Бесконечное падение

So many roads, so many cars

So many people, so many hearts

A million reasons we shouldn't meet, I know that

Maybe it's luck or maybe not

But I used to feel like nothing made sense

Then I met you

Until I met you

Две фигуры неспешно отдалялись от одиннадцатого участка. Лишённая солнца ветреная погода вовсе не располагала к долгим вечерним прогулкам, особенно после отслуженного с честью (и не без традиционного негодования) изматывающего патруля среди суетливых улиц и подозрительно тихих закоулков. И хоть такой ритм давно стал рабочей рутиной, тело всё равно ломило от усталости и требовало поскорее доставить его на мягкий диван. Одна из фигур, двигающаяся широкими беспечными шагами, ненароком опережая своего спутника, вдруг остановилась и обернулась. Уставший, но не потерявший своего задора голос заполнил опустевшую к вечеру улицу: – Эй, Лорен, нашего придирчивого лейтенанта подозрительно давно не было видно! Целых три дня как никто не заставлял меня переписывать один и тот же отчёт по пять раз. Не то чтобы я скучаю, но у меня поднакопилось слишком много шуток, которые, я уверена, он бы по достоинству оценил, – на лице Ким растянулась её беззаботная улыбка, однако от Лорен никогда не ускользали те мельчайшие изменения в тоне, выдававшие, что эта улыбка – лишь прикрытие настоящих чувств. – Где он пропадает? – Считаешь дни без него? – с недвусмысленным намёком подняла брови Лорен, постаравшись разрядить атмосферу в отчаянной попытке оттянуть неудобный разговор. Лорен сцепила руки, нервно сжав пальцы. Между бумажной работой, ночными вылазками с Кираном, разбором тупиковых зацепок и мучительным погружением в омут лжи она давно потерялась во времени, едва замечая, как один день сменяет другой. Уже три дня она не видела Уилла. И хотя Лорен прекрасно знала, что его не будет на работе какое-то время, она и представить не могла, что Ким была оставлена в неведении. – Только если считаю дни, за которые мне приходится делать в два раза больше работы! – проворчала Ким, пряча глаза под нависшей чёлкой. И Лорен поняла: даже в шутку Ким не признается в истинных мотивах – ни себе, ни другим. – Уилл не предупредил тебя? – осторожно поинтересовалась Лорен, чтобы окончательно подтвердить свои опасения. – Пф, – закатила глаза Ким, одновременно заложив руки за спину и разворачиваясь размашистым шагом. – Не думаю, что он посчитал нужным отчитываться перед подчинённой. – И хотя она продолжала легкомысленно улыбаться, костяшки её крепко сжатых пальцев побледнели. – Думаю, дело не в этом, – пробормотала Лорен, не будучи уверенной, что Ким её услышала. Но та снова остановилась, дожидаясь, пока они поравняются. – А в чём тогда? – прищурилась Ким, забыв о своей маске беззаботности, сбитая с толку взволнованно-виноватым видом Лорен. Мысленно послав Уиллу очередной упрёк за то, что бремя этого разговора легло на её плечи, Лорен ответила: – Он уехал с отцом за город… – но не успела даже подойти к сути, как её перебил громкий, нарочито театральный возглас: – Ох уж эти буржуа! Посреди рабочей недели укатить играть в крикет. Вернётся – я ему выставлю счёт за всю ту макулатуру, что мне пришлось за него заполнять! И одним арбузом ты так просто не отделаешься, Уиллам! – прокричала Ким, размахивая кулаком куда-то ввысь. Лорен мысленно закатила глаза, наблюдая очередную драматическую сцену в исполнении подруги, но, решив, что сейчас не лучшее время обсуждать социальную несправедливость и классовое неравенство, вернулась к насущному разговору: – Если они и играют в крикет, то это далеко не главная цель их поездки. Стефан повёз его на смотрины, – последнее слово Лорен произнесла с нескрываемым отвращением, бессознательно сморщив нос. – Что? – теперь уже Ким, замерев посреди улицы, осталась позади. – Он женится? – В её голосе больше не было привычной наигранности, лишь удивление и смятение. – Возможно. Думаю, они как раз поехали решать этот вопрос, – кивнула Лорен, с опаской вглядываясь в застывшее лицо подруги. – Думаю, ты и сама знаешь: в высших кругах все браки заключаются по расчёту. Это должно было случиться рано или поздно, как только нашлась бы подходящая партия. После затянувшейся тишины, в течение которой Ким стояла, нервно теребя ручку своей рабочей сумки, Лорен осторожно спросила: – Ты как? – Я? – Ким резко улыбнулась и громче обычного, сбивчиво и суетливо затараторила: – Что я? Это же не меня женят. А-ха-ха. Уильям теперь будет мужем – кто бы мог подумать! Да ниспошлют бога вселенского терпения его будущей жене: возиться с этим педантичным моралистом. Наверное, она сильно согрешила в прошлой жизни. Прекрасно! Сколько новых шуток я теперь могу добавить в свой арсенал. Такая возможность… Думаю, я больше рада, чем он сам. А-ха-ха. – Ким… – Лорен хотела сказать, что вся её речь просто горит ложью, но промолчала, догадавшись, что подруга и сама прекрасно осознаёт, как легко её было прочитать. Лорен приблизилась к замершей Ким, которая словно тень себя обычной стояла, склонив голову, скрывая лицо за короткими тёмными прядями, и положила руки ей на плечи. Ей нечего было сказать, но она хотела стать той поддержкой и опорой, которой уже не первый год была для неё сама Ким. – Ким… – повторила она. Но в ответ подруга лишь отшатнулась, разрывая их телесный контакт, и уже через мгновение вновь подняла улыбающееся лицо. У Лорен не было таланта отличать лживые эмоции, но сейчас она с лёгкостью могла бы сказать, что эта натянутая улыбка была пронизана фальшью. – Всё в порядке. – И снова ложь. – Оставь утешения будущей жене этого зануды! А-ха-ха. – Давай поговорим, – Лорен попыталась ещё раз пробить эту притворную беспечность Ким, но та лишь замахала руками, отгоняя любой намёк о разговоре как назойливую муху. Лорен неуверенно подняла руку, пытаясь коснуться дрожащей руки напротив, но Ким спрятала её за спину, виновато опустив взгляд в землю. – Не против, если я пройдусь одна? – игнорируя встревоженные ярко-золотые глаза напротив, спокойным голосом поинтересовалась Ким. И Лорен ничего не оставалось, как кивнуть и молча наблюдать, как подруга, улыбнувшись на прощание, ровным шагом, крепко сжимая ремешок наплечной сумки, двинулась в противоположную от своего дома сторону.

