To Be Loved / Быть любимой

⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅

Энди проснулась от запаха горелого кофе. Она несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь сообразить, где находится. Потолок над головой был незнакомым, его очертания медленно проступали из темноты. В комнате холодно, ее дыхание видно в сером утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески. Затем вернулась память: отель, буря, Миранда. Миранда была на ее кухне и, судя по всему, пыталась сварить кофе. Энди сбросила одеяло и схватила толстый свитер, брошенный на стуле. Доски пола леденели под ее босыми ногами, пока она торопливо шла по коридору, следуя за едким запахом к его источнику. Миранда стояла у стойки в кремовом шелковом халате, спиной к двери, уставившись на древнюю кофеварку, словно та лично ее оскорбила. Тонкая струйка дыма вилась из носика. — Кажется, он безвозвратно испорчен, — произнесла Энди с порога. Миранда обернулась. Без макияжа ее лицо казалось мягче, в выражении мелькнуло что-то, что могло быть смущением, прежде чем она взяла себя в руки. — Я не нашла инструкцию. — Там нет инструкции. Она примерно семидесятых годов. — Энди подошла к плите и выключила конфорку, затем приподняла крышку кофеварки. Кофейная гуща внутри подгорела до черной корки. — Мне казалось, вы говорили, что кофе Мэрион был ужасен. Она пользовалась этой штукой? Губы Миранды сжались в тонкую ниточку. — У нее был особый метод. Я никогда не обращала на него внимания. — Вы хотите сказать, что вам никогда не приходилось его делать самой? Энди произнесла это без упрека, уже протягивая руку к новому фильтру. Она нашла запасной в кладовке два дня назад. — Присядьте. Я сделаю. На мгновение Миранда выглядела так, словно собиралась поспорить. Затем она отодвинула стул и села, сложив руки на столе перед собой. Энди чувствовала на себе ее синий взгляд, пока двигалась по кухне, отмеряя молотый кофе, наполняя резервуар водой. Тишина между ними этим утром была иной; менее напряженной, чуть более приятной, будто буря замела часть неловкости, оставив после себя что-то более чистое. — Вы спали? — спросила Энди, не оборачиваясь. — Немного. Ветер долго не давал уснуть. А радиатор в моей комнате издает звуки, похожие на предсмертные стоны раненого зверя. Энди рассмеялась, удивленная этим сравнением. — Это призрак. Разве Мэрион не рассказывала вам о призраке? — Она упоминала что-то о капитане дальнего плавания, умершем от разбитого сердца. — Голос Миранды был суховат. — Я предположила, что она шутит. — Она и шутила. Этот звук — просто воздух в трубах. — Энди обернулась, прислонившись к стойке, пока кофе капал. — Я нашла в ее столе блокнот, где была записана целая история о капитане Уитморе и его потерянной любви. Должно быть, она рассказывала ее каждому гостю, спрашивавшему про шум. — Похоже на Мэрион. — Выражение лица Миранды смягчилось. — У нее был талант делать обыденное загадочным. Кофеварка пискнула. Энди налила две чашки и отнесла их к столу, устроившись на стуле напротив Миранды. Снаружи мир был белым. Снегопад прекратился где-то ночью, но сугробы были ошеломляющими — как минимум по колено, а местами наметало до самых окон. Подъездная дорожка полностью исчезла. — Мы сегодня никуда не поедем, — сказала Энди, кивнув в сторону окна. Миранда последовала за ее взглядом. — Нет. Полагаю, что нет. Они пили кофе молча, наблюдая, как солнце поднимается выше над погребенным под снегом пейзажем. Свет ловил снежинки и дробился в них на алмазные брызги, слепяще яркие. Энди задумалась о времени, о том, как оно течет здесь по-другому, медленнее, как в детстве, когда лето казалось бесконечным. В городе часы проскальзывают незаметно, пожираемые дедлайнами, встречами и постоянным давлением необходимости быть где-то еще, делать что-то еще. Здесь же утро могло тянуться бесконечно, наполняясь мелочами, которые почему-то казались более настоящими. — Вы бывали