Хотел быть нужным

Мисоно мог бы похвастаться тем, что не просто помнит где и в каком положении стоит каждый предмет в огромном особняке, но хотя бы однажды точно прикасался к ним и пытался использовать в качестве своего развлечения. Конечно, в те моменты, когда слуги его теряли, а Микуни находился на учёбе, а значит, не особо мог за ним самостоятельно проследить или почти моментально найти. Честно говоря, он до сих пор не понимал, откуда у брата такая развитая чуйка и почему он сразу угадывал любое новое место, где Мисоно полюбилось прятаться. Зачем прятаться? Он не уверен. Может, маленький бунт, начавшийся ещё с самого детства, когда врачи упорно повторяли — вставать нельзя, нет, даже ради догонялок или пряток. А относятся ли шахматы к действительно интересным детским играм? Достойный вопрос. Микуни пусть и старался развлекать его, сидя у постели младшего брата каждую крупицу свободного времени, это всё равно не могло удовлетворить любопытный и буйный дух юного исследователя. Пытаться запереть умного ребёнка в четырёх стенах, задачка, несомненно, любопытная. Особенно с учётом того, что для репетиторов он всегда представлялся кем-то тихим, спокойным и послушным. И те уж точно не думали, что тот сможет убегать из-под их присмотра с такой лёгкостью, которой преступники в тюрьмах могли бы позавидовать. В сути, один только Микуни умудрялся излавливать младшего братца, порой за секунду до того, как он успевал выбежать в сад. Чувствовал ли он, как в груди всё болезненно сжимается, всякий раз, когда в детских глазах угасал этот авантюристский восторг, стоило понять, что он снова пойман за руку и теперь будет возвращён обратно в душившие его стены? Микуни не уверен. С одной стороны, он понимал, что не может потакать Мисоно в этом и позволять ему покидать территорию особняка, если он не хочет, чтобы младший из-за слабого здоровья ближайшую неделю провалялся в постели с лихорадкой. Ему хватало душащего чувства вины за тот раз, когда он не успел поймать вовремя и затаскивал Мисоно обратно, найдя его уже всего мокрого и успевшего искупаться под дождём, а заодно и в луже. Он выглядел тогда счастливым, живым и как будто готовым пожертвовать своим хрупким телом, только бы смеяться от души и прыгать по холодной воде так, как было бы позволено всякому другому ребёнку. Врача пришлось вызывать экстренно, почти сразу же, стоило хриплому кашлю ударить по слуху Микуни. С другой стороны… Было в его желании удержать Мисоно взаперти и нечто эгоистичное. Ведь казалось, если под его присмотром, то точно в безопасности. Тогда с этим слабым телом точно ничего не случится. Как будто Микуни равнялся самому Богу, пытаясь утверждать, что этот контроль ему доступен и принадлежит по праву. Пусть и было невероятно трудно из раза в раз объяснять, повторять, «кроха, пойми, так нужно». Не уточняя, что нужно это не столько для сохранения здоровья Мисоно, сколько для удовлетворения чего-то в Микуни. Который мог себе позволить обучаться как все. Ну, почти, если приписывать дорогую закрытую школу к чему-то обычному. И Мисоно, честно, не мог сказать, что и впрямь сильно завидует старшему брату. Тот, конечно, не был прикован цепями к одному закрытому пространству из-за слабого здоровья, но так или иначе, Мисоно особо не с чем было сравнивать. Брат не так часто делился какими-то деталями своих школьных будней. А судить о том, насколько вообще правдивы различные дорамы в своих рассказах о школьной жизни, Мисоно не решался, всё же понимая, вряд ли в реальности творятся драмы похожего характера. По крайней мере, он очень сомневался в правдивости историй из разряда «этот мальчик учится с ней в одном классе, является популярным актёром/музыкантом, по которому она фанатеет, но вообще не подозревает, что он её одноклассник и тоже влюблён в неё, только руку