seven minutes in heaven

— Семь минут в раю, говоришь? — Нин заговорщически, да так, чтоб никто не заметил, глянула на свою давнюю подругу (или не подругу, один только черт точно может сказать, что между ними, ведь только он такими взаимоотношениями и заведует). Эри на это, лишь ощутив кожей ее мимолетный взгляд, улыбнулась теплому чувству где-то глубоко в груди и обвела всех собравшихся глазами.  / Признаться честно, Нин плохо на нее влияла, но совсем капельку: Эри под ее влиянием впервые выкрасила волосы; ох и получила она тогда от матери, до ужаса набожной, которая никогда в жизни не думала, что ее дочь на такое способна.  А еще мать ее никогда не знала и не узнает — такое ей знать не положено, ведь так сердечко и подвести может — как Учинага стонет совершенно по-блядски и только под одной Нин, черт бы ее побрал, Ичжуо.  Эри только пару недель назад впервые получила не «отлично», а «хорошо» по так горячо любимой химии. Нин потом помогала лезвием соскрести чернила с листа в дневнике, да почерк преподавателя подделать, дабы родительница ничего не заметила и не разочаровалась в такой все еще хорошей дочери, которая только и светила ей надеждой на выход в светлое будущее. Виной тому были телефонные разговоры до самого утра, которые заставляли судорогой сводить скулы от несдерживаемой улыбки. Да и не описать вовсе было тех чувств. Первая подростковая влюбленность. И ощущалась она какого-то совсем не так, как в сопливых книжках типа «В поисках Аляски» — был только шторм внутри, на биполярное похож, вечное желание прижать где-нибудь к стене, показать всему миру «она моя, катитесь прочь», переполняющие чувства, слезы невпопад от «большой любви» на что сама Нин иногда крутила пальцем у виска, но любила все так же сильно, как ее «подруга».  Они ведь правда были нераскрытой парой, которая бегала по всем углам школы, лишь бы только коснуться друг друга губами, да поскорее. Гормоны играли с ними нечестную игру, заведомо проигрышную для жалких то ли еще подростков, то ли уже нет.  Ичжуо давно привила своей старшей безусловную любовь к вечеринками, алкоголю и громкой музыке. К сексу в комнате, где их в любой момент могут застукать. К адреналину. К связям «которые ни к чему хорошему не приведут, Эри, одумайся, блять, наконец», как кричала каждый раз по утрам ее подруга детства и спасительница от срача в доме и похмелья в организме, мать ее, Ю Джимин, которая ни в коем случае не могла, нет, вы что, как это, взять и пустить на самотек увлечения подруги пьянством. И, кто бы мог подумать, но участь Джимин была присутствовать на каждой тусовке — уж очень она любила людей, а боялась за них еще больше. Особенно за Эри, ну и еще капельку за Нин, которая, хоть и не давала покоя, но была черт пойми кем для ее лучшей подруги. Да и за задницу своей подружки, если вдруг все это заметит ее ненаглядная мать.  Она прикрывала с сотни раз прикрывала Нин, ведь хорошо знала, как мать Эри относилась к ней, ее присутствию и всему, что могло быть с ней связано. Она помогала Нин и Минджон (последнюю по неизвестным никому из них причинам она готова была расстрелять) пробираться из дома через забор на улицу, когда все они благополучно просыпали приезд родительницы.  Джимин почти каждый день прикрывала подругу перед матерью в таких вопросах как «Опять с Ичжуо гуляешь? Я ведь просила перестать с ней общаться, Эри, она плохо на тебя влияет. А, с Джи? Ладно». С Ю маме Эри смириться намного проще, чем с ее несчастной любовницей. Джимин перед мамой ее до боли правильная, аж зубы сводит, при том у нее же самой.  Она не была такой, как о ней думали. Все видели в ней «хорошую девочку», но для каждого это понятие было отнюдь разным. Где-то она целуется на вечеринке, накуренная травкой, где-то танцует на барной стойке — танцевать у нее получалось намного лучше всего остального, особенно, если под этой стойкой стоял кто-нибудь из ее объектов воздыхания. Ю Джимин никогда не была той, с кем стоило отпускать своих дочерей, но кого волнует правда, когда есть такой хороший шаблон.  Образ жизни достаточно легко оправдать. Джимин могла ссылаться на обычную усталость, но только она сама знала ту правду, которую не хотела знать.  Тревога, которая была с ней всегда. Ненависть, которая ничем не помогала, но всегда мешала. Во время рецидивов она становилась человеком, которого сама не знала. Она не знала ту, что не спит ночами. Ту, что срывается на людей без повода. Ту, что приходит домой и испускает истошный вопль, дабы почувствовать себя живой.  