стекло измазалось ещё больше: мужчина, нахмурившись, касается пальцем — и в следующую же секунду идентифицирует вязкую субстанцию, от которой несёт бананом.       — Ты?.. — он оборачивается к Жене.       Брови сводятся к переносице, а лицо мрачнеет с каждой секундой. Чепурченко держался. Правда держался. Но, судя по всему, Женя всё-таки нашёл его предел. Слава тут, видите ли, душу изливает, а Ершов всё так же умудряется пакостить.       Женя опускает взгляд, как нашкодивший щенок, но из груди всё равно рвётся бесстыдный хохот, который он не в силах контролировать — в том числе от нелепости ситуации. Парень ржёт, пока закрывает за собой дверь, из-за этого не замечая неподалёку от трейлера Гааса, который провожает их непонимающим взглядом. А едва успокоившись, крепко хватает Славу за плечи, не позволяя отстраниться. Дежавю.       — Ты весь грязный! — Чепурченко страдальчески стонет, но не вырывается.       Как ни странно, прямо сейчас актёру совсем не хочется бежать, размахивать руками или орать. Может, он в глубине души ожидал чего-то подобного от Ершова. А, может, просто смирился.       Ершов встряхивает волосами, чтобы сбросить с себя веселье, но ухмылка всё равно не покидает лица — это видно в отражении позади Чепурченко даже за жирным слоем на стекле. Женя заглядывает мужчине в глаза, стараясь поймать его взгляд, чтобы вразумить:       — Один-один, Слав. За то, что отфутболил меня. Или всё-таки нет? Я ведь точно услышал что-то про «готов».       Женя и сам «готов» — готов клясться, что всё правильно понял. В голове ни одной здравой мысли о том, что они будут делать с этими отношениями, но и ни одной негативной — например, что они потрахаются пару раз и разбегутся, наигравшись, и дружбу уже точно не вернёшь. Хотя какая может быть речь о дружбе после сегодняшнего?       Секундная пауза, и Ершов прижимает Славу к себе ещё крепче, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, словно всё же извиняясь — и за своё поведение на «Мастере», и за зеркало.       — Из песни слов не выкинешь. Раз уж дал согласие — держи слово, — тихо усмехается он над ухом Чепурченко. — Я сам не ебу, как это будет, но разберёмся как-нибудь. Типа вместе. Смазку не по делу обещаю больше не переводить. Вся в тебе будет, — и снова ржёт.       Это Женино «вместе» звучит странно, непривычно, но в какой-то момент вдруг разливается таким теплом в душе Славы, что лицо непроизвольно расслабляется, а сам он прикрывает глаза, и, того не замечая, кладет щёку на плечо Ершова.       — Придурок, — актёр звучит обиженно и приглушённо — последнее, правда, скорее из-за того, что говорить ему приходится практически утыкаясь носом в шею парня.       Но и первое, честно говоря, не совсем походит на истину — Чепурченко дуется показательно, приоткрывая скрытые чертоги своего ребяческого характера. Всё-таки эта выходка действительно вышла хотя бы немного, но забавной. Слава даже улыбнулся. Ну, само собой, только в глубине души.       — Всё, прекрати уже меня облизывать, — ворчит Чепурченко.       Женя хмурится, но, так и быть, отпускает Славу от себя.       Прежде чем отстраниться, Чепурченко напоследок задерживает руку на чужом предплечье. Отводя взгляд, Слава всё же замечает телефон на тумбе. Он небрежно бросает его в карман, достаёт ключи от машины и старается не смотреть на Женю.       — Поехали. Я недалеко живу. — До двери Чепурченко доходит так и не подняв головы. Нечего Ершову видеть его покрасневшие от лёгкого смущения щёки.       Женя, настолько довольный, словно выиграл миллион, улыбается, не комментируя чужой румянец — и так достаточно смутил Славу сегодня. И будет продолжать, думает он по дороге к тачке. Хер там знает, как всё сложится, но главное ведь ловить момент. И именно сейчас Ершов чувствует головокружительную эйфорию и ни о чём не жалеет, пока едет по улицам Москвы прямо к Славе домой, где их ждёт как минимум приятное продолжение, а как максимум — нечто большее и крепкое.