здесь раньше? — спросила Миранда. — До этой недели, я имею в виду. — Один раз, когда мне было восемь. — Энди обхватила ладонями кружку. — Родители привозили меня на каникулах. Я почти ничего не помню. — Вы не возвращались? — На следующий год мои родители развелись. После этого у нас почти не было семейных поездок. — Энди пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легко. — А мы с Мэрион не были близки. Я даже не знала, что она меня помнит, пока не позвонил адвокат. Миранда помолчала. — Она помнила вас. Упоминала вас раз или два за эти годы. „Девчонка моей племянницы“. Говорила, что вы смышленая. Я просто... не знала, что она говорит именно о вас. Энди взглянула на нее, пораженная. — Она говорила обо мне? — Нечасто. Но да. — Миранда медленно покрутила чашку между ладонями. — Думаю, она следила за вами, даже на расстоянии. Она гордилась, когда вы получили желанную работу в Нью-Йорке. Что-то сжалось в груди у Энди. Она столько лет чувствовала себя оторванной от семьи, от запутанной сети родственников, которых едва знала. Узнать, что Мэрион наблюдала за ней, что ей было достаточно интересно, чтобы следить за ее карьерой из этого удаленного уголка Вермонта, — это было похоже на найденное спустя годы письмо, потерянное на почте. — Жаль, что я не узнала ее лучше, — тихо сказала Энди. — Возможно, у вас еще есть шанс. — Миранда поставила чашку. — В подвале стоят коробки. Годы записей, фотографий, писем. Мэрион была дотошной в хранении вещей. Если вы хотите понять, кем она была, доказательства — здесь. Энди вспомнила коробки, сложенные вдоль стен подвала. Она планировала рано или поздно разобрать их, отсортировать, что стоит оставить, а что можно выбросить. — Вы поможете мне? — вопрос вырвался прежде, чем Энди успела его обдумать. — Разобрать их, я имею в виду. Вы знали ее. Вы можете понять, что было важно. Миранда замешкалась. Что-то мелькнуло на ее лице — нежелание, возможно, или инстинкт защитить свое уединение. Затем это прошло. — Да, — сказала она. — Я помогу.

⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅

На этот раз в подвале было теплее. Генератор все еще работал, его ровный гул заполнял подземное пространство. Энди принесла из бельевого шкафа дополнительные пледы, разложив их на бетонном полу, чтобы создать импровизированную рабочую зону. Миранда переоделась в шерстяные брюки и еще один кашемировый свитер, на этот раз темно-бордового оттенка, от которого ее кожа светилась в отражениях потолочной лампы. Они начали с коробок, которые стояли ближе всего к лестнице. Большинство содержало то, что Энди и ожидала: старое постельное белье, кухонную утварь, праздничные украшения. Но между практичными вещами попадались фрагменты жизни Мэрион — связка писем, перевязанная выцветшей лентой, фотоальбомы с потрескавшимися кожаными переплетами, гостевые книги, датированные десятилетиями назад. — Посмотрите на это. — Миранда подняла фотографию, склонив ее к свету. — Должно быть, это семидесятые. Видите обои? Энди придвинулась ближе, чтобы взглянуть. На снимке была гостиная отеля, почти неузнаваемая под слоями оранжевого ворсистого ковра и геометрических обоев. В центре стояла молодая Мэрион, с высокой прической и широкой, непринужденной улыбкой. Рядом с ней был мужчина, его рука лежала на ее талии. — Кто это? — спросила Энди. — Ее муж, Роберт. — Миранда аккуратно отложила фотографию. — Он умер еще до того, как я начала приезжать. Рак, кажется. Она мало говорила о нем. Энди изучила снимок, пытаясь совместить в уме жизнерадостную женщину на фотографии со строгой тетей, которую она едва помнила. — Она выглядит счастливой. — Думаю, так и было. Какое-то время. — Миранда потянулась к другому альбому, ее движения были неторопливы. — Счастье не всегда постоянно. Они некоторое время работали молча, разбирая десятилетия накопленной истории. Энди заинтересовали гостевые книги: кожаные тома, испещренные именами, датами и