Она. Не. Жила.    Может, существовала.  / Невыносимый гул вокруг.  Джимин сидела в полной людьми гостиной с любимым пивом в руках и пеленой в голове. Что же может быть лучше: вся эта вакханалия происходила не первый час, поэтому почти все успели изрядно выпить. Причиной всего гула был выбор жертв тупой идее Эри — сраные семь минут в раю. Все суетились, то выбирая рандомайзером, но его выбор постоянно кого-то не устраивал, потом предложили покрутить бутылочку, которая укатилась к чертям с лестницы напротив, показывая, что идея и вправду тупая. Ю сквозь всю эту суету наконец заметила такого же адекватного человека, что молча сидел с сигаретой в руках, излучая спокойствие всем своим видом. Ким Минджон.  Очень вовремя. Их взгляды пересеклись. Она не вытерпела в который раз. Встала и направилась к двери на балкон, пошатываясь из стороны в сторону.  — Поздно, Джи! Ты облажалась! Рандомайзер уже выбрал тебя и-и-и…,— это ужасное «и» заставило напрячься буквально всех присутствующих в доме, — малышка Ким! — Нин радостно посмотрела на свою подругу, которая моментально поперхнулась вином, до этого момента любимым, и пожала плечами.  Джимин застыла, а ком подступил к горлу моментально.  «Пиздец» одними губами.  Телефоны были оставлены на столике на сохранение Нин, что было крайне сомнительным решением, как показалось самой Джимин. Ким Минджон лишь надеялась, что вещь вернется к ней хотя бы живой, ведь знакомы они были не первый год.  Учинага, что затеяла весь этот пиздец,  только ободряюще глянула на свою лучшую подругу, которая сиюминутно готова была надрать ей задницу, заходя за черту двери пустующей гардеробной комнаты. Не то чтобы Джимин совсем не лицеприятна перспектива провести семь минут наедине с Кии. С той самой Ким Минджон, которая, кажется, смотрит на каждого только с оценивающей неприязнью. С той самой Ким Минджон, которая не выпускает сигареты изо рта, которая пропахла дымом с ментолом, а этот вкус оставался после поцелуя у каждого на кончике языка. С той самой Ким Минджон, которая, возможно, трахнула половину присутствующих на вечеринке девушек. По коже Ю прошелся едва ощутимый холодок, когда Нин с хлопком закрыла дверь комнатки, свет оттуда и вовсе почти исчез, а единственным его источником осталось небольшое окошко, которое находилось под самым потолком.  — Семь минут, дорогие мои. И пусть выживет сильнейшая! — Ичжуо с задорным смехом прокричала в щель двери и, судя по звукам, постаралась быстро удалиться, дабы не выслушивать весь шквал матерного запаса Джимин, который, как все прекрасно знали, был беспроигрышным и огромным.  На все происходящее Минджон лишь устало повела бровью и откинулась на ближайшую доступную полку, предназначенную для одежды, а еще выпустила из себя тихое и совершенно размеренное «суки». Она оказалась намного толковее своей товарищницы по несчастью и захватила с собой бутылку вина, которую глушила уже минут десять как в одиночку из горла, пока компания решала, кого отправить как кролика-испытателя в гардеробную.  — И что мы планируем делать все семь минут? — проинициировала первый контакт брюнетка, стараясь рассмотреть столь красивую Ким в темноте.  — Знаешь, семь минут..,— младшая девушка резко оборвалась и задумалась, — уже, кажется, шесть. Так вот, маловато для крышесносного секса. Думаю, мы просто посидим и выйдем отсюда целыми и невредимыми, Ю. Особенно если ты не будешь открывать свой рот не вовремя, договорились? Блять.  Этот смех. Он совсем тихий, но Джимин улавливает его каждой клеточкой тела. Она смотрит на блондинку и сходит с ума. Губы искажены в ухмылке, глаза чуть прикрыты. Эти чертовы светлые волосы, сто тысяч раз перекрашенные и спаленные в окислителе, которые сейчас совсем случайно ниспадают на лицо. Хотя лучше бы они закрыли его целиком, дабы его больше никто никогда не видел. Дабы не пострадал никто больше от этой наглой улыбки.  Любой другой бы давно обиделся на слова наглой Ким, но темноволосая давно уже привыкла к возу язвительных проявлений любви к себе и другим. Она лишь смиренно кивнула головой и уставилась в окно, за которым уже час как шел ливень, смывавший все на своем пути. Она представила себя там, посреди двора, в совершенном одиночестве, с пустой головой. Она представила, как вода медленно стекает по ее телу, как одежда намокает, создавая неприятный парниковый эффект по всей площади кожи. Холодная дождевая вода приводила ее в чувства и успокаивала. Ее взгляд устремлен вверх. Кажется, в небо. А может и в никуда. Ей уже не больно и не страшно. Ким слышит, как где-то рядом капает вода с крыши прямиком в огромную лужу под домом.  