протяни-» Бр-р, ужас какой. Актёра ему хватало и в лице брата, живущего с ним под одной крышей. Мисоно зевает, закрывая ноутбук и откладывая его в сторону, после чего проверяет время на часах. Скоро должен вернуться брат и наконец помочь с объяснением одной темы, которую Мисоно то ли из упрямства не хотел понимать, то ли просто на зло одному из бесящих его репетиторов. Если бы их не разделяло расстояние и уроки не проходили онлайн, Мисоно готов поклясться, что точно однажды устроил бы ворчливому старику какую пакость. За что? Как бы сказать… Мисоно не был в восторге, что иногда для примеров старик зачем-то использовал его рост. Поднимаясь с кровати и выбираясь из душной комнаты, проскальзывая мимо служанок уже с привычной лёгкостью, Мисоно передвигался по особняку как всегда тихо. Не хотелось ему лишний раз попадаться кому-то на глаза и слушать, что он должен быть осторожнее и не перенапрягаться. Пф-ф, как будто пара пролётов лестницы и коридоров способы были заставить его задыхаться. А даже если и так, Мисоно раздражался на любой намёк в сторону собственной хрустальности и старался, сцепив зубы, стоять прямо и не сгибаться пополам только потому что он утомился. Внезапно, откуда-то с первого этажа он услышал странный, подозрительный шум. И совершенно незнакомый, громкий голос и заразительный смех. Почти сразу же, не раздумывая, Мисоно спустился по лестнице, всё ещё сохраняя осторожность и шагая как можно тише, затем вовсе пригнувшись и скрываясь за перилами, поглядывая вниз, где он обнаружил взбешённого, судя по выражению лица, старшего брата и какого-то незнакомца в похожей форме. Вот только, если Микуни был одет в свою форму с иголочки, ни единой лишней складки на пиджаке или рубашке, застёгнутый на все пуговицы, то парень, которого он привёл с собой… Слово «отребье» так и вертелось у Мисоно на языке. И честно, не в оскорбительном, а исключительно описательном смысле. Ибо он не понимал, кто ещё будет держать столько пуговиц рубашки расстёгнутыми. Про пиджак и говорить нечего, он однозначно молился на благословение в виде рандеву с утюгом. — Хватит пугать людей! Будь тише, ненормальный. — Кто бы говорил о ненормальности, Мику-ча- Договорить незнакомцу возможности не дают, тут же затыкая ему рот ладонью и шипя ему что-то в лицо с таким бешенством, какого Мисоно в брате ещё ни разу не наблюдал. Если это и вызывает в нём удивление, то всё равно, любопытство перебарывает его и разжигается лишь сильнее. Голову так и заполняли вопросы: Кто это? Почему так общается с братом? Почему Микуни такой злой? И, наверное, самый главный вопрос. Почему его привели сюда. Незнакомец смотрелся несуразно на фоне хорошо и дорого обставленного пространства. Вон, даже к одной редкой вазе руки тянет так, как будто ничего особого в ней не было и это обычное стекло, которое совсем не жалко разбить. Хотя, если бы незнакомец всё же разобьёт, Микуни его бы потом за это тем самым стеклом и накормит. — Цуруги, твою мать, не трогай тут ничего. Деревенщина проклятая, сломаешь ещё, я тебя выгораживать не собираюсь. Но этот, так называемый Цуруги, только ухмылялся и игриво что-то щебетал, пока оглядывал пространство вокруг. Вероятно, отчасти чтобы ещё сильнее бесить Микуни и выводить его на большую ругань. Причём вряд ли намеренно, скорее Цуруги это было схоже с детской забавой. Прямо как когда кидаешь снежок прямо другу в лицо. Может и болезненно, но зато до ужаса смешно. И тут взгляд Цуруги зацепился за какое-то движение наверху. Другой человек мог бы и внимания не обратить, но вот у него нюх был сравним чуть ли не с ищейкой. С виду и не скажешь, но всё же проницательностью Цуруги обладал неплохой. А заметив наверху мальчишку, неудачно прячущегося за перилами и жестами настойчиво показывающий молчать, прижимая указательный палец к губам и строя до смешного