☀ ✧ ☀ ✧ ☀

Она думала о том, что у неё нет ни единой причины идти к этому дому, но с каждым шагом тёмные окна становились всё ближе. Завтра или послезавтра, когда-нибудь она обязательно найдёт себе оправдание, очередное глупое и надуманное оправдание, почему ей было необходимо взглянуть на его дом в последний раз перед тем, как он вернётся с решённой судьбой. Но сейчас у неё совершенно не было причин находиться здесь и с необъяснимой тоской вглядываться в пустой дом. Не было причин подниматься на крыльцо, с сожалением отмечая, что окна завешены плотными шторами, не позволяющими разглядеть величественное фортепиано. Не было причин садиться спиной к двери, откидывая голову назад и приветствуя первые капли давно ожидаемого дождя. Но вот она здесь – без мыслей, без ожиданий, без желания разбираться в себе и искать ответы, когда в них не было никакого смысла. В тщетных соприкосновениях с его реальностью она обретала болезненный покой. Десять–пятнадцать минут не изменят её жизнь, но позволят распрощаться с тем, что никогда не могло стать её частью. После она обязательно встанет, отряхнётся, скинет с себя этот непозволительный груз и продолжит дерзко и беспринципно раздражать его по утрам. Никто не узнает об этой минутной слабости. Она и сама заставит себя забыть, как только вернётся домой. Погружённая в бессвязные мысли и образы, стёртые воспоминания и запретные надежды, Ким опустила голову, позволяя намокшим прядям скрыть её лицо. Дождь продолжал усиливаться, не оставляя сухого места на её одежде, насквозь пропитав полицейский пиджак, безжалостно проникая в ботинки, стекая по волосам за воротник. Но всё это поправимо. Тень внезапно накрыла пространство вокруг, поглощая собой дождь, а прямо перед глазами Ким возникли до блеска натёртые коричневые туфли. Она испуганно подняла голову, пронзённая молниеносным осознанием, и в то же мгновение встретилась взглядом с удивлёнными голубыми глазами под широким зонтом, что сейчас защищал их обоих. Ким резко вскочила на ноги, затёкшие от долгого нахождения в одном положении. Пошатнувшись, она выпрямилась и убрала намокшую чёлку с лица, судорожно придумывая причины своего вторжения на чужое крыльцо прежде, чем он успеет сделать неправильные выводы (неправильные ли?). – Привет, – голос Уилла прозвучал спокойно и размеренно, на его лице не осталось ни капли того удивления, что мимолётно можно было увидеть ранее. – Добрый вечер, лейтенант! И прощайте! – с нервной улыбкой протараторила Ким, настроившись без оглядки прошмыгнуть мимо замершей напротив высокой фигуры. Но Уилл, словно почувствовав её намерение, синхронно шагнул в сторону, перекрывая путь к побегу. – Что случилось? Почему ты мокнешь здесь под дождём? – на мгновение в его голосе можно было расслышать тревожный тон. Ким поджала губы, мысленно ругая себя за проявленную слабость, из-за которой теперь она вынуждена была давать неловкие объяснения. Избегая прямого взгляда светлых глаз, она опустила голову, вновь принявшись изучать серый бетон крыльца, испещрённый каплями дождя. – Тебя не было в участке несколько дней. Хотела узнать, как долго мне ещё придётся писать эти бесполезные отчёты за двоих, – произнесла Ким, тщетно надеясь, что Уилл не заметит сокрытой полуправды. Затем, подняв голову и натянуто улыбнувшись, добавила: – Ты мне здорово задолжал! – В шутку она стукнула его по плечу, но, коснувшись его пиджака, резко одёрнула руку. Почему от столько привычного действия её словно пронзило током? Лицо Уилла накрыла серая тень, но прежде чем это можно было уловить, он отвернул голову и приглушённо, словно из его голоса стерли все оттенки и интонации, произнёс: – Потребовалось моё присутствие на одном мероприятии. – Его свободная от зонта рука машинально сжалась в кулак. – Прости, что так неожиданно пришлось свалить на тебя всю эту бумажную волокиту, зная, как ты её ненавидишь. Что потребуешь принести тебе в дар? На последней фразе его губ коснулась едва заметная улыбка, возвращая лицу жизнь. Ким еле сдержалась, чтобы не засмеяться коварным смехом – не каждый день слышишь такие предложения от самого лейтенанта. – А можно, пожалуйста, подтверждение в письменном виде? Нельзя, чтобы ты потом отказался от своих слов! Такой шанс выпадает раз в жизни! – На её лице сверкнула лукавая ухмылка – главное доказательство того, что простым обедом лейтенант не отделается. Уилл скептически поднял бровь и, покачав головой, произнёс тем голосом, которым обычно отчитывал её за очередную неудачную, конечно же, только по его мнению, шутку: – Смотри не переусердствуй со своими желаниями, Ладелл! Иначе делегирую тебе эти отчёты на постоянной основе! Ким наигранно закатила глаза. – Всё такой же серьёзный! Даже вне участка не можешь позволить себе расслабиться. Будь проще, Уиллам. На секунду Ким показалось, что Уильям хотел что-то ответить, но в последний момент решил промолчать, застыв напротив немой фигурой. Заметив, что его взгляд устремлён куда-то за неё, она наконец позволила себе украдкой взглянуть на его лицо. Уставшее, напряжённое, пронизанное тревогой, оно отличалось от того, что она ожидала бы увидеть у человека, отдыхавшего несколько дней за городом за игрой в крикет в компании прекрасной девы (ну и пары чопорных отцов, но это всего лишь неприятные мелочи на фоне остального). Она не могла вспомнить, когда это лицо вообще отражало лёгкость и беззаботность, но порой в нём всё же вспыхивали бойкие искры, разжигающие огонь их вечных перепалок. Сейчас же она видела лишь серую безжизненную маску, погасившую те искры. Может ли быть, что эта поездка не оправдала ожиданий? Впрочем, это её не касалось... Уилл подозрительно никак не отреагировал на её нравоучение, позволяя шуму бойких капель заполнять тишину, разраставшуюся между ними, и всё глубже погружаясь в свои мысли, что кандалами тянули его на дно смирения. – Я всё же пойду, – предприняла ещё одну попытку бегства с места неожиданной и неловкой встречи Ким. – Чтоб завтра был в участке! Уилл наконец снова взглянул на неё, свободной рукой проводя по волосам и зачесывая их назад в гладкой манере, словно в отчаянной подсознательной попытке упорядочить и свои мысли. – Когда это ты успела стать моей начальницей, сержант Ладелл? Неужели я настолько долго отсутствовал? – не без иронии с намеренным акцентом на слове “настолько” спросил Уилл. Ким лишь пожала плечами и шагнула вперёд, покидая сухое пространство под зонтом. Но так и не ощутив через секунду мокрых капель на лице, с удивлением обнаружила, что зонтик переместился вместе с ней. – Я понимаю, что тебе не терпится отомстить и слечь на недельку с простудой, оставив меня под завалами отчётов, но я бы хотел избежать этого. Может, лучше зайдёшь переждать дождь? – И заметив удивлённый взгляд напротив, Уилл добавил: – Это лучшее, что я могу предложить за все те дни, что ты меня прикрывала. К сожалению, не могу подвезти тебя: моя машина осталась во дворе семейного особняка. Предательски ей в ту же секунду захотелось принять его приглашение: сидеть в свете уютных жёлтых ламп, наблюдать, как его длинные пальцы держат фарфоровую кружку, и обсуждать их рутинные дела, кривляясь его очередному замечанию. Найти покой. Но, спохватившись, она произнесла: – Не думаю, что это хорошая идея. Снова начнёшь жаловаться, что я не умею заваривать чай. Не горю желанием выслушивать эти необоснованные претензии… – Обещаю, заваривание чая в этот раз беру на себя, – перебил её Уилл, слегка повернувшись к двери в молчаливом приглашении. Ким поджала губы, вглядываясь в серое полотно дождя. Чёртов дождь, как легко он позволяет найти причину остаться. – Это приказ, сержант Ладелл, – его голос прозвучал строго, но мягкие черты лица выдавали истинные чувства. – Пф. Как низко, Уиллам, – пробурчала Ким. – Ладно. Я остаюсь. Но только потому что мне ужасно любопытно попробовать этот твой “правильный” чай. – Она скривила лицо, явно передразнивая его. – Пусть будет так, – кивнул Уилл и незаметно даже для самого себя улыбнулся.