Ее возвращает в реальность щелчок зажигалки и резкий запах табака. Хруст капсулы. Теперь табак не так отвратителен. Теперь он с ментолом. Когда Ким делает первую затяжку, а после выпускает порцию дыма.. она начинает думать, что готова провести целый день в этой комнате с ингаляциями сигаретным дымом, лишь бы видеть ее.   — Ты, как последняя сука, делаешь людям больно и даже не задумываешься об этом, — темноволосая почти обреченно пожала плечами, а спустя пару секунд готова была собственноручно зашить себе рот, желательно покрепче, двойной строчкой, чтобы перестать жить по принципу «сначала говорим, потом думаем», ведь Эри всегда была близка к убийству подружки, ибо подзаебалась извлекать эдакую бестолочь из последствий ее необдуманных действий. Сейчас Учинага  откровенно бесполезна. Как минимум еще пять с половиной минут. А Джимин мысленно корит себя во всех смертных грехах и дает себе сотню подзатыльников, обещает себе и вселенной на всякий случай, что если она вдруг невероятным чудом выйдет живой — купит типичную книгу по психологии из разряда «Как не пиздеть слишком много. Пособие для чайников», так не просто купит, а еще и прочитает! На секунду она смотрит на Минджон с открытым ртом, будто хочет что-то добавить, но осекается, глядя на ее… растерянность? Испуг?  Пиздец.  — Да-а-а? Ким тушит сигарету пальцами, с совершенным безразличием откидывает ее куда-то на пол, пинает ногой, чтоб наверняка скрыть ее с виду,  как главную улику преступления, и отпивает пару глотков вина из бутылки, сразу слизывая остатки капель со своих губ. Она переводит опьяненный взгляд на Джимин, пока та лишь стоит опешив. Темноволосая даже слов найти не может после сцены с вином, что только что увидела, ее глаза медленно округляются, а губы приоткрываются в восхищении. Минджон смотрит на это явно победно и совсем немного свысока, наконец встав с полки. Она уж точно была рада этому — представилась возможность размять затекшие ноги. Она, сказать честно, решила лишь немного поиздеваться над опешившей Ю — о боже, какую же грязную игру она все-таки ведет, если решается на такие приемы — и сделала пару шагов, плавно сокращая расстояние между ними, которое, благодаря небольшой комнатке, изначально не было таким большим, как хотелось бы — оградить бы Минджон от человечества, и поближе к аду, пожалуй. У старшей девушки только от этого пересеченного расстояния уже голова кругом, а желание зарыться ею в песок все возрастает, в надежде больше никогда не испытывать даже похожих чувств в сторону абсолютно сумасшедшей, ненормальной Ким Минджон.  — Та самая Джи, которая так рьяно только что доказывала какая же я сволочь неуравновешенная, — шаг вперед — Ю делает один назад. Еще один. Шансов избежать все меньше. Каждый отдавался в голове старшей невыносимой вибрацией. Каждый заставлял блондинку натягивать все более самодовольную улыбку, — Так чего же ты так замялась? Аккуратнее, так ведь и в стену можно вписаться.  Шаг. Вдох. Глухой стук. Мимолетная боль в спине. Джимин, благодаря ее невероятному везению, врезалась в единственное возможное препятствие в небольшом пустом пространстве — блядская дверь. Какое недальновидное создание ее сюда влепило? Ким была бы рада поговорить с этим человеком по душам о том, где лучше располагать двери, чтобы никакая Ким Минджон не впечатала в нее спиной.  Младшая делает финальный шаг к Джимин, оставляя между ними какие-то жалкие полметра. Лучше бы не оставляла вовсе ничего. А она что? Она лишь жалко подняла глаза, думая о том, что неплохо было бы два раза хлопнуть, три подпрыгнуть и телепортироваться отсюда к черту. Но вот, она спустя секунду стоит как зачарованная и разглядывает эти глаза. Наглые такие, что их обладательнице врезать хочется, побыстрее и посильнее, чтоб звезды из глаз посыпались, а лучше сами глаза. Наконец к старшей приходит осознание беспочвенной обиды на оппонентку: неужто так заболело то, что Ким переспала со всеми, если переспала, кроме нее? Или то, что она была с кем-то кроме нее?  Внезапно и так чертовски не вовремя ее застало расщепление почти врасплох. Ей стало до невменяемого тошно от натуры Минджон, пусть она все еще возносила ее в число греческих богинь. Может, Афродита? Как бы она не хотела ее возненавидеть, увы, она видела во всех недостатках Ким Минджон только достоинства, которые и являлись для психически здоровых людей огромными красными, почти искрящимися флагами. Она сглаживала каждый острый угол в характере личного цербера в собственной голове, что приводило с каждым днем к наиболее худшим проблемам.  