взволнованное лицо, он понял для себя лишь одно. Стоило поблагодарить учителя, что тот поставил его в пару для проекта с Мику-чана не только за то, что всю работу можно было спихнуть на этого перфекциониста-заучку. Цуруги мило улыбается и машет рукой, приветливо щурясь и подозревая, что Микуни рядом с ним сейчас уже просто кипел от гнева похлеще, чем вода в чайнике. Он готов поклясться, свист от втягиваемого сквозь зубы воздуха, ему не послышался. И впрямь чайник. Мальчишка убегает раньше, чем Цуруги зовёт его спуститься вниз. — Он у тебя всегда такой застенчивый? — спрашивает он с улыбкой, мастерски игнорируя взгляд Микуни, судя по которому, тот уже думал, как его линчевать и под какими цветами потом в саду закапывать тело. — Даже не думай, Мисоно мой младший брат, и если ты его хоть пальцем тронешь- — Так я не только подумаю, я сделаю. Как он после подобного вообще вышел из дома Алисэйнов живым, оставалось загадкой. Точнее, живым он выбрался, пусть и несколько покалеченным. По лестницам Цуруги теперь ходить стало боязно, а подставлять Микуни спину вовсе казалось отныне опасным и экстремальным решением. Микуни был тем ещё гадом. Что ещё хуже, гадом он был чертовски умным и обвести его вокруг пальца являлось не тривиальной задачей. Но у Цуруги в рукаве было слабоумие, отвага и упрямство. …а ещё, ну, не совсем в рукаве, но в кармане школьных брюк вполне помещались мелкие камешки, теперь пытающие звуком своего столкновения со стеклом несчастное окно. Он почти чувствовал себя героем любовного романчика, правда обычно такие герои ломились в комнаты к младшим сёстрам своих друзей, а не к братьям. Что сказать? Цуруги всегда находил способ как-нибудь отличиться на фоне остальных. Не лучшими способами, но это второстепенное. Резко открывшееся окно издало неприятный скрипучий звук. И следом за звуком показался Мисоно, недовольно выглядывающий и видимо пытавшийся понять, откуда был шум, который смог разбудить даже его. В большей степени, за счёт настойчивости. В последнюю очередь он ожидал увидеть внизу того самого человека, нарушавшего покой на территории поместья всего пару часов назад. Мисоно отчётливо запомнил, какими словами Микуни ругался и как именно прогонял Цуруги, упрашивающего позволить ему немного задержаться, с заверениями, что красть он ничего не намерен и сдавать потом в ломбард тоже. И если в этом он был честен, никакие предметы красть он не собирался, то про людей-то он ничего подобного не обещал. Точнее, про одного конкретного человека. А теперь нарушитель спокойствия стоял внизу, с такой беззаботной улыбкой и видом, как будто не он совсем недавно опять разводил здесь хулиганство, грозясь выбить стекло камнями. — Спускайся. От подобной наглости Мисоно теряет дар речи. Ни привета, ничего, даже представляться нормально не собирается, только одно слово ему выкрикивает — спускаться. От возмущения Мисоно был готов спустить туда вниз на голову Цуруги пару горшков с цветами, чью жизнь было не так жалко, но… Ладно, приносить такие жертвы слишком бесчеловечно. Растения не виноваты в чужой глупости. Но он бы соврал, сказав, что совсем не заинтересован. К тому же, если их поймают, достанется Цуруги, а не самому Мисоно. Совсем хоронить свой бунтарский дух он до сих пор не планировал, пусть с годами и начал вести себя с виду послушнее. Но это не означает, что он откажется от нелепого побега прямо посреди ночи, с человеком, которого едва знает. Так или иначе, хватало того, что его знал Микуни. И не важно, что Цуруги ему видимо не особо нравился. — Как? Тут высоко. — Не знаю, свяжи верёвку из простыней, — Цуруги пожимает плечами так, словно это вообще незначительная мелочь и совершенно безопасное мероприятие. Как прыжок с парашютом, ага. Правда без инструктора и не имея никакой теории о работе парашюта. — Совсем