Вскрыть себя

      Белое пространство. Это Рай, или подобие Ада?       Он не может сказать, сколько времени прошло. День сейчас, или ночь. Ходит ли кто рядом, или же смотрит издалека. Может, никого и нет рядом — не знает.       Не знает, улыбается ли огромный человек — его лицо похоже на пятно. Не знает, смотрит ли в ответ рыжеволосый силуэт — вовсе забыл цвет его глаз. Не знает, в какой раз белоснежная персона смотрится в зеркальце — не видит в нём отражение.       В этом забытом и абсолютно безформенном месте мог знать лишь одно — он один.       Чувствует, как может пошевелиться. Покрутить кистью руки и посмотреть в сторону. Что может рвануть на голос, который звучит возле.

«...Я боялся, что склонность ко злу могла передатся ему от матери...»

      Но он не мог.

      «...Так получается, что он из клана чудоковатых волшебников?..»

      Он ничего не мог, кроме как слушать. Слышать, что не должен.       Он мог представить лицо чародея, но длинная борода кажется бесконечной. Сколько в ней ещё тайн? И почему он не помнит его смеха?       Он мог надумать себе огненный образ, и мог клястся, что на нём были веснушки. Сколько — пять, десять, больше? А были ли они вообще?       А стоит здесь сколько? Сколько уже солнце над ним пролетело? Сколько смеялась над ним луна?       Чей же это белый свет, которого он не видит?       Белый. Почти ангельский. Чистота. Покой.       Пространство светится, переливается этим цветом. Оно бесконечно тянется в даль — он мог понять, но не вообразить.       Как далеко уходит полоса? Как долго она ещё будет гореть? Куда она ведёт? К чему?       В прочем, ответа нет. Нет и выхода. А был ли?       В пустом пространстве нет ничего. Ничего, кроме камня в середине. Или это вовсе не центр, а край, и оно упадёт туда? Выпадет внаружу? Вряд ли. Тут нет ни конца, ни края.       Нет и звуков. Ничего не слышно. Или слышно, но не шум, а голос. Не один, а два, три. Больше. Громче. Режет слух, застревает в горле.       Это его голос?       Слышит себя, или чужие слова? А говорил ли он вообще?       Не скажеи, как долго слышит их. Не может говорить. Но как тогда слышит?       А чувствует? Или нет?       Но он чувствует! Ощущает!       Вот — рукой может пошевелиться. Вот — ногой вперёд ступает. Вот — задирает голову к небу, которого нет.       Нет.       Он не может шевелится.       Это коробка. И он в ней.       Может думать, что он действует, но это его мозг, не привыкший останавливатся. Ореховое сердце гудит в голове, как вечный мотор. Ни сна, ни отдыха — бежит. Катится. Крутится и не намеревается упасть.       Это он его чувствует своим телом?       Каким телом? У него оно есть?

«...Таившаяся в нём сила...»