иногда короткими заметками от посетителей. Записи рисовали картину того, каким был отель: место, куда люди приезжали, чтобы сбежать, оправиться, найти что-то утраченное. — Вот, — голос Миранды прервал ее размышления. — Я нашла. Энди подняла глаза. Миранда держала одну из гостевых книг раскрытой, ее палец указывал на страницу. — Что это? — Моя первая запись. — Голос Миранды звучал странно, мягче обычного, с оттенком чего-то, что могло быть ностальгией. — Декабрь 1999 года. Энди перебралась, чтобы сесть рядом с ней, достаточно близко, чтобы их плечи почти соприкасались. Запись была краткой: Мириам. 18-26 декабря 1999. Комната 4. Почерк был безошибочно ее — теми резкими, уверенными штрихами, которые Энди видела на тысячах служебных записок и пометок на полях. — Мириам? — улыбка тронула губы Энди. — Значит, миссис Престон была не первым вашим псевдонимом. Выражение лица Миранды дрогнуло, что-то нечитаемое промелькнуло в ее глазах, но она не отреагировала на комментарий. — Это был трудный год. — Что привело вас сюда? — спросила Энди. — В тот первый раз. Миранда ответила не сразу. Она провела пальцем по краю страницы, ее взгляд стал отрешенным. — Только что завершился мой первый развод. Двойняшкам было пять, и я понятия не имела, как одновременно быть матерью-одиночкой и управлять журналом. Пресса была в восторге. Каждая бульварная газета в городе имела мнение о том, что я сделала не так, что мне следовало сделать иначе, почему Миранда Пристли не может удержать мужа. — Ее губы искривились. — Мне нужно было место, где меня никто не узнает. Где я могла бы перестать быть заголовком и просто... существовать. — Как вы нашли это место? — Посоветовала подруга. Она останавливалась здесь годами раньше, когда оправлялась после собственного развода. — Миранда закрыла гостевую книгу и отложила ее. — Я приехала поздней ночью, измотанная, полностью ожидая, что возненавижу это. Комнаты были маленькими, мебель устаревшей, и не было обслуживания в номерах. Я с совершеннолетия нигде не останавливалась без сервиса в номере. Энди невольно улыбнулась. — И что случилось? — Случилась Мэрион. — Голос Миранды смягчился. — Она взглянула на меня — дизайнерский багаж, кашемировое пальто, каблуки совершенно неподходящие для вермонтской зимы — и сказала: „Похоже, вам не помешало бы выпить“. Не „А не вы ли тот самый редактор?“, просто... выпить. Она налила мне виски, усадила у камина и не задала ни единого вопроса. Позже она призналась, что знала, кто я, с момента, как увидела меня... — Похоже, она была особенной. — У нее был дар. — Миранда взглянула на лестницу, словно могла видеть сквозь потолок кухню наверху. — Она знала, когда говорить, а когда молчать. Когда подтолкнуть, а когда оставить в покое. Я провела ту первую неделю, почти ни с кем не разговаривая, просто читая у камина, гуляя по снегу, высыпаясь больше, чем за многие годы. К концу недели я снова почувствовала себя самой собой. Не той версией, о которой писали журналы, а настоящей, той, о существовании которой я почти забыла. — И вы возвращались каждый год после этого? — Когда получалось. В некоторые годы график не позволял. Но в большинство лет — да. Именно на эту неделю. Неделю перед Рождеством. — Миранда взяла другую фотографию, рассматривая ее, но не видя по-настоящему. — Девочки всегда были с отцом на этой неделе. Легче было выбираться сюда, чем быть одной в таунхаусе. Упоминание двойняшек вернуло Энди в настоящее. Она вспомнила, что Миранда говорила прошлой ночью — о том, что Кэролайн и Кэссиди сейчас по пятнадцать, о том, что они сами выбрали провести Рождество с отцом. — Они знают, что вы приезжаете сюда? — спросила Энди. — Девочки? — Они знают, что я уезжаю куда-то. Я никогда не вдавалась в подробности. — Миранда отложила фотографию. — Им не нужно знать всё о моей жизни, лишь то, что я их люблю. Остальное — мое личное дело. Энди медленно кивнула. Граница имела смысл, даже если