песнь песней

      солнце уже выцарапывало из-за соседской крыши первые жадные лучи, но они уже давно встали. вернее, не ложились.        казалось, все, кроме этого дня перестало существовать. ночь растаяла в коротких, но громких смешках, прерываемых соседскими стуками в батареи, в историях в тик токе с придурошными масками, в приглушенных поцелуях, которым вторит невыключенная с динамика музыка.       их любимая.        они дожимали последние часы в месте, которое уже нельзя было назвать домом.        квартира была пустой скорлупой, а душа этого места упакована в два с половиной чемодана (третий в процессе сборки) у двери, готовая к трем пересадкам, к побегу в город, где не нужно прятаться.       пути назад не было.       взгляд сережи скользнул по знакомым стенам, по безжалостным пятнам на белых, почти песочных на свету обоях, оставленным снятыми полками и постерами. пыль, взметнувшаяся за вчерашним упаковыванием, всё ещё висела в косом луче, делая пространство еще более архивным. и упёрся в профиль, освещённый тёплым, почти медовым утренним светом.        в изгиб брови, в ресницы, отбрасывавшие на скулу крошечную, дрожащую тень, в едва заметную выпуклость шрама над губой, след от вчерашней наспор открытой бутылки короны зубами.       по этому лицу, по этому божьему, абсолютно для него совершенному и единственному созданию, его взгляд будет пробегаться снова и снова. пока механизм зрения не исчерпает себя, что для него самого означало, до последнего вздоха.        он тянет руку и жмется ближе. тело искало тепла, того живого, глубокого жара, что копился под чужой кожей. острый холод, просящийся самые в кости, колом стоял в комнате, от него шла мелкая дрожь по спине, и только в трех точках, ребрах, коленях и ступнях, существовало спасение.       кончики пальцев коснулись щеки. провели по линии брови, по тонкой синеватой коже под глазами, по побелевшей отметке над губой, будто проверяя. не сумасшедшее ли это сновидение? не усталый стрессовый мираж?       однако сережины отпечатки фиксировали теплую мягкую кожу, подтверждая истинность этого силуэта. рельеф лица возникал под его прикосновением, как небоскреб из тумана.       и глядя на него, на это единственное в мире сочетание черт, брюнет все думал.        что вообще было до него? до этого единственного в мире сочетания черт и гипнотизирующего взгляда зеленых глаз?        если отмотать память назад, за пределы их первой встречи, там обнаруживалась не жизнь, а ровное, бесцветное поле. ни боли, ни радости, ничего, что имело бы настоящий вес. пустота.       не черная дыра, а просто… ничто.        статичный фон, белый шум, будто космос до своей первой вспышки света. ни материи, ни времени, ни точек отсчета. вся реальность, вся её плотность и сложность, родилась позже.       все же, его уже не заботило что было в прошлом.       он рад, что единственный декабрьский цветок его жизни не завял. он смог выбиться из мерзлой земли, из-под спрессованного снега осуждения и ядовитых слов в спину, которые лились, вероятно, из зависти к такой связи, подобной которой не было эквивалента, из сырости чужих предрассудков, чтобы расцвести именно с ним. в этом странном, лишенном мебели пространстве, это цветение было ярче любого букета, громче и чувственнее любого их релиза.        их любовь теперь не будет позором, ее не надо будет скрывать, переводить в шутку, галлюцинацию и невнимательность чьих то уставших глаз. она наконец то сможет выпрямиться во весь рост, однако до сих пор не будет нуждаться в зрителях.        конечно, если бы была возможность, он выкричал бы это чувство с крыши каждого дома в городе, который покидал. чтобы каждый, кто слышит, наконец понял, что для него ценнее, цифра слушателей в на карточке артиста или же возможность без страха поцеловать его запястье на улице среди бела дня.       но зачем?       пусть весь мир догадается сам. по тому, как они больше не отпрыгивают друг от друга на улице. по тому, как их молчание теперь спокойно, а не напряжённо. по тому, как в новой жизни на их дверях не будет щеколды изнутри, а под ковриком «добро пожаловать» будет умиротворенно лежать ключ.       на часах 9:27, за минутами следуют еще один поцелуй в шею, оставляющий на коже холодное пятно слюны, еще один осторожный укус за мочку уха, еще одна ладонь под футболкой, оглаживающая и пересчитывающая ребра. сдавленное чужое хихиканье, идущее из глубины грудной клетки, смешивается с тяжелым дыханием и хрустом одеяла, а затем растворяется в мягких податливых губах.        