☀ ✧ ☀ ✧ ☀

Квартира выглядела мрачно, но просторно. Огромные окна, завешенные тёмными плотными шторами, не пропускали серый дневной свет. Гостиная была обставлена дорогим мебельным гарнитуром, состоящим из массивного дивана, кофейного столика с резными деревянными ножками и пары внушительных кресел, утопающих в мягком ворсистом ковре; вдоль стен растянулись увесистые шкафы, плотно заставленные книгами, часть из которых хаотично лежали друг на друге, заполняя всё доступное пространство на полках. Комнату освещала старинная люстра, когда-то ещё служившая подвесным канделябром для свеч, сейчас же модернизированная под использование лампочек. Впрочем, её света не было достаточно для освещения просторной гостиной, и отдельные уголки комнаты оставались сокрыты в полумраке. Казалось, эта квартира, лишённая собственной личности, была всего лишь продолжением того мрачного особняка, в котором вырос Уильям. Уилл прошёл в зал, жестом приглашая Ким последовать за ним, но та нерешительно замерла на пороге прихожей. – Испугалась, что мой чай окажется намного лучше твоего, и планируешь побег? – поинтересовался Уилл, вопросительно глядя на неё. – Нет, испугалась счёта, который ты мне выставишь после того, как я испорчу твой дорогущий диван своей мокрой одеждой, – окинув себя выразительным взглядом, пробурчала Ким, и словно в подтверждение её слов с рукава пиджака на паркет упала очередная капля дождя, расползаясь по нему тёмным пятном. Уилл окинул взглядом её мокрую фигуру и, спохватившись, развернулся к закрытой двери, за которой скрывалась спальня, виновато бросив: – Извини, я не подумал. Подожди здесь одну минуту. – Д-да ничего… Сама виновата, – слегка растерянно сказала Ким, провожая взглядом удаляющуюся фигуру, и добавила шёпотом: – Что-то ты слишком часто сегодня извиняешься, Уиллам… Ким осталась стоять посреди тусклой прихожей, наблюдая, как всё более редкие капли, падающие то с волос, то с одежды, окрашивали паркет в тёмно-коричневый узор, достойный художников-пуантилистов. Еле сдерживая себя от того, чтобы развернуться и убежать, она продолжала бороться с необъяснимым беспокойством, что нарастало последний час в её груди. Она не могла найти объяснение этой тревоге – почему это чувство столь резко напало на неё после разговора с Лорен, почему ей казалось, что приди она к этому дому, сможет найти успокоение, и почему даже после привычного перекидывания остротами с Хоуксом ей не стало легче. Всё это лишь вызывало новые волны тревоги, одна за одной накрывающие её способность рационально мыслить. Уилл, как и обещал, вернулся буквально через пару минут, неся в руках стопку светлой одежды. – Ничего лучше предложить не могу, так что, надеюсь, ты смиришься с тем, что тебе придётся надеть мою пижаму. Но это все её минусы, – улыбнулся он, протягивая комплект из рубашки и широких штанов. – Думаю, я всё ещё могу уйти. – Свежепостиранная и сухая. – Ладно, давай уже сюда, – пробормотала Ким, хватая одежду и склоняя голову, чтобы скрыть за мокрыми прядями предательски накативший румянец. – Где можно переодеться? Уилл проводил её до гостевой спальни и, закрывая дверь с обратной стороны, бросил, чтоб она не задерживалась, – идеальный чай требует идеальной температуры.