удивила ее. В Runway жизнь Миранды казалась полностью проницаемой; каждую деталь обсуждали ассистенты, редакторы и бесконечный поток индустриальных сплетен. Узнать, что она защищала этот маленький уголок, хранила его отдельно и в тайне, было похоже на то, что ей доверили секрет. Они продолжали разбирать коробки, пока утро растягивалось в день. Энди находила всё больше фотографий, писем, свидетельств полно прожитой жизни. Мэрион много путешествовала в молодости — тут были открытки из Парижа, Рима, Бангкока и Кейптауна. У нее были друзья по всему миру, и они писали ей десятилетиями, делясь новостями о свадьбах, рождениях и смертях, о карьерах, разбитых сердцах и маленьких повседневных победах. — Она была необыкновенной, — сказала Энди, откидываясь на пятки. — Я и понятия не имела. — Большинство людей таковы, если уделить время, чтобы присмотреться. Миранда изучала стопку писем, в очках для чтения, сидевших на переносице. В них она выглядела иначе — менее устрашающе, более доступно. — Мы видим то, чего ожидаем увидеть. Строгую старушку, управляющую загородным отелем. Редактора-дракона, рушащего карьеры одним взглядом. Люди редко смотрят глубже. Энди почувствовала, как слова находят отклик, поняла, что они адресованы ей. Разве не так она и поступила? Свела Миранду к карикатуре, злодейке в истории, которую рассказывала себе о Париже. Так было легче. Легче уйти от того, кого не понимаешь, чем от того, кого понимаешь. — Мне жаль, — тихо сказала Энди. Миранда подняла на нее глаза. — За что? — За то, что не видела вас. Тогда. За то, что делала вас проще, чем вы были, потому что так мои выборы казались менее сложными. Последовавшая тишина была тяжелой, насыщенной всем тем, что они не сказали за три года. Миранда сняла очки для чтения, аккуратно сложила их, прежде чем встретиться с Энди взглядом. — Вы видели больше, чем большинство, — сказала Миранда. — В этом и была проблема. Прежде чем Энди успела ответить, ее живот заурчал так громко, что эхо прокатилось по тишине подвала. Напряжение разрядилось. Губы Миранды дрогнули, а Энди почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Нам стоит поесть, — сказала Миранда, уже поднимаясь. — Уже почти два. Энди взглянула на телефон и удивилась. Утро пролетело незаметно. — Я и не поняла, что уже так поздно. — Время здесь течет иначе. — Миранда уже направлялась к лестнице. — В этом часть очарования этого места.

⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅

Они готовили обед вместе, двигаясь вокруг друг друга на маленькой кухне с легкостью, удивившей их обеих. Энди нашла ингредиенты для супа среди запасов Бена — овощи, бульон и травы, слегка потерявшие свежесть, но еще пригодные для пищи. Миранда резала, а Энди обжаривала, их разговор перетекал с темы на тему без той осторожной навигации, что была накануне вечером. — Расскажи мне о своей работе, — сказала Миранда, соскребая нарезанную морковь с доски в кастрюлю. — Не официальную версию. Настоящую. Энди помешивала овощи, наблюдая, как они становятся мягче в масле. — Почему вы думаете, что официальная версия — не настоящая? — Потому что я читала твои статьи. — Тон Миранды был деловитым. — Они компетентны и хорошо исследованы, но они не звучат как ты. Оценка задела, в основном потому, что была точной. Энди построила солидную карьеру в «Мирроре» с помощью очерков, интервью и иногда журналистских расследований. Она получала награды, дважды повышения, заслужила уважение коллег. Но где-то по пути она перестала писать о том, что действительно волновало. Она научилась втискивать свой голос в форму, которую требовало издание, и стала настолько хороша в этом, что почти забыла, как звучит ее настоящий голос. — Я уже не знаю, что хочу сказать, — призналась она. — Я знаю, как написать то, чего люди ждут. Что хотят редакторы, что соберет клики, репосты и все эти метрики, которыми все одержимы. Но когда я сажусь писать что-то по-настоящему