сережа словил смеющийся рот своим, чувствуя вибрацию смеха прямо у себя на языке. это было странное ощущение, трясущаяся плоть, влажное тепло и солоноватый вкус кожи. смех заставил их оторваться на миг, разомкнуть ставшие слишком липкими губы.       — ну все-все, хватит, — хрипло выдыхает ицков, не вселяя особых надежд на продолжение, — там еще сумка недособрана.       он сделал движение, чтобы отстраниться, но сережа был быстрее. он нежно погладил влажную от пота и поцелуев кожу на задней стороне его шеи, а затем провел кончиком языка по линии челюсти. дима вздрогнул всем телом, как от разряда статики.       — ди-им, до вылета еще дофига времени, давай последний нелегальный минчик, м?               блондин цокнул языком и закатил глаза с преувеличенным, почти театральным раздражением, но все его тело говорило об обратном. отказываться он не планировал.        сама формулировка последнего тайного действа действовала на него, как красная тряпка на быка. это был запретный плод, который вот-вот должен был потерять свои свойства, и от этого его вкус казался особенно острым, почти горьковатым. сережа знал, на какие кнопки нажимать.       дима наклонился ниже, дыхание отпечаталось горячим облаком на коже живота , прежде чем губы коснулись ее. он не сразу перешел к цели. он оставлял мокрые, медленные следы на впалом, татуированном животе. плоский и широкий язык скользил по контурам рисунков, по штрихам абстрактной геометрии.       он обводил каждый выгравированный под кожей контур, чувствуя языком гладкую кожу и чуть приподнятые, шершавые участки, где сидели чернила, будто читая шрифт брайля.       под губами и языком мышцы живота то напрягались, то слегка подрагивали. он чувствовал, как под кожей начинает нарастать тепло, как учащается пульс в паху.       дима двинулся ниже. рука натянула ткань боксеров, освобождая. он прижался горячей кожей своей щеки к жаждущему члену, почувствовал плотную, упругую тяжесть, а уже затем коснулся щекой. обвел губами контур головки, почувствовав ее влажность и особую, бархатистую текстуру.        сережа резко вдохнул, и его пальцы непроизвольно впились в светлые волосы, не толкая, а просто находя точку опоры. но он замешкался, пытаясь решиться, за какую из его двух макушек ухватиться, не мог понять, где пряди лежали удобнее.        в памяти всплыл мамин голос, что часто твердил ему о двойной макушке — редкой отметине и знаку удачливого человека. такому все в жизни даётся легко, будто само плывёт в руки. и счастье вокруг него вьётся, и другим он его несёт.        сережа тогда, в глубине души, не верил. не верил, что такие люди вообще существуют, эти сияющие, лёгкие существа, обходящие стороной острые углы судьбы. он оправдывал своё неверие перед самим собой просто: у него-то макушка была одна, самая обыкновенная.        хотя втайне он ей почти завидовал, ведь такая аномалия, как он слышал, всегда придавала волосам неистребимый, диковатый объём, жизненную силу, с которой не справиться никакой расчёске.       но теперь, каждый раз, когда он запускает ладонь в его густую гриву, а пальцы натыкаются на второе разделение в проборе, на ещё один скрытый центр притяжения, он всем своим существом понимает, что держит в руках, прямо сейчас невероятное везение его жизни.        только тогда, когда сережа ухватился за него посильнее, дима медленно принял в рот, контролируя каждый миллиметр. дмитриев почувствовал обжигающую влажность, плотное, равномерное давление губ и шершавую поверхность языка, которая проводила по самым чувствительным местам.        почувствовал как напрягается горло, как тот делает усилие, чтобы принять его глубже, как оно передавалось через легкий спазм мышц его челюсти, который сережа чувствовал кожей. дима двигался медленно и глубоко, осознавая каждое движение головой. свободная рука легла на низ живота, большой палец упирался в лобковую кость, создавая дополнительное давление, от чего каждое погружение ощущалось острее.       сережа уставился в потолок, запрокинув голову почти неосознанно. тело было расслаблено и натянуто как струна одновременно, до такой степени, что до ушей доходили лишь влажное, приглушенное похлюпывание и собственные сдавленные выдохи, которые вырывались помимо его воли.        каждая смена угла, каждая задержка дыхания в самой нижней точке, каждая дрожь руки на животе в незаконных условиях ощущалась особенно остро и странно. головокружащая асимметрия его собственного нарастающего, неконтролируемого оргазма и поглощенное усилие димы, который был полностью погружен в действие, в сладкую последнюю нелегальщину сочеталась как нельзя кстати.       