☀ ✧ ☀ ✧ ☀

Ким вышла из спальни, утопая в широких длинных штанинах и рукавах. К счастью, штаны подвязывались поясом, что позволило крепко стянуть их на талии и не рисковать потерять их при каждом шаге. И если абстрагироваться от того факта, чья это была пижама, то в общем-то она ощущалась довольно комфортной, а главное тёплой. Прозябшее под холодным дождём тело уже практически вернуло своё тепло, не хватало лишь завершающего элемента в виде горячего чая. – Располагайся на диване, – крикнул откуда-то из глубины кухни Уилл, услышав шаги в гостиной. Ким вошла в полумрак просторной комнаты. Её взгляд упал на чёрно-белую фотографию, что одиноко висела на стене между шкафами. На ней было запечатлено семейство Хоуксов лет десять-двенадцать назад, если судить по возрасту Уилла. Все как один изящные, стройные, с аристократичной осанкой и утончёнными манерами, что считывались даже с застывших поз. И всё же, несмотря на одинаковые образы, их лица передавали совершенно разные эмоции. Стефан был запечатлён с сосредоточенным серьёзным выражением, недоспускавшим компромиссов: хмурые брови, прямой жёсткий взгляд и сжатые губы. Жозефина, словно пытаясь стать противовесом собственному мужу, мягкой улыбкой сглаживала его резкие черты, одним лишь взглядом передавая всё своё тепло и любовь к семье. На лице Рафаэля застыла тень тревоги и неловкости, словно ему было не по себе рядом с собственными родителями; во всей его позе читались напряжение и готовность в любой момент сорваться. Но Уилл… Уилл выглядел искренне счастливым. На его лице сияла широкая жизнерадостная улыбка, не похожая ни на одну из тех, что ей приходилось видеть. Когда же она исчезла? – О чём задумалась? – мягкий голос выдернул Ким из потока непрошенных размышлений, заставляя резко отскочить от фотографии, словно бы её застали на месте преступления. – Вы очень красиво выглядите, – произнесла Ким, кивая в сторону рамки. – Обычно про семейные фотографии говорят, что люди на них выглядят счастливыми, – как ни в чём не бывало подметил Уилл. – Ты точно выглядишь… – Счастье в неведении, не правда ли? – и хоть Уилл произнёс это в своей обыденной манере, горькая усмешка, что он старался скрыть, не ускользнула от внимательного взгляда Ким, вытренированного годами полицейской работы. Уилл подошёл к кофейному столику и поставил поднос с дымящимися чашками и парой тарелок с бутербродами и печеньем. Расставив посуду, он присел в кресло, оставляя диван целиком для своей гостьи. – Ого, еда! – оживилась Ким и, потирая руки, в доли секунды пересекла комнату, чтобы упасть на мягкие подушки. – Я смотрю, тебя очень легко осчастливить, – усмехнулся Уилл, протягивая ей чашку. – Я никогда этого и не скрывала. Еда – моя главная любовь, – громко заявила Ким, лихорадочно метаясь между бутербродами и решая, с какого начать трапезу. – С таким соперником тяжело тягаться, – подметил Уилл и резко замолчал, осознав сказанное. Оба одновременно подняли кружки с чаем, заполняя неловкую паузу. Ким неспешно пережевывала бутерброд, украдкой поглядывая на Уилла, который, оставив кружку, откинулся на спинку кресла и словно бы намеренно избегал смотреть в её сторону. Его взгляд, блеклый и измученный, выдавал беспокойство, которое он старательно прятал за привычной маской вечно собранного и рассудительного Уилла. Она могла бы придумать сотню глупых и ни к чему не обязывающих тем. Тем, которые можно было бы безопасно обсудить, чтобы не тонуть в этой обволакивающей тишине. Но в голове крутилась лишь одна запретная тема, которую она не имела права поднимать, которая была вне рамок их отношений с Хоуксом, которая могла направить их и так непростой вечер в ещё более неловкое русло. Но сколько бы она ни твердила себе, что это её не касается, что она будет выглядеть глупо, что это нарушит их давно выстроенный порядок общения, что у неё нет никаких прав лезть в его личную жизнь, Ким не могла побороть то непонятное разрывающее чувство, что поселилось у неё в груди с недавнего разговора с Лорен. Она отказывалась признаваться даже себе, почему ей так необходимо было услышать правду лично от Уилла. Если она попробует разобраться в себе, понять, что заставляет её желать знать, что порождает это запретное любопытство, всё закончится катастрофой. Она собственноручно разрушит тот мир, где её роль сводилась к тому, чтобы быть местным шутником, доводить всех (особенно его!) до уже обыденных нервных срывов, отвлекая от настоящей боли, поджидавшей их каждый день на работе. Но если она позволит себе потревожить то, что словно проснувшийся вулкан напирает изнутри, сможет ли она вернуться к привычному укладу, когда всё вокруг накроет разрушительная лавина? Сможет ли продолжать доставать его своими гротескными карикатурами и театральными монологами? Сможет ли и дальше непринуждённо шутить и заразительно смеяться в ответ на его выразительное порицание? Сможет ли так же простодушно щипать его за лицо, стараясь стереть с него серьёзное выражение, и хитро улыбаться, наблюдая, как он закатывает глаза? Сможет ли специально раздражать его своей прокрастинацией, находя любой повод делать всё что угодно, кроме бумажной волокиты? Сможет ли, как прежде, оставаться с ним до поздней ночи в уже на удивление комфортной тишине офиса, прерываемой лишь монотонным скрипом ручек, заполняя многостраничные отчёты, которые они, не сговариваясь, привыкли делить между собой? Сможет ли ждать его на выходе из участка, пока он предоставляет Германну последний отчёт перед окончанием смены? Сможет ли и дальше с утра заваривать две кружки кофе, молчаливо ставя одну на его стол в их неоговоренном, но уже родном ритуале? Ей нельзя разбираться в себе. Нельзя думать об этом. Она лишь создаёт видимость разрушений, но никогда не позволяла себе быть настоящей причиной проблем. Но желание знать правду прожигает её изнутри, забирает весь воздух из лёгких, лишает характерной беззаботности, к которой привыкли все вокруг. Уже тенью накрыло её мысли, не позволяя думать ни о чём другом. Ей физически необходимо знать, чтобы потом, расправив плечи, вернуться к