свое... — Ее голос оборвался, она покачала головой. — Словно слова иссякли. Миранда помолчала, добавляя сельдерей в кастрюлю. — Это рано или поздно случается со всеми. Вопрос в том, что ты с этим делаешь. – А что сделали вы? Когда это случилось с вами? Руки Миранды замерли. — С чего ты взяла, что это со мной случалось? — Потому что вы занимаетесь этим годами. Никто не может поддерживать такой уровень напряжения, не упираясь в стены. Потому что... — Энди заколебалась, но продолжила. — Потому что вы выглядели измотанной, когда вышли из машины. Тишина растянулась между ними. Энди задумалась, не зашла ли она слишком далеко, не перешла ли какую-то невидимую черту. Затем Миранда вздохнула, и звук этот был неожиданно усталым. — Я работаю в Runway двадцать пять лет. Я переизобретала журнал трижды. Пережила цифровую революцию, крах рекламы в печати, бесконечную череду корпоративных владельцев, желающих сократить расходы и увеличить прибыль, не понимая, что качество требует вложений. — Она взяла деревянную ложку и помешала суп, ее движения были автоматическими. — Шесть месяцев назад мне сообщили, что мой контракт не будут продлевать. Они приглашают кого-то моложе, дешевле, более „цифрового от рождения“. Официальное объявление выйдет в январе. Было время, когда я поступила бы иначе. В Париже, например. Я точно знала, за какие рычаги дернуть, чьими амбициями можно воспользоваться, кого можно было позволить себе принести в жертву. — Ее губы сжались. — Я могла бы сделать это снова. Найти способ сделать себя незаменимой за чужой счет. Но я не стала, и, если честно... я не хотела. Дыхание Энди перехватило. – Миранда... — Не надо. Мне не нужна твоя жалость. У меня было шесть месяцев, чтобы смириться с этим. Правда в том, что часть меня даже чувствует облегчение. Я отдала этому журналу всё. Свое время, свою энергию, свои браки. Мне больше нечего ему отдавать. — Она положила ложку и повернулась к Энди лицом. — Но другая часть меня не знает, кто я без него. Я была Мирандой Пристли, главным редактором Runway, так долго, что забыла, как быть кем-либо еще. Энди вдруг поняла, что имел в виду Рой. Трудные месяцы. Миранда была не просто уставшей; она стояла на краю всего, что построила, наблюдая, как это рушится, не представляя, что будет дальше. — Поэтому вы и приехали сюда, — медленно произнесла Энди. — Не только чтобы избежать одиночества на Рождество, но чтобы понять, кто вы теперь. Миранда не отводила от нее взгляда. — Да. — Мы делаем одно и то же. — Это осознание накрыло Энди, странное и проясняющее. — Мы приехали сюда по одной и той же причине. Найти себя и понять, чего мы хотим, когда перестаем быть теми, кем все нас хотят видеть. — Возможно. — Выражение лица Миранды изменилось, в глазах мелькнуло что-то, чего Энди не могла до конца расшифровать. — А возможно, мы приехали сюда, чтобы снова найти друг друга. Энди почувствовала, как учащается сердцебиение, как меняется воздух между ними. Прежде чем она успела ответить, суп начал булькать, угрожая убежать. Энди потянулась к регулятору и убавила огонь, ее рука задержалась на ручке. Когда она подняла глаза, Миранда смотрела на нее. Ни одна не двигалась. Затем Миранда потянулась мимо нее за солью, и их пальцы едва коснулись друг друга на краю стойки. Прикосновение было невесомым — кожа к коже на полсекунды, но Энди почувствовала его каждой крупицей своего тела. Она видела пульс Миранды у основания горла, чувствовала ее парфюм, тот знакомый аромат, что преследовал ее годами. — Суп, — пробормотала Миранда. — Да. — Энди не двигалась. — Суп. Взгляд Миранды изучал ее лицо. То, что она там нашла, заставило ее дыхание дрогнуть. — Нужно посолить, — сказала Миранда, ее голос был совершенно ровным, словно ничего не произошло. Словно весь мир Энди только что не перевернулся с ног на голову. — Да, — повторила Энди. Ее руки слегка дрожали, когда она взяла солонку, которую протянула Миранда. — Соль.

⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅୨୧⑅

Гостиная преобразилась. Энди провела день, убирая чехлы, и под ними открылась мебель — антиквариатная, но не потерявшая своего товарного вида. Глубокий диван, обтянутый выцветшим синим бархатом. Кресла с высокими спинками и резными деревянными подлокотниками. Кофейный столик, испещренный следами десятилетий использования, с отпечатками бесчисленных кружек на поверхности. Она разожгла огонь в камине, сложенном из камня, и теперь пламя рисовало пляшущие тени на стенах. Миранда нашла вино среди запасов Бена — неплохое мерло, которое она перелила в кувшин, потому что в отеле не нашлось ничего подходящего. Она сидела в одном из кресел, поджав ноги, с бокалом в руках. Огонь смягчал ее черты, сглаживая острые грани, которые Энди всегда с ней ассоциировала. — Кэролайн хочет изучать архитектуру, — сказала Миранда, нарушив комфортную тишину, воцарившуюся между ними. — Она одержима зданиями с восьми лет. Каждый отпуск, каждая поездка — она тащит нас к собору, музею или мосту, о котором прочитала. Прошлым летом я возила их в Барселону, и она три дня рисовала эскизы работ Гауди. Энди улыбнулась, пытаясь совместить этот образ с двойняшками, которых она помнила — одинаковыми маленькими террористками, однажды утопившими ее телефон в аквариуме. — А Кэссиди? — Кэссиди хочет писать музыку. Саундтреки к фильмам, если быть точной. — В голосе Миранды звучала нота изумления. — Она училась играть на пианино сама, а теперь перешла к программам для оркестровки. Она не позволяет мне ничего слушать, это сводит меня с ума, но учителя говорят, что у нее настоящий талант. — Звучит, как будто они необыкновенные. — Так и есть. — Миранда отпила вина. — Они — лучшее, что я когда-либо создала. Лучше любой обложки журнала, любой редакторской статьи, любого достижения, о котором я должна заботиться. Когда всё остальное рушится, они — то, что имеет значение. Энди задумалась об этом, о том, каково это — любить что-то так безоговорочно, что это затмевает всё остальное. У нее не было детей, она никогда серьезно не задумывалась о них. Но она понимала это чувство. Это отчаянное желание защитить что-то, взрастить, наблюдать, как оно растет во что-то, превосходящее твои представления. — Они знают? — спросила Энди. — Про Runway? — Я скажу им до официального объявления. Они заслуживают услышать это от меня, а не прочитать где-то. — Миранда уставилась на огонь. — Они, вероятно, будут рады. Они всегда злились, сколько времени отнимала у меня работа. Сколько школьных спектаклей я пропустила, сколько ужинов не была дома. Теперь у меня будет время. Всё время в мире. — Ее смех был пустым. — Ирония в том, что им сейчас по пятнадцать. Они уже не хотят проводить каждую минуту с матерью. У них есть друзья, занятия, своя собственная жизнь. У меня наконец-то появилось для них время, а они уже выросли из того, чтобы в нем нуждаться. — Они не переросли потребность в вас, — сказала Энди. — Просто она теперь иная. Они нуждаются в вас, просто немного иначе. — Она переменила позу на диване, поджав ноги. — И, возможно, это шанс понять, кто вы друг для друга, когда речь не о графиках и обязательствах. Когда это просто... выбор. Миранда ненадолго замолчала, покручивая бокал. — Выбор, — повторила она почти про себя. Затем подняла глаза, встретившись с Энди взглядом сквозь свет огня. — Я никогда не была хороша в неопределенности. Мне нравятся планы и расписания. Точное знание того, что будет дальше. Это... быть здесь, с тобой, не зная, что всё это значит... это ужасает. Признание повисло между ними. Энди почувствовала, как