Тошнота моментально смешалась с ненавистью, а сама ненависть — с теми бабочками в животе, которые принято считать тревожным звоночком, но Джимин никогда не было так фантастически поебать на психологические нормы. Ее окутывает темная непроглядная тень, которая наконец вынырнула из самых закромов ее души. Она держалась. Держалась долго. Месяцами. В воздухе — чистая тяжесть, напряжение, но они ведь построили его сами. Каждую его частичку.  — Да катилась бы ты нахуй, Ким Минджон, — вдохнув немного смелости, Ю выплюнула колкую фразу младшей, о которой, следуя моральным нормам, неплохо было бы заботиться. Но она сама о себе неплохо заботится, пропивая последние пару лет и просыпаясь каждый раз с новой девушкой. Откинув остатки здравого рассудка куда-то на верхнюю полку гардеробной, совершенно омертвевшая Джимин схватила воплощение самой наглости за края расстегнутой джинсовки. Минджон давным давно разрисовала ее пентаграммами, расклеила значками «ноунэйм» рок-групп.  Громкий хлопок. Он отдавался эхом от каждой стены комнатки и снова возвращался к ним. По мраморной коже щеки Кии проходят покалывания. Ладонь Джимин горит. Она не жалеет. Но боится саму себя до дрожи в пальцах. Неудавшаяся панк-рокерша лишь продолжает улыбаться, как окаменевшая. Ее улыбка всегда была непоколебимой, а особенно в самые неподходящие моменты, когда перегреть ее хочется. Ю разрывается изнутри. Ее выдержка закончилась. Она закончилась. Она бессознательно тянется вверх, прямиком к такой желанной Ким. Еще миллиметр и..  Ничего не произойдет. Вселенная не схлопнется, а у Ю Джимин всего лишь повысится сердечный ритм. Где-то вдвое, может? Она касается губ несносной девушки сама, не наблюдает сопротивления, а в голове секундно пролетает вся боль, причиненная ею, все колкие шутки, каждая из них отпечаталась в ее тогда еще подростковой психике. Тогда поцелуй заканчивается. Начинается битва. Джимин хочет причинить столько же боли, сколько причинила ей Ким, сама же она не хочет отступать, хоть и не понимает сути игры, которую сама же и затеяла несколько минут назад.  Добро пожаловать в ад, мисс Ким.  Джимин притянула ее ближе к себе, укусила ее нижнюю губу. Резцы чрезвычайно острые. Проводит языком — извиняется. Минджон уверена — не сегодня. Сегодня — она. Хватает ее за руки, откидывает их от себя, чтобы потом взять — схватить — за шею.  Стук в дверь.  — Дамочки, вы обе все еще живы? — голос Нин как нельзя мешает, заставляет возненавидеть ее моментально, — Скоро откроем и проверим вашу целостность. Тридцать секунд.  Они вздрагивают. То ли от внезапности и громкого звука, то ли от страха того, что это больше не повторится. Прозвучало как приговор. Джимин откинула голову назад, больно ударяясь о деревянную дверь, но это ни капли не помешало трезво вспоминать о том, что скоро все закончится. Она осмеливается.  — Пожалуйста, не смей.., — шепот старшей девушки был на грани крика изнутри. Она открыла глаза впервые за последние полминуты, посмотрела на Минджон и поняла, что это единственный шанс, который благополучно почти проебан. Она хочет добавить, но рука Ким накрывает ее рот, говоря о том, что пора помолчать и дать ей волю. Джимин смотрит на нее с надеждой, только на что? Они не на той стадии, чтобы просто разойтись по дому, продолжить напиваться и забыть обо всем. Они обе знают, если не сейчас — никогда. Смелости не хватит.  — Если ты сейчас же не уберешь отсюда свой зад, Ичжуо, я убью тебя, как только выйду. Не смей открывать дверь, — Ким, словно змея, прошипела каждое слово сквозь зубы, заставляя Джимин щуриться от страха, желания быстрее снова оказаться ближе к той самой змее и желания испепелить Нин, дабы она никого на этой планете больше не достала. Ким пнула дверь ногой, подтверждая тем самым серьезность своих намерений убийства собственной вечной соратницы в любом самом идиотском деле. Дружба в их случае была чем-то необъяснимым, ведь за все эти годы крайне удивительно, что они обе остались живы. Ну, может быть, только с небольшими повреждениями.  Спусковой крючок снова сработал.  