дурак? Фильмов пересмотрел? Оно порвётся или развяжется, а я упаду! Но доводы разума для Цуруги были сродни шутке, над которой он не потрудиться посмеяться даже из вежливости. — Ты маленький, значит весишь мало. Не бойся, они выдержат. После подобных комментариев желание спускаться сильно, очень сильно поубавилось. А принести растения в жертву показалось всё же хорошей идеей. Или того лучше, позвать Микуни и… Хорошо, идея ужасная, тогда убийству точно быть. Окно закрывается, с громким стуком. А Цуруги как стоял и смотрел наверх, так и продолжил стоять. Отказываясь думать, что его и впрямь решили проигнорировать. Чтобы его игнорировать, нужны стальные нервы, а младший братишка Микуни такими вряд ли обладал. Он бы вообще сказал, что беситься на него у них семейное. Спустя пару минут и несколько убитых комаров, покушавшихся на кровь Цуруги, он уж было начал думать, что ему больше не ответят и стоять здесь дальше, зарабатывая на холоде простуду и заодно служа пищей для противных насекомых, в сути бессмысленное упрямство. Как внезапно, слышится уже знакомый скрип окна, из которого вываливаются связанные простыни. Побегу быть. И от этого понимания Цуруги испытывал такой детский восторг, что и сам поражался, каким развлекательным оказалось подначивание младшего брата Микуни на совершение шалостей. — Если упаду, то ты за это заплатишь. — Прости, маленький, я обычно не привык быть тем, кто достаёт свой кошелёк и пла- — Заткнись и помоги! Держи простыни, меня нервирует, как они шатаются из-за ветра. Простыни и впрямь колыхались на ветру. Наверное точно так же прямо сейчас страдали и нервы Мисоно, который едва сдерживал дрожь в руках и пытался спуститься как можно аккуратнее, в мыслях молясь, лишь бы ничего не развязалось. — Не бойся, если упадёшь, я тебя поймаю, как принцессу! Слова Цуруги, подразумевающие якобы поддержку, вызывали только ещё большую тошноту. И заодно понимание, что Мисоно зря согласился на авантюру, но лезть назад уже поздно — силой рук он не отличался и подтянуться обратно уже не сможет. Будь оно всё проклято, но он серьёзно застрял, повиснув на простынях, пока их придерживает далеко не самый надёжный человек в мире. К его ужасу, помощь Цуруги всё-таки понадобилась. Ему действительно пришлось ловить Мисоно, растерявшегося почти в самом конце, оказавшись ближе к земле и не понимая, безопасное ли это расстояние, чтобы прыгать или ушибы будут обеспечены. Но по итогу обладателем боевых ран оказался только Цуруги, повалившийся как раз на ту самую землю, так и не сумев сохранить равновесие с Мисоно на руках. Пока он хохотал, Мисоно, не успевший с него слезть, смотрел на него, как на умалишённого. Как знать, вдруг голову повредил… Но, находясь так близко к Цуруги, он всё же уловил запах. Тот, который ему изредка удавалось учуять от некоторых слуг. Иногда даже этот запах казался ему приятнее, чем от лекарств. — Ты что, куришь? От одежды пахнет табаком. — Не-а, но курит мой опекун. Я иногда таскаю его рубашки. Мисоно кивает и делает вид, словно поверил. — Опекун? — Долгая история, — судя по тому, как Цуруги это произнёс, вдаваться в подробности он вряд ли хотел. А Мисоно не собирался настаивать. Куда больше его интересовала внезапная возможность прогуляться, чем копание в делах сумасшедшего. Домой Мисоно вернулся поздно. Так поздно, как никогда ещё не возвращался, заодно споря с Цуруги шёпотом, с какого входа будет менее незаметно и вообще, может попробовать снова через окно… Но, даже когда он всё же добрался до своей комнаты, вернул все пострадавшие простыни обратно, попытавшись сложить аккуратно, а затем обессиленно рухнул на кровать, Мисоно понимал одну простую вещь. Он почувствовал себя свободным. Рядом с бесцеремонным Цуруги, угощавшим его какой-то сладкой и вредной дрянью, подкалывающего его и намеренно