своему привычному беспечному образу. Иначе что от неё останется? – Говорят, ты женишься? – Ким вовремя успела поставить чашку на стол, в последнюю секунду почувствовав, как та зашаталась в её дрожащих руках. Услышав вопрос, Уильям наконец посмотрел на неё. Доведенный до совершенства самоконтроль на мгновение дал сбой – его лицо исказилось в смятении. Но уже через секунду годами воспитываемый образ безупречного аристократа взял вверх, скрывая под собой иные недопустимые эмоции. – Лорен сказала? – спросил он, уже зная ответ, но подсознательно оттягивая дальнейший разговор. – Да. Она думала, что я в курсе. – Ким пожала плечами, пытаясь всем своим видом показать, что этот разговор – лишь один из сотни подобных. Ничего особенного. Ничего, что могло бы её взволновать. – Я должен был сказать. Ким растерянно взглянула на него. Почему в его голосе проскользнула вина? Почему одна эта едва уловимая интонация заставила всё внутри неё болезненно сжаться, пробуждая нелепое желание коснуться его, успокоить, избавить от этой противоестественной ответственности перед ней? Он и так обременён обязательствами. Она не хочет становиться очередным камнем в том болезненном грузе, под тяжестью которого он каждый день пытается не сломиться. Ким едва заметно качнула головой, прогоняя гнетущие мысли. – Начальство не обязано отчитываться перед подчинёнными, – повторила она заранее отрепетированную фразу в тщетной попытке удержать разговор во мнимых рамках. – Ким… – Уилл посмотрел на неё. Его губы плотно сжались, будто он сам не знал, что имеет право сказать, а что лучше оставить несказанным. – Так когда свадьба? Надеюсь, вы позовёте коллег? Уверена, на вашей свадьбе будет шикарный стол! Она говорила громко, быстро, размахивая руками в попытке показать масштабы воображаемого стола, но несмотря на это, её голос, что всегда словно яркий свет заполнял любое пространство, звучал безжизненно и тускло. Её взгляд перепрыгивал с одного предмета мебели на другой, старательно избегая встречи с потемневшими в тусклом свете глазами напротив. – Отец настаивает, чтобы мероприятие состоялось весной, – безразлично ответил Уилл. Его пальцы с силой вплелись в волосы и резким, дерганым движением зачесали их назад. – Ого! Он не теряет времени зря. Полагаю, вы встретили по-настоящему достойную невесту! – Ким сцепила пальцы в замок и вытянула руки перед собой, придавая себе расслабленный вид. Но внутри что-то необъяснимо кольнуло, боль разлилась по груди, сдавливая её, не давая свободно вдохнуть. Губы Уилла сжались в тонкую линию, словно бы подсознательно он не желал обсуждать эту тему, но после секундного колебания всё же приглушённо произнёс: – Идеальную… – Мои поздравления! – резко, чересчур бодро, практически вскакивая с дивана, произнесла Ким, не обращая внимание на направленный на неё взгляд исподлобья. – Идеальную, по мнению моего отца, – никак не отреагировав на неловкие поздравления, отстранённо закончил Уилл. Ким накрыло чувство стыда. Её карие глаза наконец задержались на осунувшейся фигуре напротив, придавленной тяжестью ожиданий. В попытке скрыть непонятные ей чувства за привычным энтузиазмом, она чуть было не упустила самое важное. – А что насчёт тебя? – вкрадчиво спросила Ким, не уверенная ни в своём вопросе, ни в том, готова ли услышать ответ. – Я тоже считаю её идеальной, – пожал плечами Уилл. – Идеальной для того образа и той жизни, что отец ожидает от меня. Оба замолчали. Отчего-то, чтобы продолжить разговор, Ким потребовалось сделать над собой волевое усилие. Удивительно, ведь в ней никогда не было этой бессмысленной робости. Вечно шла напролом, в любом деле предпочитая задавать вопросы напрямую, без оглядки на неловкость или смущение. Для неё главным было докопаться до самой сути, избегая извилистых путей, способных увести в ложном направлении. Сейчас же хотелось бежать по лабиринту недомолвок, теряться в веренице недопониманий, замирать на распутье незаданных вопросов, отдаляясь от единственно важного ответа, который она так боялась услышать. – А чего хочешь ты сам? Уилл на мгновение отвернулся к окну, наблюдая за серой стеной дождя, что искажала пейзаж снаружи. – Не помню, когда в последний раз меня об этом спрашивали. – Его глаза, словно околдованные, оставались прикованными к окну. – Знаешь, детям иногда составляют распорядок на день и заставляют неукоснительно ему следовать? В моём случае, как только я осознал себя, мне вручили давно подготовленный распорядок на жизнь. Всё было расписано и предрешено задолго до моего рождения. Изо дня в день мне напоминали, что и как я должен делать, что меня ждёт и чего от меня ожидают. Учёба, карьера, знакомства, хобби, даже досуг – все эти переменные в жизни других людей были постоянными в моей. Годами я следовал по проложенному для меня пути. Честно говоря, я и сам забыл, что такое выбор. Я позволил себе закрыть глаза и плыть по течению, зная, что всё равно окажусь там, где мне суждено. Мне казалось, что иное для меня невозможно. Но не все переменные поддаются контролю. И в мою идеально выстроенную, предопределённую жизнь ворвался ураган. – Звучит как начало чего-то интересного, – улыбнулась уголками губ Ким. – Я так не считал, – Уилл задумчиво покачал головой. – Меня пугало, как легко я стал переступать через стены, которые строил годами. Как часто позволял себе быть не тем, кем должен был. Рациональность и предсказуемость моей жизни оказались на грани краха. Но больше всего пугало то, что я начал чувствовать воодушевление, волнение, словно пробуждался после долгого сна. Слишком незнакомо. Слишком притягательно. Мне нельзя было к этому привыкать. Нельзя было хотеть свернуть с пути. Нельзя было оставаться в этом урагане. Но я хотел. И я хочу. С каждой фразой голос Уилла набирал силу, и последняя была произнесена с той уверенностью, что отсутствовала в нём весь вечер до этого. Впервые за долгое время их взгляды встретились, и Ким подумала, что и ей самой бы хотелось остаться в безмятежном океане, что таили его глаза. Почему-то рядом с Уиллом хаотичный шторм внутри неё превращался в лёгкий