Из головы Минджон испепелился с фантастической скоростью свежий казус с участием Нин, она снова видела перед собой только Джимин. Ничего больше. Она убрала руку, что преграждала любой звук от нее, и впервые посмотрела на ту самую старшую под таким углом: раскрасневшаяся от происходящего, недавно завязанные в хвост волосы совсем растрепались, а резинка с них сползла и упала на пол. Если говорить правду, то Ю готова была оказаться на месте этой резинки от того напора, который чувствовала от девушки напротив сейчас. Поведение той самой блондиночки, грубо говоря, слишком смахивало на биполярку: уж слишком катастрофичной тварью она была все время, что Джи ее знала, уж слишком холодно относилась и слишком горячо целовалась прямо сейчас. Горячо выдыхала прямо в губы недавно выкуренным ментолом. Табаком тошнотворным она совсем не пахла, только если капельку, но на это Ю готова была закрыть глаза. Не просто закрыть, а заклеить, еще бы клей-моментом. Руки у нее холодные, больше ледяные, Джимин шипеть от неожиданности заставляют, а в помещении душно, как казалось им обеим; особенно холодными они представились, когда на шею напротив ложились, сдавливали, оставляли сзади следы от коротких ногтей, заставляли почти жертву похрипывать при каждом вдохе, которых и без того было мало, ведь напористые поцелуи не дают даже моргнуть. Свободная рука гуляет по всему телу, видимо, как и ее хозяйка в поисках приключений; под майкой тепло, а ребра ощущаются до невменяемого четко. Старшая, но удивительно безвольная скулит от болезненного контраста ее разгоряченной кожи и ледяных рук, которые гуляют до бедер и обратно, то заходя выше, то спускаясь к начальной точке. Ю и вправду решила, что каждое такое движения характеризует наглость блондинки — она уверенно стартует, дразнит до исступления и уходит обратно, начинает каждый раз с самого начала.  Каждый поцелуй — порывистый и грубый. Обжигает как метал плавленый. Они кусают. Губы саднят. Движения вызывают боль. Привкус — металлический. Их поцелуй — битва на выживание. Джимин с треском проигрывает, пропуская язык Ким к себе. Она проходится языком по нижнему ряду зубов, внезапно опять укусив нижнюю губу своей спутницы. Саднит опять. Будто соль на свежую царапину. Скулеж выбивает. Радуется до дрожи во всем теле.  — Останови меня, пока можешь, Ю. Ты не должна быть со мной в свой первый раз, — Джимин миллионы раз видела этот взгляд, прожигающий насквозь, когда в сторону других, когда в свою, но никогда ее не передергивало так. Ее сердце то замирало, то продолжало отбивать чечетку. Младшая рьяно надеялась высмотреть в ее глазах хоть каплю протеста — неудачно. Протест в той девушке, которая думала о том, какие губы сволочи этой на вкус? Видимо, не сегодня? Никогда. Она заползает рукой под юбку девушки напротив. Совсем аккуратно, будто бы впервые. Интересно, такой ее хоть кто-нибудь видел? С долей заботы, может быть, нежности? Ю вновь одолевает тошнота от самой себя. Скольких еще она перетрогала, скольким она залезла под юбку? Сколько их одноклассниц кончало с ее именем на губах? Тошнотворно. До первых капель слез. Они только скапливаются в глазах, а она на грани паники и ужаса. Показать слабость? Перед ней? Никогда, суки. Не дождетесь. Она мечтает прервать любой контакт с ней. Мечтает не видеть больше. Но хочет быть рядом всегда. Хочет завести общую собаку, построить дом и радоваться, когда выпадают совместные выходные. Первый снег. Тошно от своего согласия? Именно.  Ким всматривается в ее лицо и не может сдержать непонимание. Она смотрит прямо в глаза, но не может ее прочитать; Ю Джимин всегда была открытой книгой для нее. Сейчас она видела только рассеянность и... Неужто, ее так поздно взял алкоголь? Рука под юбкой начинает движения по бедру. Сначала левое. Она проводит по нему с легким нажимом снизу вверх. Чувствует неровности на коже. Подозрительно частые. Оглаживает. Слишком длинные, чтобы быть чем-то иным. По ширине бедра. Хочет сказать что-то, рот открывает, но не знает что. Боли в них — килограммы.  Догадывается четко, что именно это за неровности. Решается сказать что-то, но обрывается на первых звуках.  — Просто заткнись. Просто будь здесь. Я хочу тебя. Сейчас. Ты мне нужна. Пожалуйста? — Джимин осекает ее, пока та вопросы задавать не начала. Может, она пока не готова ответить. Боится слишком. Не поймут. Не примут. Сдадут куда подальше. Прижимает Ким к себе за шею, целует жадно, будто прямо сейчас стало все равно на всех тех, кто рядом с Ким был. С ее Ким. Та может лишь подчиниться. Может, потом когда-нибудь она спросит? Когда Джимин готова будет поговорить об этом. Надеется, что ее потом с Джимин настанет. Надеется, что она — не очередная, а ее Ю Джимин. Пьяная голова агрессивно хочет в это верить.  