      «Сила...»       Голос эхом разнёсся в сознании. Разрывает изнутри каменную оболочку. То, что удерживает его прыгающий мозг в клетке.       «Си-ла...»       Словно пробуя на вкус, создание пытается понять, что же это за слово. Он его помнит, знает! Но... Нет. Не может вникнуть в него. Понять суть.       Что же это за "сила"?       «Сила»       Уверенность добавлялась каждый раз, когда произносит это странное словно. Не знает, что, но понимает, что это что-то важное. Что-то настолько нужное. Что-то настолько... настолько...       «Где?»       Где? Оно где?       В ушах звенит, которыми не слышит. В горле сохнет, которого не чувствует. Ноги отнимаются — и так не ощущает. Руки щиплет, и он это осознаёт.       Не кожей и не оболочкой. Не чем-то на подобии его части. Вообще не чувствует это своей частью.       Но оно его. Его... Его?       «Где сила?»       Его.       «Где? Где? Где?..»       Можно представить, как руки разгребают стол с бумагами. Как зрачки бегают по буквам, ища нужное слово. Как в попыхах стягивает новую стопку, кроша уже её.       Что каждый раз стаёт резче. Что лицо приобретает суворый вид. Как неосознанно сжимает челюсть, чтобы не начать кричать. Кричать, чтобы скомандовать. Скомандовать найти то, что по праву его.       «Где же ты? Где? Сила — где?»       Комната без выхода-входа. Тёмные стёкла. Нет посторонних глаз, ушей, голосов...       Допросная.       И только капитан может видеть и слышат. Только его голос может звучать в этих стенах. И что случится здесь — никто не узнает за четырьмя барикадами. Серыми и толстыми, чтобы не услышать криков. Но слишком тонкими, чтобы он слышал собственный голос.       «Где?»       Но глаза бешеные. Миг — рукоядь, после — угрозы.       «Где?»       Напор. Логика трескается, когда есть сила. Когда есть сила... «Где?»       Отвечает сидящий на стуле его же тембром. Его же взглядом. Его же словом.       «Сила?»       Да! Где? «Глубоко внутри. Глубоко внутри...»       Ну? Где? «За слоями-преградами. Через воды и огонь. Сквозь года страданий. Сквозь слёзы младенца...»       Где? «Туда, далеко внутрь»       Где? «Там, где сила»       Сила. Где сила?       «Где моя сила?»

«...Молния пробудила в нём таившеюся силу...»

«Сила...»

«...И теперь он может стать... злодеем!..»

      Плачь. Он слышал плачь. Слышит до сих пор.       Как белое пространство стаёт мокрым. Кабель искрит, и он в её петле. Она затягивается туже, и он чувствует шок. Ток в теле. Молния в жилах. Он сам как изжившая себя батарейка — перенапряжение и взрыв.       Трещины, что сочились по оболочке, стягиваются. Разломы склеиваются, сжимаются.       Нет синих пробоен. Нет голубых лучей. Нет того света, который искрит из души.       «Воля...»       Где свобода?       «Почему я знаю, что имею тело, но не чувствую его? Когда я увижу свет, коль глаза имею? Когда я скажу слово, если я умею мыслить?»       Но трещины не заживают. Странно.       Топот огромных шагов он слышит вдалеке. Страшную угрозу чувствует, как огромную тучу. Что вибрация проносится по земле, и она кричит ему. В грохоте тяжёлом слышит зов. Что-то, чему не мог ответить, и что-то, что он не мог бы оставить.       «Почему не чувствую рук? Почему я чувствую, что должен в них что-то держать?»       Рвётся. Что-то трескается.       «То, что должен держать — моё? А что хочу держать — моё? Было ли моим, иль будет?»       Живую душу чувствует возле. Словно что-то маленькое и розовое ходит у ног. Оно не зовёт его, а смотрит. Оно что-то заподозрило и ждёт.       «Почему так тихо? Почему ты не зовёшь?»       Не к существу он обращается. Глубже. Внутрь.       «Ты часть меня! Ты в моей крови! Где ты? Где?»       Но оно молчит. Разрывает и молчит.       «Ты во мне с рождения! Ты было в сердце матери, и ты ж и передалось мне! Где зерно силы? Где моя сила? То, что от меня скрыли?»       Он чувствует руку. Он не чувствует её своей, а словно управляет. Его плоть не его, но в нём его разум. Сила. Воля. Его...       «Скрыли! Спрятали! Затаили!»       Ступает дальше в белый мрак. Стены тянутся за ним тенью. Мир сужается, и он в бескрайней дали видит что-то.       «Я должен был узреть истину, но они все замолчали! Он молчал! Ты молчишь!»       В пустоте его голос преобретал суть. Из несвязанных звуков сплетаются слова. Особа всегда звучала так? Так почему же он слышит свой голос, но теперь иначе?       Твёрдый. Смелый. Закаленный, как металл.       Металл собственного меча.       «Где мой меч?!»       Кричит в пустоту, и она отзывается воем. Мир трещит. Вспоминает.       «Мне дали меч, чтобы я не стал как она. Так где же он? Почему мою мечту использовали себе же во благо?»