учащается пульс, поняла, что они переступили какой-то порог. Они больше не говорили о Runway. Они не говорили о будущем в абстрактных терминах. — Это ужасает и меня тоже, — тихо призналась Энди. Миранда долго смотрела ей в глаза. — Правда? — Я потратила три года, пытаясь убедить себя, что Париж был правильным выбором. Что уйти от вас, от Runway, было лучшим, что я когда-либо делала. — Голос Энди дрогнул на этих словах. — В некоторые дни я почти верила в это. Но потом, посреди чего-то — встречи, разговора или просто прогулки по улице — я думала о чем-то, что хотела бы вам рассказать. И это накрывало меня с новой силой. Что я потеряла. Что я отбросила. Рука Миранды сжалась вокруг бокала. — Что ты отбросила, Андреа? Вопрос был одновременно вызовом и приглашением. Энди могла выбрать легкий путь, уклониться чем-то расплывчатым о карьере и возможностях. Или она могла сказать правду. Правду, от которой бежала три года. — Вас, — прошептала она. — Я отбросила вас. Огонь потрескивал. Снаружи ветер снова усилился, гоня снег в окна. Миранда не говорила. Ее лицо было нечитаемым в мерцающем свете, но что-то изменилось в ее глазах — смягчилось, дало трещину в той броне, что она носила так искусно. — Я думала, ты убегаешь от меня, — наконец сказала Миранда. — От всего, что я олицетворяла. Давления, требований, невозможных стандартов. — Я бежала к чему-то, что понимала. К чему-то, что имело смысл. — Энди покачала головой. — Вы ужасали меня, Миранда. Не потому что были требовательной или сложной, а потому что заставляли меня хотеть вещей, которых я не знала, как хотеть. Вещей, которые не вписывались ни в один план, который я строила для своей жизни. Миранда поставила бокал. — А теперь? — Теперь я устала бежать. — Энди выдержала ее взгляд, позволяя Миранде видеть всё, что она так долго скрывала. — Я устала притворяться, что не думаю о вас. Я устала строить жизнь, которая выглядит правильно на бумаге, но кажется пустой, когда живешь её. Я приехала сюда искать ответы, а затем вы вышли из той машины, и я поняла, что вопрос никогда не был об отеле, моей карьере или чем-то подобном. Он всегда был о вас. Миранда поднялась с кресла, ее движения были медленными и обдуманными. Она пересекла комнату к тому месту, где сидела Энди, и постояла там мгновение, глядя на нее сверху вниз. Огонь играл в серебре ее волос, в тонких морщинках вокруг глаз, в уязвимости, которую она так редко позволяла кому-либо видеть. — Андреа. Ее голос был чуть слышен. Энди потянулась вверх, ее пальцы коснулись запястья Миранды. Прикосновение было электризующим, три года тоски, сжатые в пространстве между ними. Дыхание Миранды прервалось. — Нам следует быть осторожными, — сказала Миранда, но не отстранилась. — Следует. Ни одна из них не двигалась, секунды тянулись в тишине. Затем Миранда отступила, и Энди почувствовала эту дистанцию как удар в грудь. — Поздно, — сказала Миранда. Ее голос дрогнул, самообладание, которое она носила как броню, дало трещины по краям. — Нам следует ложиться. Энди кивнула, не доверяя своему голосу. Она смотрела, как Миранда идет к двери, как замирает на пороге. — Андреа. — Да? Миранда обернулась, ее выражение лица было обнаженным, какого Энди никогда прежде не видела. — Я тоже думала о тебе. Каждый день на протяжении трех лет. — Она смотрела на Энди один, два, три вдоха. — Просто чтобы ты знала. Затем она ушла, ее шаги затихли в коридоре. Энди сидела одна у догорающего огня, сердце колотилось, вкус возможности был острым на языке. Снаружи ветер выл в окна. Внутри что-то треснуло и начало оттаивать. Она долго не могла уснуть...