Теперь уже все равно. Она подчиняется. Если бы Нин кто-нибудь сейчас сказал, что ее подружку Ким прогнула под свою волю ее же одноклассница — да она бы засмеялась в лицо этому человеку к чертям забыв о приличиях. Минджон продолжила. Она завела руку чуть выше, заставляя себя и ее, что главное, забыть об отметинах на ее бедрах. Подхватила бедро, теперь откровенно гуляясь по нему рукой. Да и хер с вашими ошибками молодости. Каждая того стоит.  Все такая же ледяная рука переходит на внутреннюю сторону — здесь кожа еще нежнее, еще горячее, а реакция на каждое прикосновение — в разы ярче. Джимин дышит тяжело. Так, что в ушах аукается раз пять. Рука Ким выше — а в глазах у той самой робкой старшей плывет невыносимо; не видит ничего, кроме лица этого наглого, да волос почти белых. Макушка эта спускается к ее шее, а Ю чувствует лишь первый укус. Наверняка останется надолго синяками от каждого зуба, она ведь силу не рассчитывает. Мурчит что-то около «прости, принцесса» и кусает снова. Неискренние какие-то извинения. Ога не знает, куда руки деть: то сплетает со свободной рукой Ким, то впутывает в ее волосы, иногда оттягивая их, на что та шикает игриво-недовольно, иногда в плечи ее впивается безжалостно. На завтра все следы болеть будут, напоминать. Оно и хорошо. Это не окажется сном и пьяным бредом.  — Руки. Холодные, — еле как выдавливает из себя Джимин. — У тебя.  — Поможешь согреть? Улыбчиво и нагло. Рукам своим всегда применение находит. Сейчас они ползут выше, к резинке белья на тазобедренной кости. Она проходится по коже подушечкой пальца, снова натягивая самодовольную улыбку, которую стереть тут же хочется, только вот незадача, старшая не в том положении сейчас. Ведь руки Ким прямо на ней сейчас, еще и в чрезвычайно опасной близости. Самодовольство в собственном обличии только снизу — впервые, сука, снизу, ибо в шею ее впивалась поцелуями, да ладно поцелуями, зубами часто — смотрит на несчастную, совершенно бедную Ю, блять, Джимин, которая видеть ее не хочет. От этого только теплее снизу становится. Влажнее. А Ким все еще не там, где сейчас так сильно нужна. И никто ей ничего не сделает за это. Ю слишком сломлена, слишком под ее властью, соображает хорошо, а осуществить ничего точно не сможет.  Такая нужная рука пропадает. Блять. Спустя пару секунд она даже сообразить не успевает, как футболка ее стягивают моментально, назад откидываюи, на какую-то из полок, вроде? Улыбка сползает с лица напротив, меняется чистым восхищением, когда блондинка окидывает тело глазами. Топ адски мешает, но на него сейчас времени нет. Да и не позволят ей, скорее всего, его стянуть. Вот здесь на ребрах татуировка скоропостижная, с контуром кривым, но первая. Так хотелось сильно. Ей казалось, что мир закончится прямо сейчас. Все закончится. Кроме Джимин. Ей срочно нужно было целовать ее всю. Кто же она такая, чтобы противиться таким желаниям? Губы тотчас примкнули к острым ключицам, они были собственной смертью Ким Минджон. Язык прошелся по выпирающей косточке, зубы последовали за ним. Стон сверху. Она не смогла сдержаться. Она снова проебалась, она показала свою слабость.  Пока Ю сосредоточена на своих мыслях, одна из ледяных и долгожданных рук ложится ей на грудь. Хозяйка их наверх оглядывается, разрешение спрашивает глазами, в которых что-то животное просыпалось, совсем ей неизведанное, но отказ в глазах она не увидит в ближайшее время, желание слишком велико. Она наконец легко сдавливает грудь поверх топа: сама не понимает, откуда такая робость в ней. Любой другой она бы уже тысячу раз в белье залезла, может, и не только залезла, а успела бы чуточку больше. Мягко. От этой девушки у самой Ким на сердце необъяснимо мягко и далеко не одноразово. Отдачу быстро получает стоном своим неожиданно высоким, а Ю отчаянно пытается спрятать лицо в светлой макушке, ведь признаки смущения слишком быстро догоняют ее.  — Громче, Джимин-а-а. Ты ведь такая прекрасная девочка, правда? — дразнит. Хочет максимум выжать. А у Джимин этой сердце замирает, она еще один такой терпкий и длинный стон испускает, смущается больше, ведь он почти в самое ухо пришелся. Прямо туда, где он нужен.  