бриз. – Тебе стоит начать ценить свои желания, – тише обычного произнесла Ким, сама не до конца понимая, к кому конкретно обращён её совет. Это были всего лишь слова, но что ещё она могла? Она заметила ту горькую усмешку, что на мгновение мелькнула на его лице, понимала, что её совет не чужд ему, но одного желания мало. Когда с детства тебе внушают, что ты не имеешь права выбора, что вся твоя жизнь давно предрешена, что ты обязан стараться ради образа семьи, разве достаточно одних слов, чтобы выйти из-под этого гнёта и не уйти с головой в тёмные воды чувства вины и самобичевания? Всё было намного сложнее, чем простое “ставь себя и свои желания на первое место”. Воспитываясь в любящей и чуткой атмосфере, ей сложно было представить, как сильно давит на Уилла навязанная годами ответственность. И всё же Ким не могла не заметить тот внутренний конфликт, что бушевал между вынужденным долгом и стремлением к свободе. И она инстинктивно почувствовала непреодолимое желание успокоить его. Это был мимолётный порыв, тот, что заставит её недоумевать в будущем, но не подлежащий сомнению сейчас. Она подвинулась на край дивана, ближе к его креслу, и без колебаний лёгким движением накрыла его сжатую в кулак руку. Он не отдёрнул руку, не поднял удивлённый взгляд в ответ, и Ким облегчённо выдохнула, обещая себе, что обязательно разберётся в своём поведении и поймёт, почему её сердцебиение ускорилось, словно она только что бежала несколько кварталов за преступником. Это было далеко не первое их соприкосновение: они не раз обнимались, не раз пожимали друг другу руки, и она многократно позволяла себе дёргать его за щёки, выводя из себя. Тогда почему же это невинное касание рук казалось более интимным и волнительным, чем все предыдущие? Но все её мысли рассеялись, как только она почувствовала, как теперь уже её руку накрывает его вторая ладонь. – Спасибо. – Мягкое, кроткое слово, что таило в себе больше, чем объёмные благодарственные речи. За окном серой стеной продолжал идти дождь, не утихая ни на мгновение. Деревянные рамы широких окон содрогались в страхе перед природным могуществом, тихим скрипом вымаливая пощаду. Молнии, сопровождаемые тугими раскатами грома, резко и непоколебимо стремились расколоть небо и землю. Ким никогда не чувствовала себя спокойнее. Неужели одно сближение, одно касание может стать той самой тихой гаванью, где можно спрятаться от шторма? Уилл поднялся с кресла, плавно отпуская её руку, нарушая тем самым их неожиданно образовавшееся единение. Пройдя несколько шагов, он остановился возле фортепиано и, повернувшись к Ким, спросил: – Не против, если я сыграю? – Нет, конечно, – Ким улыбнулась и покачала головой. – Честно говоря, всегда хотела услышать. Всё время приходится верить Лорен на слово, когда она расписывает, какой ты талантливый пианист. – То есть вы частенько говорите обо мне? – непривычно ухмыльнулся Уилл, и на секунду Ким растерялась. – Не льсти себе, – опомнившись, ответила она, закатив глаза. – Лорен просто любит впадать в ностальгию по детству. – Мы все этим грешим. Тогда казалось, что ты можешь всё и достигнешь всего, а если что-то и не получается, то обязательно получится, когда вырастешь. Только повзрослев, понимаешь: ребёнком у тебя было больше свободы и возможностей. По крайней мере, можно было мечтать и верить. Сейчас этой привилегии больше нет. – Я и сейчас постоянно мечтаю перед сном, – пожала плечами Ким. – Я и не сомневался. – Это плохо? – Нет. Это часть твоего очарования, – сказав это, Уилл сел за фортепиано, отвернувшись спиной к гостье, так и не заметив, как лёгкий румянец покрывает её щёки. И едва его пальцы коснулись черно-белых клавиш, как вся комната наполнилась хрупкой мелодией, с первой ноты цепляющей те сокрытые струны души, что годами были расстроены. Ким вся замерла. Она не могла не узнать эту мелодию – ту самую, что когда-то в ночах механическим звуком тихо лилась с её прикроватного столика. В самые беззвёздные ночи она удерживала её от падения во мрак болезненных воспоминаний о сестре; успокаивала и направляла, пока Ким боролась с приступами паники и жмурила глаза, отгоняя образы неподвижного тела на больничной койке. На фортепиано мелодия звучала мягко и плавно, пленительным потоком окутывая сознание и наполняя его горько-сладким ощущением. Тем самым противоречивым чувством, которое овладевает, когда ничего нельзя вернуть или изменить, но всё же ты благодарен за то, что это было в твоей жизни. За то, что можешь хранить эти воспоминания. За то, что однажды, снова окунувшись в прошлое, сможешь улыбнуться. Откуда Уилл знал эту мелодию? Возможно ли, что и у него в детстве была музыкальная шкатулка, спасавшая от ночных кошмаров? И дрожат ли теперь его пальцы от одного лишь предвосхищения знакомых нот? Или для него это всего лишь очередное музыкальное произведение? Ровный тихий голос нарушил оцепенение Ким, превратив фортепиано в свой аккомпанемент. Слова мягко переплелись с мелодией: Когда на мир опускается ночь, И ты сбилась с пути, Когда бушует ливень, И твой мир окрашен в серый, Когда снаружи поджидают волки, И кажется, что тебе нигде не спрятаться. О, не переживай, просто помни, Помни, что я тебе говорил. Милая, закрой свои усталые глаза, Всё будет хорошо, Пусть лёгкий бриз унесёт твои слёзы – Нет причин плакать. Ким никогда не слышала эти слова, не знала, что щемящая мелодия из шкатулки не была полноценной. Но теперь с первых строк, с первых слов она почувствовала, что мелодия наконец приобретает своё завершение. Завершение, что ей придавали мерный голос и плавные движения рук. Приляг – никто не причинит тебе боль, Отпусти свои страхи вместе с потоками воды, Сумеречный свет присмотрит за тобой, Позволь этой колыбельная направить твои сны. А когда взойдёт солнце – Я буду рядом с тобой. И откуда в этом мужчине с ранней бороздкой между бровями и строго сжатыми губами столько нежности и чувственности? Почему от одного его голоса реальность размывается и остаются лишь четкие контуры фигуры у фортепиано? Когда ростки превратятся в деревья, А мосты обратятся в