раздражавшего, но самое главное, не относящегося к нему как к фарфоровому. Ну, может быть и отдал свой пиджак от школьной формы, чтобы Мисоно не совсем замёрз. Но было очевидным, что Цуруги так поступил не из-за факта его слабого иммунитета, он в принципе вряд ли знал о подробностях всего, с трудом верилось, что Микуни его в подобное посвящал, а потому что заботился. И относился к Мисоно по-обычному, по-человечески, не делая из него и впрямь какой-то принцессой, заключённой в башне под строгим надзором. Некоторое время, у них даже получалось делать вылазки относительно незаметными. Обхитрить слуг, репетиторов или родителей, было не настолько сложным. И пусть Мисоно немного терзала вина за имеющийся за его плечами обман, всё равно жажда свободы по итогу побеждала и он из раза в раз хватался за протянутую руку Цуруги, как за спасительную нить. Но вот одного конкретного человека обмануть было практически невозможно. Может, отчасти по той причине, что он и сам был тем ещё лжецом, и так сказать, рыбак рыбака замечал издалека. Микуни сразу почуял что-то неладное. Во-первых, Цуруги подозрительно часто имел хорошее настроение. Причём не притворялся, а действительно выглядел довольным, в какой-то степени мечтательным. И если бы Микуни не воротило от подобных догадок даже в мыслях, он бы всерьёз подумал, что тот влюбился. Или ещё чего похуже. Хотя, честно говоря, ничего ужаснее Микуни как-то придумать и не смог бы. Во-вторых, поведение Мисоно. Он знал своего младшего брата лучше, чем кто-либо ещё. Каждая мелочь имела отдельное, особенное место в его памяти и хранилась, словно сокровище. Поэтому очевидно, Микуни прекрасно знал, как тот отводит взгляд, когда о чём-то недоговаривает, как наоборот, скрывая нервозность, ведёт себя самоуверенно. Но, самая главная деталь — Мисоно перестал слишком явно бунтовать. И его самочувствие, казалось, стало стабильнее. Меньше огрызался, меньше препирался на ежемесячных осмотрах. Вывод? Если ваш ребёнок не бунтует слишком явно, значит он делает это в тайне от вас. …Наверное, Микуни не стоило вот так называть Мисоно «своим ребёнком», но он ничего не мог с собой поделать. В конце концов, кто постоянно носил ещё совсем крошечного братца на руках, кормил с ложечки и терпел детские капризы? Микуни готов поспорить, что занимался всем этим куда чаще, чем отец с матерью. Отсюда и началось его планирование. Пока не совсем понятно, чего именно, но включить режим слежки ему пришлось. Чтобы потом едва сдерживать себя от того, чтобы открыть сейф отца и выкрасть оттуда пистолет. Так, на всякий случай, вдруг понадобиться прицелиться Цуруги прямо в голову и настойчиво попросить отойти от его невинного младшего брата. Конечно, он уже подозревал, что проклятый Цуруги виноват во всём и подначивал Мисоно на эти тайные прогулки, но увидеть это своими глазами? Микуни хотелось то ли самому спрыгнуть с дерева и покончить тем самым свои страдания, то ли швырнуть бинокль об что-нибудь. Происходящее ему совсем, совсем не нравилось. И он даже самому себе до конца не мог признаться, это из-за того, что его любимый младший брат охотнее проводит время с кем-то другим или потому что этим «кем-то» оказался именно Цуруги. Ну, зато он уже знал, что конкретно планировал делать. Составлять план по убийству и последующему сокрытию улик. Убить-то Микуни хотел, а неприятностей уже не очень. Кто-то сказал бы, что повода для таких радикальных идей у него не имелось. С чем он бы очень жёстко поспорил, потому что во время слежки успел услышать немного их разговоров. Цуруги однозначно заслуживал лишения головы за то, что агитировал его младшего брата уговорить родителей отправить его в школу, вместо домашнего обучения. Сама идея того, чтобы потерять Мисоно из его поля зрения и позволить завести больше связей, которые могли бы перекрыть то, что было со старшим братом, ужасала Микуни до одурения. Но он всё равно отказывался признавать, что слабый иммунитет уже кучу лет был просто предлогом, чтобы держать Мисоно дома. Ведь именно Микуни всё время убеждал родителей, что нужно как следует позаботиться о безопасности, а внешний мир пока ещё слишком враждебен, чтобы Мисоно с его слабым здоровьем сумел справиться. Конечно, он лгал. Микуни знал, что его брат выдержал бы и куда больше. Он всего лишь чертовски сильно не хотел его отпускать.