Ким с ума сходит от такой податливой и смущенной. Руку под топ заводит неожиданно для себя и для нее. Кожа там теплее, чем снаружи, мягче, и хочется ко всем чертям стянуть ткань доставучую, что она быстро и делает. Только вот не смеет взгляд опускать, как бы ни хотелось. Смотрит только в глаза — знает, как она смущена. Предполагает на собственном опыте — быть на месте Джимин тяжело, ведь раскрепощение явно не их тема. Пальцы игриво сжимают сосок: недостаточно для боли, но для чистого удовольствия садиста — самое то. Она вдыхает и думает о том, что вероятно именно этот вдох — последний. Кажется, но нет.  — Тебе неплохо бы дышать почаще, малышка Ю.  Насмехается. Побудет еще в этом положении. Хочет извиниться. Опускается вниз совсем немного, но глазами все еще вцепилась в чужие полуприкрытые, хоть в них почти нет ничего, только пустота. Демонстративно язык высовывает, чем добивает окончательно и без того убитую старшую, проводит аккуратно по ореолу, потом с нажимом. Губы смыкаются на соске, сжимают его между собой, а Ю лишь глаза жмурит и зубы сжимает, чтоб побольше непристойных звуков из себя не выманить, пытается себя в руки взять. Хватает ее только на мычание. Минджон зубами цепляет нежную кожу, тут-то и случается выкрик, который обе уже не контролировали. Языком играется. Возвращается выше, впивается зубами и оставляет багровый след, который долго останется с обеими и будет напоминать об этой гардеробной.  — Невероятная Ю Джимин.  Колено вклинивается между плотно стиснутых ног ее. Та мысленно готовится к позору, ведь вся эта компрометирующая ситуация заставила ее хорошенько намокнуть. Тошнота не отступает. Только она понять не может совсем, от чего именно ей тошно. Наконец ощущает давление там, где ей это нужно. В голове не остается ничего, кроме желания распластаться под светловолосой и одаривать ее самолюбие сучье громкими стонами. Выбора в целом не остается, ведь это все, что она может из себя выудить. Или почти все.  — Минджон… Пожалуйста? — она позорно показывает весь свой словарный запас, наблюдая за надменным удивлением той самой Минджон. Та лишь плотнее прижимает голое колено к ее центру, наслаждаясь поразительной влажностью, ведь именно она ее и добилась. Хотя, чего греха таить, она под своей такой же недлинной юбкой чувствовала себя примерно так же, а живот неприятно томило, ведь под ней красная от желания, самая горячая из всех. От желания действий Минджон, хоть каких.  — Потерпи, малышка Ю. Я думала, твоя выдержка чуть побольше, — она продолжила грязную, уже, можно сказать, липкую игру, приблизилась к уху Джимин и аккуратно очертила языком ее мочку.  Блядство. Хотя, Ю прямо сейчас чувствовала себя той самой настоящей блядью.  О боги. Сама Афродита думала о ней. О ее выдержке, которой нет совсем, оказывается, когда тема о Ким заходит. Ноги Джимин все еще продолжают ее подводить, а руки в жесте прошения о помощи цепляются за плечи девушки напротив, неприятно сжимают и впиваются ногтями. Она даже не замечает боли, ей все равно. А вот Джимин абсолютно не все равно, когда вместо колена она чувствует… ее руку, мать ее. Пальцы гуляют по самой кромке белья, невзначай заходят ниже. Сквозь тонкое влажное кружево давят так приятно, что взвыть хочется. И забивает на чертов позор. Она взвывает. Скулит как пес, который до безумия предан своей хозяйке. Своей Ким Минджон. Та, в благодарность, целует где-то в районе солнечного сплетения, кончиком языка вверх чертит линию до самой шеи, иногда останавливается на ребрах. Там кожу хочется искусать до ярких следов, поцарапать, а потом губами по каждому миллиметру пройти.  — Ты правда хочешь? Беспокоится. Как же зря. Она не в силах отвечать на что-то, она и слова вымолвить не может. Она только кивает агрессивно несколько раз, жмуря глаза до золотых звезд, которые плещут уже вовсю вокруг нее.  Она наконец переступает через себя и собственную тревогу. Пальцы заводит под кромку белья, отвлекая поцелуями не пойми от чего. Догадалась уже, что страх — ее второе имя. Целует мягко, начинает с шеи, а пальцами подходит наконец к самому главному. Подушечками нащупывает ту самую влажность.  Как же сильно ты, блять, намокла.  Она сама не в силах терпеть уже; шумно выдыхает на ухо, пока ту от потока горячего воздуха передергивает, а мурашки моментально табунами несутся по ее телу. Ким надавливает, проверяет чувствительные точки. Правда в том, что все тело ее — одна большая чувствительная точка. Она вздрагивает. Движение Минджон — вздох Джимин. Равносильно. Каждый ее вздох кажется стоном, а Джимин сама по себе громкая до ненормального, Эри уже глухая наполовину, потому что эта громкость по жизни— чересчур. Еще и не регулируется, а каждый всплеск ощущается как ультразвук.  