пыль, Когда покажется, что солнце застыло, И мечи покроются ржавчиной, Когда дикая глушь окружит тебя, И твой голос превратится в тяжелый вздох, О, не переживай, просто помни – Тени скоро рассеются. Милая, закрой свои усталые глаза, Всё будет хорошо, Пусть лёгкий бриз унесёт твои слёзы – Нет причин плакать. Уилл больше не пел, но финальные минорные аккорды, стихающие с каждой нотой, наносили невидимые удары прямо под рёбра, не позволяя продохнуть и перевести дыхание. Наконец, на секунду задержав тонкие пальцы в воздухе над клавишами, ожидая пока последнее эхо мелодии растворится в шуме дождя, Уилл повернулся на стуле к своей единственной слушательнице, сохранявшей на протяжении всего небольшого выступления почтительную тишину. В какой-то момент он даже подумал, что, возможно, она с первых нот заскучала и заснула. Впрочем, не ради последнего ли и исполняются колыбельные? Поворачиваясь, он ожидал увидеть на её лице что угодно: удивление, ухмылку, незаинтересованность, но точно не это. – Ты что, плачешь? – Что? – Вопрос Уилла словно бы стал для Ким откровением, и она в какой-то нерешительности провела рукой по щеке и, обнаружив мокрые дорожки, откинула голову на спинку дивана, словно стараясь скрыть следы своей чувствительности. – Неужели я настолько плохо играю? – попытался пошутить Уилл, но на его лице читались озадаченность и тревога. – Просто ужасно! Где можно вернуть деньги за билет?! – Ким широкими движениями ладоней протерла щеки и снова выпрямилась, вернув себе привычную улыбку. – Ким… – Уилл подошёл к ней, но на этот раз сел на диване рядом с ней, так что их разделяло всего одно неосторожное движение. – Откуда ты знаешь эту песню? – Это колыбельная. Мама часто играла её в детстве. И научила и меня. Она считала, что даже в самую беспокойную ночь её звучание поможет разогнать мрачные мысли, не позволяющие уснуть, – теперь когда они находились ближе, чем когда-либо сегодня, его голос звучал на грани шёпота. – Она была права? – Ким повернула голову в сторону Уилла, который продолжал смотреть прямо перед собой. – Ни в одну из ночей, что я провёл у её кровати, напевая эту колыбельную, я не смог прекратить её собственные кошмары. – Родители часто ошибаются. Но никогда не признаются в этом, – пожала плечами Ким. – Нам не всегда обязательно их слушать, даже если тебя одолевают чувства вины и долга. Уилл ничего не ответил, но, повернувшись к ней, словил её взгляд – и в глубине его пристальных голубых глаз читалось, что он прекрасно понимает, о чём она. Чувство долга давно стало частью него: проникло глубоко в кости, впиталось в кожу, циркулировало в крови как вирус, годами подавлявший его собственные желания ради того, чего от него ожидали. С детства ему внушали, что говорить, с кем дружить, что учить, что читать, что есть, какую одежду носить, что должно нравиться, а чего человек его статуса должен избегать. Каждый день ему напоминали, что он обязан блюсти репутацию фамилии и поддерживать величественность рода. Не помогло и то, как резко и бесследно сбежал Рафаэль, возложив ношу главного наследника на ещё хрупкие плечи Уильяма. А вскоре и последний оплот поддержки – слабая улыбка матери – пал, оставив растерянного Уилла наедине с закалённым побегом старшего сына отцом. Разве мог он противостоять нескончаемым требованиям и ожиданиям, которые нарастающей горой камней заваливали его личные предпочтения и желания, погребая их всё глубже и глубже, так, что, даже разбив руки в крови, невозможно было бы до них добраться? Он давно смирился и был готов идти по начертанному пути. Делал, как говорили, шагал, куда указывала стрелка отцовского компаса, не поднимая головы, не оглядываясь вокруг, ведь был ли в этом смысл? Желать тех дорог, на которые никогда не свернуть? – Ты заслуживаешь выбор, – словно читая его мысли, произнесла Ким, тихо – слова едва покинули диван. Не разрывая их зрительного контакта, она повернулась всем телом к Уиллу, поджав под себя ноги. – Мой выбор может не оставит мне шанса на спокойную жизнь. – Рука Уилла инстинктивно поднялась, и кончики его пальцев коснулись щеки Ким, скользнув вниз по её коже и застыв в почти призрачном соприкосновении. Неожиданная близость заставила их обоих замереть в секундном замешательстве. Его рука дрогнула, и Ким в порыве необъяснимого испуга, что всё исчезнет, наклонила голову к его длинным пальцам, крепко прижимаясь к ним щекой. Голубые глаза слегка расширились, но лишь на мгновение, после чего его черты смягчились, и лёгким движением он погладил её лицо, заставляя Ким задержать дыхание. Как могла она одновременно хотеть и бояться этих прикосновений? В какой момент их рутины – утренних кофе, долгих патрулей, нескончаемых отчётов, ночных вызовов, опасных погонь – она стала следить за его взглядом, узнавать перемены в его настроении, стараться дарить ему успокоение и одновременно находить комфорт в его мягком, но уверенном голосе? Она никогда не думала и не позволила бы себе думать о нём вне работы, их жизни пересекались лишь в одной точке и после каждой рабочей смены расходились в противоположных направлениях. И однажды им было суждено разойтись навсегда, отдаляясь так, чтобы никогда уже не оказаться в зоне видимости друг друга. Это было неизбежно. Их социальный статус, воспитание, материальное положение ступень за ступенью возводили лестницу между ними. Ким знала, что ей не подняться, и осознание этого никогда не пугало и не разочаровывало. Так почему же сейчас так хотелось, перепрыгивая через ступень, без оглядки взбежать к нему и увести его с этой чёртовой лестницы? Что в действительности сподвигло её сидеть под дождём у его дверей? Это же Уиллам! Тот самый Уиллам! Аккуратист, что следует всем правилам и выверяет каждый знак препинания в отчётах. Зануда, готовый на любую её шутку ответить моралистским порицанием и тяжёлым взглядом исподлобья. Педант, что даже после двух смен подряд прежде, чем выйти на улицу, проверит, все ли полагающиеся складки на одежде присутствуют, а ненужные отсутствуют. И если разбудить его ночью, он без сомнения сможет зачитать по