***

Мисоно не в своей тарелке. Точнее, если бы он жил в летающей тарелке, тогда такое сравнение имело бы место быть, но вроде бы, дом у него вполне обычный. Если не учитывать, что это чертовски дорогое, старое и огромное место. Наверное, не лучшее, чем можно заниматься в гостях, так это сидеть и думать о тарелках, домах или о том, насколько ты здесь чужой. Во всей этой… Слишком семейной атмосфере. По крайней мере, ужины и приёмы в семье Алисэйнов точно проводились иначе и при всём разнообразии гостей, никогда не имели такой же разношёрстной компании за одним столом. Он искренне старался не пялиться на то, как Тоума стоял у плиты, в этом фартуке с какими-то издевательски милыми рюшами, с сигаретой за ухом и выглядел так, как будто это самое естественное для него положение, пока его сын, Махиру (наверное, чуть ли не самый приятный элемент в этой семье… Или Мисоно просто слегка предвзят), наоборот суетился на кухне и кажется, выполнял большую часть работы, не позволяя своей матери встать со стула даже чтобы взять салфетки. Ухмыляющийся довольно Цуруги, сидящий рядом с ним совсем не обнадёживал. И этот чудак с выкрашенными в голубой волосами тоже. Как Мисоно понял из объяснений — Куро тут что-то вроде домашнего кота. Ну, почти домашнего, скорее забредающего сюда регулярно на ужины. Говорил он на японском просто с ужасным акцентом, хотя при этом умудрялся использовать столько сленга, о существовании которого Мисоно даже не подозревал. Со слов Цуруги, тот помогал Махиру с английским, а взамен сам получал уроки японского. Будучи переведённым студентом, Куро язык пусть и знал, судя по всему, из-за видеоигр, аниме и манги (абсолютно маргинальный способ учёбы), но говорил на нём слишком отвратно, чтобы его удавалось понимать лучше. По сути, взаимовыгодный обмен. Почти. Мисоно всё-таки подозревает, что Куро получал куда больше, приходя сюда не только поучиться, но ещё и поесть. Вся атмосфера этого вечера и ужина действовали на Мисоно странно. Цуруги смеялся, шутил, вовлекал его в беседу, да и остальные тоже выглядели до того… Понимающими? Тёплыми, что ли? Что Мисоно не совсем понимал, как реагировать или как себя вести. Остро реагировал он разве что в те моменты, когда Цуруги наклонялся и шептал ему на ухо раздражающее «скромница», за что получал удар ногой под столом и после едва ли не собачьего скулежа замолкал. Особенно он растерялся, когда Акира поправила ему шарф и попросила присмотреть за Цуруги и не позволять ему слишком озорничать. Хотя до конца понятно и не было, кто за кем из них двоих должен вообще присматривать. Естественно, его провожают до дома. Цуруги никто и не звал, на самом-то деле, он молча пошёл рядом, игнорируя настоятельные просьбы не задерживаться. А Мисоно не был уверен, хотел он прогнать или всё же молча позволить снова проводить. Молчание победило. Точнее, он сам молчал, пока Цуруги всё болтал и болтал, рассказывая о том, как хотел бы видеть Мисоно ещё и в школе. Как замечательно было бы, освободись он из-под такой пристальной опеки. На что Мисоно оставалось только качать головой, с горечью понимая — вряд ли подобное случится и у него удастся уговорить родителей отпустить его куда-то дальше порога. Хотя, здесь не столько была виновата настойчивость родителей и беспокойство касаемо его слабого иммунитета, сколько… — Я