Ким двигает пальцами по кругу, придерживая партнершу за талию, ибо та обвалиться может в любой момент, ноги ее подводят. Пальцы ее теперь блестят, а Джи думает только о том, что это ощущается совсем не так. Не так, как в ее комнате в одиночку с выключенным светом. Не так, как когда она заставляла себя кусать свою ладонь, чтобы быть тише.  До этой сволочи все было не так. Она, осыпая поцелуями лицо Ю, якобы случайно касается входа, растирая влажность там, где только может достать. Та хрипит, моментально задерживает дыхание и надеется, что она наконец сделает это. Больше не могу. — Расслабься, Джимин. Я не хочу делать тебе больно. Помоги мне. Расслабься.  Минджон судорожно шепчет на ухо, старается не потеряться самой. Она уже. Она растворяется в этой образцовой невинности постепенно, как только впервые коснулась ее губами.  Семь минут очень затянулись. Нин поймет.  Ким, дабы не напугать Джимин, аккуратно вводит кончик среднего пальца, наблюдая за ее лицом. Та лишь жмурится постоянно, вдохи свои задерживает, пугается от перспективы боли, но надеется, что она не будет последней тварью. Она не будет. Она понимает все прекрасно, аккуратно скользит пальцем внутрь, ощущая вокруг только тугие стенки и страх. И ей чертовски больно за эту девочку. Напряжение спадает, а Ю привыкает к ощущениям внутри, но все равно напугана до жути. Дрожит, только от чего — не понять.  — Я так горжусь тобой, маленькая Джи.  Губы Минджон где-то у виска растворяются и растворяют в поцелуях, терпких и коротких, а сама она начинает плавные движения внутри, мягко скользит по стенкам. Главный страх — сделать больно этой девочке. Следит за каждым изменением на ее лице, чтоб, о Боже, никогда не увидеть и тень боли, разочарования; чтоб жмурилась она только от стеснения или удовольствия. Она убедилась. Все хорошо. Движения становятся на йоту быстрее, постепенно превращаются в толчки, отчего Ю — плывет, а ноги почти не осуществляют свою функцию опоры.  — Я добавлю второй, расслабься, Джимин, прошу. Я сделаю тебе хорошо, только расслабься.  Она кивнула, хотя почти ничего не поняла. На деле лишь напряглась. Страх снова сковывает ее с ног до головы, хоть она и постаралась довериться этой девушке. Доверять человеку на обычной пьяной тусовке свою девственность — дрянная идея. Девственницей она себя больше не назовет, нагоняев от Учинаги получит — миссия кажется выполненной на все сто процентов. Второй палец плавно входит в нее. Она лишь издает подобие писка от ощущения наполненности и растяжения изнутри. Ким успокаивает, прижимает к себе, целует сладко, губы ее в плен забирает, языком внутрь пробирается. Никакой боли она больше не чувствует. Чувствует подобие комфорта рядом и надеется, что это именно он, а не тревожные бабочки.  Ким продолжает толчки. Она скулит прерывисто, скорее от одной мысли. Ее трахает Ким Минджон. Стонет куда-то в потолок, мешает «Господи» и «Минджон» в своих выкриках, молит довести ее, только до чего? Она сейчас на грани исступления. Большой палец ложится на комок нервов, она смотрит на Ю, у которой испарина на лбу. Облизывается. Хочет ее. Хочет рядом и всегда. Старшая готова кончить только от этих звуков: шепот Ким на ухо, хлюпанье внутри нее самой, свои собственные стоны, похожие на дикие выкрики, которые наверняка кто-то слышал, но оно и к лучшему, может. Ким толкается грубее, поджимает губы.  — Ты такая красивая, когда хочешь побыстрее кончить.  Толчок. Кусает куда-то в шею. Она кричит почти.  — Так почему бы тебе не кончить прямо сейчас?  Она нажала на курок. Финальный толчок. Пробрала дрожь. Мышцы внутри сократились, теперь движения ограничены до минимума. Она дышала редко и прерывисто — сил не было. Минджон продлила ее оргазм несколькими толчками: они дались ей намного тяжелее. Джимин обмякла. Чужие руки аккуратно опустили ее вниз. Она села рядом на пол, тяжело дыша. Она была красивой даже сейчас. Особенно сейчас. Она была такой всегда.  — Мы задержались чуть больше семи минут.  Улыбка. Нежная такая, какую от Ким не видел никто и никогда, такая, что старшую пробрала дрожь по всему позвоночнику. Ради такой девушки жить как будто захотелось. Как будто? Ю притянула ее за шею, лишь бы заткнуть. Заткнула своими губами. Теперь они ощущались как катастрофа. Способ рабочий.  Ей тошно.  От себя. Самой.  А завтра все достигнет апогея, она возненавидит себя, но даже это будет тщетно.