памяти любую статью уголовного кодекса со всеми параграфами и пояснениями. Он тот, кто живёт с убеждением: стоит лишь позволить себе расслабиться и допустить долю беспечности – и катастрофа неизбежна. И он тот, кто совершенно и несомненно не даёт ей покоя! Не даёт ей покоя... Конечно. Это же Уилл. Тот самый Уилл. Тот, кто готов терпеть все её выходки, пусть и не без непрекращающегося возмущения. Тот, кто руководствуется принципом: справедливость превыше всего. Тот, чей проницательный взгляд лишён предвзятости, но наполнен любовью к своему призванию. Тот, кто, несмотря на воспитание, ценит людей за их поступки, а не за происхождение и род. Тот, кто забывает обо всех правилах и предписаниях и готов рискнуть жизнью, если дело касается спасения близких. Тот, кого всю жизнь учили считать собственные мягкость и доброту за слабость, но не смогли изменить. Тот, чьё сердце открыто для каждого, но не готово принять самого себя. Ранимый и потерянный, он продолжает быть опорой другим, даже не подозревая, как нужна она ему самой. Тот, чей мягкий взгляд рождает в ней спокойствие, о существовании которого она и не подозревала. Тот, кто заслуживает быть счастливым так, как сам того пожелает. – Давай сбежим, – выпалила Ким на одном дыхании, и в то же мгновение замерла, осознав, что только что предложила. – Что? – рука Уилла зависла в воздухе, больше не касаясь её лица. Его светло-голубые глаза внимательно изучали её, словно выискивая хоть малейший намёк на то, что она снова вернулась в своё привычное шутливое настроение. Ким обхватила его руку и, не разжимая пальцев, мягко прижала её к дивану между ними. – Давай сбежим, – повторила она уже более уверенным голосом, глядя ему прямо в глаза. Ни один мускул не дрогнул на её лице под пристальным взглядом напротив. Пусть все знают её как весёлую, безбашенную, отчаянную, ту, кто самое жуткое место преступления может превратить в сцену для гротескного представления, но он… Он из тех, кто смог разглядеть в ней то, что пряталось под многочисленными слоями широких улыбок и дерзких шуток. – Ты и вправду непредсказуемая, – улыбнулся Уилл, укладывая свою вторую руку поверх её и поворачиваясь всем телом в её сторону. – Но ты же знаешь, что это невозможно? Ким закатила глаза. – Всё возможно, Хоукс. Ты слишком ограничен в своих фантазиях. – Согласен, - кивнул Уилл, сжимая её руку. – В моих фантазиях мы никогда не сбегали как герои бульварного романа. Ким изогнула бровь и, слегка наклонив голову, спросила: – То есть у тебя были фантазии о нас? Щёки Уилла слегка порозовели от двусмысленного вопроса, но, быстро справившись с непрошеными эмоциями, он произнёс: – Ладелл, вечно ты всё выворачиваешь с ног на голову! – и хоть тон его звучал нарочито осудительно, его руки не отпускали её, а в глазах загорелась знакомая искра, что придавала им живой блеск. – Ладно-ладно, – примирительно пробурчала Ким. – Если тебе не нравятся бульварные романы, мы можем сбежать как герои детективной истории: словно два грабителя, обчистивших банк на круглую сумму и укатывающих в светлое будущее под лучи заходящего солнца. – Ты же в курсе, что в конце таких историй плохие парни всегда оказываются за решёткой? – Ну ты и зануда, Уиллам, – покачала головой Ким. – Тогда что было в твоих фантазиях? Уилл замолчал. Оказалось, что храбрость требуется не только для поимки опасных преступников, но и для простого разговора, когда карие глаза напротив ждут того, в чем ты боишься признаться самому себе даже в мыслях. – В моих фантазиях мы никогда не сбегали, – голос Уилла сначала нерешительный с каждым словом приобретал силу и твёрдость. – Там я всегда набирался храбрости, чтобы сказать отцу всё то, на что в реальной жизни не могу решиться. А после, когда мне больше не пришлось бы ходить на бесконечные встречи с идеальными девушками, я бы пригласил одну сумасбродную сержантку на свидание. И она бы, конечно, согласилась. Мы бы провели прекрасный вечер, в течение которого мне всего раза два пришлось взывать к её благоразумию. – Его губ коснулась лёгкая улыбка. – Видишь, я тот еще фантазёр, так что не стоит упрекать меня в отсутствии воображения. – Если отбросить тот факт, что в этих твоих фантазиях тебе пришлось всего пару раз отчитывать сумасбродную сержантку, всё остальное звучит довольно правдоподобно, – несмотря на игривые нотки в голосе, взгляд Ким оставался пристальным и глубоким. – Я даже могла бы представить такое в реальной жизни. Думаю, тебе всё же стоит ещё немного поработать над размахом своего воображения. С этими словами Ким придвинулась ближе и, откинув тревожные сомнения, уткнулась лбом в грудь Уилла, едва касаясь носом ключицы сквозь тонкую ткань рубашки. Она замерла, охваченная иррациональным страхом от того, насколько близко оказалась к нему, но ещё сильнее её пугало то, насколько ближе ей хотелось бы быть. Она почувствовала, как Уилл на несколько секунд застыл, словно перестал дышать. Но уже через мгновение его руки легли ей на спину, крепко прижимая её к себе. В его объятии, что окутывало саму душу, в её дыхании, что, пробиваясь сквозь ткань, касалось его кожи, не было больше сомнений. – Думаю, мне стоит начать с того, чтобы воплотить эту фантазию в жизнь. А потом мы сможем обсудить твоё представление о бурном воображении. – Уилл положил голову ей на плечо и в ту же секунду почувствовал, как её тонкие пальцы лёгкими движениями касаются его волос, зарываются в них, успокаивающе перебирают пряди, растрёпывая их и стирая последние следы его безупречной причёски. И почему-то именно в этот момент он понял, что никогда прежде не чувствовал себя настолько свободным, настолько собой. – Ты же знаешь, что ты мой ураган? – почти шёпотом, пряча слова в её плечо, спросил Уилл. Ким не ответила, но, слегка приподняв лицо, коснулась сухими губами его оголённой шеи чуть выше воротника рубашки, разгоняя внутри него сотни вихрей. Она знала.

Никогда не верь в нерушимость планов.

В один день ураган налетит и сметёт всё то,

что строилось годами, не оставив и основания,

сбив с пути так, что прежней дороги уже и не найти.