когда брюнет неизбежно закончил в рот, дима не отстранился. губы сомкнулись чуть плотнее, а ритм, в последний поджидающий момент, ускорился, горло сжалось в рефлекторном спазме. протяжная сонорная согласная наконец то вырвалась наружу и превратилась в гласную с предыханием и бесконечной отдышкой после.        блондин вытер запачканные губы тыльной стороной ладони и упал обратно. от глухого удара о простыни в животе раздалось предательское урчание.        сережа повернул к нему голову, и в уголке его губ дрогнула усталая усмешка.       — я так понимаю, моя сперма не такой уж и хороший завтрак?        — питательно, но не настолько, — буркнул дима в потолок.        — ладно, полежи еще, я сварганю что нибудь.        он покинул комнату, оставив диму одного в пространстве бесконечных воспоминаний, где на опустевших местах мозг сам дорисовывал вещи, лежавшие по обыкновению всегда именно там, куда руки тянулись из раза в раз и так и норовились взять оттуда что нибудь.       взгляд упал на пожелтевший уголок, торчащий из папки с бумагами. он потянул, и в ладони оказалась открытка, что сережа привёз из парижа в подарок на день всех влюблённых. и что странно, на французском там не было ни слова.       ещё чуть-чуть, и он оставил бы её здесь, в этой опустевшей комнатушке, решив, что это просто бумажка. потеря была бы великой.       она была куплена на блошином рынке у пожилой иммигрантки, вся в карандашных пометках, в исправлениях, в зачёркиваниях слов, которые сережа, видимо, счёл неуместными. на иврите он, естественно, не понимал ни единого символа. зато на русском разгулялся  «Как лилия среди колючек, так моя й любимая ый  среди других девушек» (Песнь Песней 2:2) כמו שושן בין קוצים, אז האהוב עליי מבין בנות אחרות       для димы эта открытка была одной из самых значимых вещей. дата на ней романтичная, 14 февраля. однако за пару дней до неё слова, летевшие друг в друга в этих стенах, были не из самых приятных. обычные бытовые, но все же обиды накопились как статическое электричество, и разрядились внезапно и болезненно.        они могли разорвать всё.        в тот вечер калитка была не просто открыта. она хлопала на ветру, соблазняя уйти, захлопнуть за собой, освободиться от этой сложности.       этот подарок, конечно, не был извинением. не оправданием, не стыдливым заискиванием. молчаливый и упрямый знак, что несмотря на всю грязь высказанного, на все недопонимания и боль, для него всегда будут припасены блага.  самые ценные.  ибо открытка была куплена ещё за месяц до праздника. в том самом городе любви, куда они, собственно, и направлялись сейчас.       держа в руках этот хрупкий прямоугольник картона, дима думал не о лилиях и не о колючках. он думал о том, сколько раз они стояли на этой грани. сколько раз он ловил себя на мысли что все слишком сложно. сколько раз он представлял, как собирает вещи, или как собирает их сережа, или как он собирает их за сережу, или как он за него и еще тысячу вариаций. как освобождается от этой тяжести взаимных претензий, непонимания, этой вечной необходимости быть сильнее внешнего давления.       и каждый раз, в самый последний момент, когда уже казалось, что выход открыт, он делал шаг не наружу, а внутрь, навстречу этой сложности и хаосу.        он каждый раз выбирал остаться.        потому что даже в самой гуще конфликтов, жаже в ледяном молчании, в отчаянии, он не мог представить место, где этого человека, с его упрямством, его ранимостью, его смехом не существовало. где его собственное сердце будет биться в ритме, который не придётся ни с кем согласовывать.       они пережили недопонимания, косые взгляды прохожих, безумные додумки фанатов, было обидно что они все-таки были правдивы, необходимость врать даже своим самым близким друзьям. пережили финансовую неустроенность, когда сидели на пицце и строили планы, периоды усталости друг от друга, когда любовь казалась работой.       и каждый раз, после самой жестокой ссоры, после самых горьких слов, находилось что-то небольшое. открытка, купленная за месяц. чашка чая, поставленная рядом с клавиатурой. смешной тик-ток с мопсами, присланный ночью, когда сережа «уже пошел спать».       это и было главное. не отсутствие бурь, а решение вместе переждать любой шторм.       дима аккуратно положил открытку в паспорт, чтобы не помять. с кухни потянулся запах сгоревшего омлета. кажется, он все равно останется голодным.