Когда мы были на войне

У Брока Рамлоу были свои счёты с Советским Союзом. Его нельзя было назвать фанатом коммунизма — впрочем, как и типичного американца, Брока в целом не тянуло к русским. Но самой большой проблемой, которой наградила его эта страна, оказался ебучий дом престарелых, переданный Гидрой ему в командование. И если с Зимним Солдатом — бешеной, молчаливой скотиной — ещё можно было работать, то каждый день, проведённый с Соней Казанцевой, ощущался как судный. Софья Павловна Казанцева числилась обязательным лицом для изучения в курсе истории Украины. Об этом Рамлоу узнал от неё самой, когда она притащила школьный учебник с какой-то миссии ещё в двухтысячных. Тогда примерно на неделю женщина превратила жизнь отряда в ад: бесконечно пересказывала написанное в книжке, цитировала хвалебные речи и восторженно зачитывала особенно «удачные» места из этого дьявольского учебника. В какой-то момент Рамлоу даже попытался втихаря умыкнуть его, но, увидев, как Соня по-настоящему расстроилась, ощутил что-то вроде угрызений совести и подкинул книгу обратно. О прошлом Казанцева рассказывала редко и неохотно. Не о том, чему учат детей в шестом классе, а о том, что обычно бабушки выдают на последнем издыхании своим внукам. Про Вторую мировую, которую она упрямо называла Великой Отечественной, даже несмотря на то, что большую часть войны провела за пределами Союза. Иногда в этих рассказах мелькали Воющие Коммандос, Роджерс и Барнс, но Соня быстро отмахивалась от этих имён, оправдываясь тем, что не хочет подвергать Зимнего очередной мозгоправке. Слишком много воспоминаний угрожали вытащить его из технической деменции. Что происходило между ней и Солдатом — тогда ещё сержантом Барнсом — она никогда не рассказывала. Впрочем, все и так всё знали благодаря Роджерсу, который после своей разморозки заебал владельцев музея Капитана Америки и развесил там упоминания чуть ли не каждой собаки, что виляла ему хвостом в те времена. Но даже там информация о Казанцевой оставалась скупой до смешного: родилась тогда-то, жила там-то, в семнадцать пошла на войну, отправили к союзникам к черту на кулички, была связной, потом фронтовой роман с Барнсом, впала в депрессию после его «гибели», после войны отправилась в ГУЛАГ за надуманную измену Родине и там же померла. Вот и вся сказочка. О том, что из ГУЛАГа её вытащила Гидра — как и вышеупомянутого треклятого Барнса, — Капитану, конечно, было неведомо. Одному Богу да кучке лабораторных крыс известно, что именно делали с Соней, превращая ее чуть ли не в собаку Павлова. Закончилось всё банально: Арниму Золе надоело, девушке въебали суперсолдатскую сыворотку, а потом выпнули в Красную Комнату — гонять несчастных сирот. Пропахав в этом институте благородных девиц не меньше двадцати лет, Соня рассчитывала получить заслуженного «Учителя года» и съебаться в бега куда подальше. Но какой-то скотине пришло в голову поднять старые бумажки и возобновить проект «Зимний Солдат». Причём не абы как — а с ребёнком под сыворотку. Гидра детей не держала, а вот Красная Комната была, считай, детским садом: выбирай не хочу. Казанцева, все эти годы втихаря не дававшая вдовам окончательно поехать крышей, решила, что детей так просто не отдаст, и выторговала себе право пойти на опыты одной, спасая какую-то рыжую пятилетку, выбранную «программой обнаружения генетического потенциала». После «добавки» сыворотки Казанцева окончательно превратилась в убийственный конвеер. Её поставили работать с Зимним, наблюдая, как присутствие «боевой подруги» скажется на его состоянии. Соня быстро поняла: любое напоминание о жизни до Гидры закончится очередным обнулением Солдата, а это как минимум месяц возни с неуправляемым чудищем. Как бы не было больно смотреть в родные глаза и как бы не хотелось выть по ночам. Но за пределами отряда она старалась с ним лишний раз не контактировать. Соньке «Золотой ручке», как её иногда называли русские учёные, память, в отличие от Барнса, стирать не стали. Слишком много мороки — да и смысла особого не было. Она к мозгоправству приучена не была и не нуждалась в нём. Разочарованная в Советах, запихнувших её в ГУЛАГ, Соня не то что бы сильно рвалась домой. Да и дома у нее в принципе не было. Тем более что самого Союза как страны уже не существовало. Иногда просыпающиеся угрызения совести быстро гасили напоминанием о том, что в Красной комнате найдется куча девчонок, способных ее заменить. Иногда Рамлоу жалел, что шаманить с памятью Казанцевой Гидра не стала. Потому что, в отличие от Зимнего, в голове которого перекати-поле гоняло сквозняком, Соня никогда не заваливала ебальник. — Соня, я даже не буду спрашивать, где ты нашла эту хуйню, но я тебя умоляю — выруби, — взмолился Джуд, несчастный солдат, переведённый из другого отряда в «приют для нищих и обездоленных» — Да идите нахуй, ничего вы не понимаете в музыке, — протянула Соня, закинув ноги на обшарпанный кухонный стол. На столе стоял нынешний источник проблем — старый кассетный магнитофон. Половина отряда попыталась слиться с миссии, как только стало известно, что им предстоит провести неделю на конспиративной квартире в каком-то городе в заднице России. К сожалению, на желания персонала командованию Гидры было глубоко поебать, так что теперь несчастная элита С.