вам не помешал? Появление Микуни в подобных обстоятельствах (или в целом) было самым ужасным, что могло бы произойти. Видеть брата и тем более осознавать, что он теперь однозначно в курсе всех этих побегов, не было тем, к чему Мисоно морально готов. К тому же, какой-то недобрый прищур на лице Микуни вызывал подозрение, что от него бы сейчас лучше бежать. — Вообще-то помешал, — а вот Цуруги наоборот, напряжённым не выглядел совсем. И словно намеренно раздражая Микуни ещё больше, сделал шаг ближе к Мисоно, приобнимая того за плечи и бессовестно опуская подбородок ему на макушку. Шипение и ругань он благополучно не замечал, с беззаботной улыбкой смотря на одноклассника. — Спасибо, рад знать. А я ведь ещё даже не старался, — кто бы сомневался, что Микуни мог сделать и что похуже, чем просто внезапное появление. — Собираешься сдать родителям? — так и не выбравшись из хватки Цуруги, Мисоно спрашивал обречённо, уже заранее считая свой вопрос скорее риторически. — Что? Нет. Не глупи. Я просто верну тебя прямо сейчас домой и лично начну следить, чтобы тебя больше не воровали всякие оборванцы с улицы. Сделав шаг ближе к ним, Микуни попытался схватить младшего брата за руку, но Цуруги довольно быстро отступил, утаскивая уже совсем запутавшегося в ситуации Мисоно за собой. — Мне кажется, ты ведёшь себя как слишком гиперопекающий старший братец. Что такого, если Мисо-чан не будет больше заперт в одном месте? Знаешь, это его не первая прогулка за долгое время и я как-то не замечал, чтобы ему становилось хуже. Никакого кашля или ещё чего. Разве что, слабак он ещё тот и выносливости никакой, но ходить по тем же школьным коридорам ему это никак не помешает. Мисоно мог для себя отметить только одно, зря Цуруги вообще попытался влезть в разговор. Особенно беря в расчёт, насколько сильно теперь хмурился Микуни, выглядя не просто оскорблённым, а как будто он был на грани убийства, думая только о том, как забрать брата из чужих рук и действительно где-нибудь запереть. — Ты ничего об этом не знаешь и ни черта не видел. Не видел, как ему бывает плохо, как он не может встать с постели. И это даже не твоё дело, Цуруги! Это касается только нас, его и меня. Нашей семьи. Так что ты слишком уж наглеешь, отстаивая тут свою инфантильную позицию, мол, ничего точно не случится и я должен позволить происходить дальше всему этому… — Микуни запнулся, точно давясь словом и испытывая отвращение от одной только мысли, что на самом деле теперь могло связывать его брата и Цуруги. Пусть пока ещё не до конца сформированное, но нечто расцветающее всё больше и больше, вызывавшее внутри Микуни гнев и сильную тошноту. И он бы рад сам себе хотя бы сказать, от чего. От того, что Мисоно отдалялся и смотрел на него, как на чужака или от того, что Цуруги теперь фривольничал с самым дорогим ему человеком. Слушать и дальше эти препирательства Мисоно больше не мог. Оба спорщика, казалось, забылись и всё больше повышали голос, находясь дальше и дальше от истины. И от того, чтобы обратить внимание, что особо счастлив от происходящего объект спора не был. — Хватит! Замолчите уже оба! — крик был таким громким, что ворона, до этого мирно клевавшая что-то на земле, дёрнулась и поспешно улетела, её карканье эхом раздалось по улице вместе с криком Мисоно, — Цуруги, я не ребёнок, чтобы нужно было защищать меня от собственного старшего брата, — обвиняюще указав на него пальцем, он фыркнул, наконец выпутываясь из цепких рук, а затем решительно прошагал в сторону ошеломлённо застывшего Микуни и надавливая указательным пальцем теперь ему на грудь, — А с тобой разговор отдельный. Как бы то ни было, но Цуруги прав. Я чувствую себя уже гораздо лучше, чем несколько лет назад и нахождение исключительно дома ничем не поможет мне окрепнуть. И ещё, пойми, я сам этого хочу. Хочу