Т.Р.А.Й.К.А. пыталась не подохнуть от холода где-то в Норильске. Никто даже толком не знал, в каком районе находилась квартира, потому что весь город выглядел как сплошная окраина — серый, плоский и бесконечный. Рамлоу отправил Соню в магазин как единственного знатока русского языка, и через добрые два часа она вернулась с пакетом дешманских обогревателей и двумя сумками жратвы. Поужинав приличным количеством жирной красной рыбы, купленной на гидровские деньги, отряд начал расползаться по квартире. По пустым комнатам раскидали матрасы, воткнули обогреватели везде, где розетки не выглядели так, будто могли убить при первом касании. Соня была на удивление тихой. Смешала себе и Зимнему их суперсолдатское пойло — лабораторное говно, придуманное для того, чтобы гидровские сверхлюди не подохли от голода при своём метаболизме, — и даже привела в порядок собственный матрас. Отряд на секунду расслабился, решив, что сегодня Казанцева даст им лечь спать без раскалывающейся головы. Но, к несчастью всех обитателей этой дыры, Соня нашла в ящике под неработающим телевизором магнитофон. Слушать было нечего — ни одной кассеты в квартире не обнаружилось, — но женщина без тени сомнений постучалась к соседям. Вернулась она минут через тридцать, таща за собой увесистую коробку. Рамлоу обречённо закатил глаза, когда услышал характерный щелчок вставляемой кассеты. Какая-то народная хрень. Хор под баян, свист, будто кто-то застрял между эпохами. Джуд и Линден морщились, стараясь сосредоточиться на карточной игре, а Рамлоу уже лежал на своём матрасе, уставившись в потолок, будто тот мог как-то помочь ему съебаться из этой реальности. Когда песня заканчивалась, Соня нажимала «повтор», и средневековая пытка казачьим хором начиналась заново. — Ты закончил? — гаркнула она, повышая голос, чтобы перекричать собственную музыку, и повернулась к Зимнему, который всё ещё теребил в руках стакан от жидкой калорийной бомбы. — Да, — буркнул он, как обычно глядя в одну точку. — Ну и чё сидишь тогда? Ноги в руки, стаканчик за собой помыл — и в койку. — По приказу командира отбой в двадцать два ноль-ноль, — ответил Зимний неуверенно, как подросток, пытающийся поспорить с матерью. — С каких пор? — хмыкнула Казанцева, потягиваясь и вставая из-за стола. — Давай сюда свою херню, помою, так и быть. Иди уже спать. Линден с победным выражением лица накинул на Джуда карточные погоны. Тот тут же заявил, что собирается отыгрываться. Мимо них, босыми ногами по холодному полу, прошлёпал Зимний — в комнату, заботливо прогретую Сониным обогревателем. Магнитофон щёлкнул, выплёвывая кассету. Рамлоу облегчённо выдохнул, оказавшись в тишине, но радость продлилась недолго. Порывшись в коробке, Соня поставила что-то новое. Брок, возможно, узнал бы исполнителя, если бы умел читать по-русски. Песня была спокойной: женщина пела под гитару, мягко и тянуще. «Под это хотя бы можно спать», — подумал Рамлоу, мысленно проклиная Сонину ностальгию. — Он изменился, — вдруг сказала она, задумчиво закусывая нижнюю губу. Брок, проработав с Соней лет 10 уже кажется научился читать ее мысли, и к собственному удивлению, был с ней согласен. Он прикинул, когда «совершенное оружие Гидры» обнуляли в последний раз. Примерно года три назад. Привык, видимо, скотина. Впрочем и на других миссиях перемены были заметны: Зимний стал спокойнее, меньше кидался не своих же, не лез под пули без необходимости. Помнил, кто стоит у него за спиной. Даже среди сотрудников лабораторий, где их с Соней иногда латали, смертность упала почти на нет. — Бывает, — буркнул Рамлоу и закрыл глаза, пытаясь заснуть. Следующая песня оказалась такой же спокойной — слава богу. Неподалёку вполголоса переговаривались картёжники. Минут через десять дверь соседней комнаты медленно открылась, и из неё почти бесшумно выполз Зимний. Он остановился в проходе под пристальным взглядом Сони. — Ты чё не спишь? — буркнула она, прищурившись. Солдат молчал, явно подбирая слова. — Включи… ещё раз ту песню, — пробормотал он, почему-то не решаясь поднять на неё глаза. Соня какое-то время сидела молча. Потом магнитофон снова щёлкнул. Рамлоу мысленно послал Барнса нахуй с такими запросами — его бьюти-сон был окончательно и бесповоротно проёбан. Из динамиков опять грянул казачий хор. Удовлетворённый, Зимний исчез в спальне. Рамлоу снова уставился в потолок, ведя тихую войну с экзистенциальным кризисом, но внезапный всхлип заставил его повернуть голову. И Джуда с Линденом — тоже. Соня, ещё минуту назад пританцовывавшая под баян, теперь сидела неподвижно, глядя в одну точку. Время от времени она вытирала слёзы со щёк тыльной стороной ладони. — Ты чё это? — буркнул Рамлоу, недоумённо глядя на неё. Ему казалось, что до сегодняшнего дня он вообще никогда не видел Соню плачущей. Она промолчала, снова всхлипнула. — Вспомнил, — наконец сказала Казанцева, глотая ком в горле. — Вспомнил песню. Любимая его была. Из наших. Тогда. Кассета закончилась, и комната утонула в странной, тяжёлой тишине. Никто из мужчин не решался посмотреть Соне в глаза — хотя, казалось бы, ничего сверхъестественного не случилось. Женщина молча нажала кнопку «play», словно давая всем негласное разрешение вернуться к своим делам. Больше в тот вечер она не сказала ни слова.