выходить на улицу и не называть это каждый раз побегом, переживая, что ты снова меня найдёшь и затащишь обратно. Я понимаю, что ты волнуешься за меня, но Микуни, это… Это уже слишком. Это за гранью обычного волнения, скорее просто твоё желание контролировать всё и вся вокруг тебя. А я уже не маленький мальчик, которого необходимо на каждом шагу наставлять или объяснять, какая вилка для розетки правильная. Тишина была долгой, почти оглушительной, прерывало её только тяжёлое дыхание Мисоно и свист Цуруги где-то на фоне, размышляющего, будет ли слишком ещё и зааплодировать. — Не правда. Слова были сказаны так тихо, что Мисоно было подумал — они ему померещились и на самом деле ничего такого Микуни не говорил. Но упрямо поджатые губы брата и его упорное стремление отвести взгляд на водили на мысли, что за этим «не правда» скрывалось… Нечто. Либо нечто слишком страшное, чтобы произносить вслух, либо попросту странное. — Что именно не правда? — Я не… Я так поступаю не потому что хочу тебя во всём контролировать, — насколько подобным словам из уст Микуни можно было верить, конечно, загадка. — Тогда почему? Ты можешь объяснить так, чтобы не пришлось вытягивать из тебя по одному слову и уговаривать раз в жизни быть честным? От прямого вопроса, не оставляющего шанса для манёвров, Микуни растерялся. Стушевавшись и переступая с ноги на ногу, выглядя настолько неуверенно (Мисоно был готов поклясться, что никогда в жизни не видел брата таким), что у какого-нибудь слишком сердобольного человека могло бы появиться желание погладить его по голове и успокоить. Но Мисоно разве что хотел подёргать за торчащие светлые пряди, почти как в детстве и потребовать дать внятный ответ побыстрее. — Боялся. Мне было страшно. Я так боялся, что перестану быть тебе нужен, если ты вдруг выйдешь за пределы того мира, который был только для нас. Пока ты оставался дома, пока ты болел, я всегда отчётливо знал, что буду тебе нужен. Чтобы помочь, подать руку и… Ладно, не важно, забудь. Прошу, забудь, что я сказал нечто подобное, я сам не понимаю, что сейчас несу, поэтому… Если ранее Мисоно хотел, чтобы брат говорил, то теперь наоборот предпочёл бы, чтобы заткнулся. Потому что ещё одно слово и он не уверен, кто из них разрыдается раньше. И предотвращая настолько жалкий вариант развития событий, Мисоно решил действовать на опережение и обнял замершего, резко напрягшегося Микуни, всё-таки дёргая того за волосы. — Всему миру теперь буду говорить, что я с рождения знаком с обладателем всемирной премии по идиотизму, — пока Мисоно ворчал, то почувствовал, что к их объятиям присоединился Цуруги, едва не сбив их всех с ног. Чудом вся троица не оказалась прямо на земле. — Как отлично, что вы так мило поболтали. Люблю счастливые концовки. И раз мы всё решили, ну что, Мику-чан, может всё же поговоришь с родителями? Повод есть. К примеру, освободить Мисо-чана от пытк- — получив тычок локтем прямо под рёбра, Цуруги дёрнулся и хмуро уставился на злорадное лицо Микуни, — Хорошо-хорошо, от домашнего обучения. Что сказать? Мисоно до конца жизни запомнит, в до чего странных обстоятельствах тогда случился этот разговор. Но, может, оно того стоило, учитывая, что в его шкафу теперь висела новенькая школьная форма. Выбирал её Микуни сам, за что получил очередную порцию поддразниваний от Цуруги на тему комплекса старшего брата, а в ответ был вознаграждён папкой, в которой подробно было расписано всё о плане потенциального убийства и дальнейшего избежания ответственности. Намёк был более прозрачным, чем вода. Что, конечно, от шуток Цуруги всё равно не остановило. Ровно как и от того, чтобы продолжать виснуть на Мисоно. Ведь как он и угрожал ещё с самой первой встречи с младшеньким братцем Микуни — нет, он не только подумает, он действительно ещё и тронет. И далеко не один раз.