«...И воспитал его рыцарем!..»

      «Врёшь!»       На мгновение личность останавливается, чтобы глотнуть воздух. Но он не поступает в лёгкие — камни в них. А ветер дует в лицо, останавливает. Преграждает путь и толкает назад, отступить.       Но откуда здесь ветер? Выход?       «Это всё ложь!» «Нет, нет, нет...»       В ответ звучит его же сознание. Что-то кричашее в голове, но он не слышит.       «Ложь! Ложь! Ложь!»       И ступает дальше, чувствуя боль. Не должен чувствовать её в каменной коже. А свет впереди мерцает. В страхе дышит в одном ритме.       «Мне все лгали! Они все молчали! Я остался один! Я был один!»       Белый мир искажается. Сплющивается и, кажется, рвётся. Так рвётся сознание. Так рвётся его структура.       «Всё враньё! Везде чёртова неправда! А я хочу знать! Знать!»       Что знать? Что?       «Всё!»       Что?..       «Я должен знать! И я знаю, что все врут! И я знаю, что в тех глазах я больше не увижу правды! И я знаю, что ты есть!»       Кто?       «Сила!»       Нет.       «Моя! Она моя! Моё, то что не отдали, но что принадлежит по праву!»       Нет!..       «Зерно посажено. Плоды не взошли. Меня бросили засыхать. Мой потенциал скрыли, потому что боялись. Боялись, потому что слабы. Боялись, потому что нет силы. Нет воли. Нет того, что имею я. То, что создал я, что добыл сам»

«...Мой мальчик...»

      Слёзы. Опять. Они топят пространство. По колено добирается вода, как кровь. Вязкая и мутная. Всё красное. Стены плачут.       Тянет остатся. Остановится и лишится всего, что достигнуто.       «Но я не такой!»       Руки тянутся вперёд. Он сам решает, что им делать, даже если организм не его.       «Я должен быть с ними! Я должен быть там!» «Ты не можешь!»       Этот голос — его. Он же ему и отвечает. Звучит тише, глуше на фоне стали. Она искрит. От неё отлетают звёзды.       «Могу!»       Упертости его души не занимать. Она слишком велика, чтобы тонуть в чужих отчайниях. «Нет!»       «Да! У меня есть то, что не имел никто в роду! Ни маг-лгун, ни ведьма-предатель»       Мир замирает. Но трещины идут. Тишина. Холод. Пустота. Но он до сих пор слышит слова. Слышит, как застывшее сердце издаёт стук. Слышит, что внутренний голос сомневается.       И он знает — это не его голос. «Что же?»       Ведь он никогда не отступал.       «Я!»       Грохот неба, как молота удар в тарелку.       «Я, и моя сила воли!»       Но мир ушёл. Кому он кричит?       Себе.       Себе и кричал в пустоту.       Белая комната стаёт белее прежнего. Как снег. Как кара ангельская. Как молоко детское...       И он чувствует боль. Она во всём теле зарядом.       Энергия.       Переполнение и разрыв. Ткани рубятся. От тела отрывается тело. От частиц отсекаются частицы. Атомы на атомы. Ничего в ничего, а оно — во всё.       Лицо — в крошки. Ноги — пыль. Что-то откололось и падает вниз. Оно летит бесконечно. Оно светится, как падающая звезда во мглу. А он всё ступает вперёд. Ползёт. Рассыпается, и всё ближе подступает к сгустку.       Оно пульсирует и бьётся в ритме его сердца. Оно прячется от его глаз, избегает контакта. Пытается скрытся, но выхода нет.       Тянет руки, и они всё больше дробятся. Отрубаются, не успевая схватить. Но ближе, ближе, ближе...       Он чувствует пальцы. Пульс.       Они болят. Отрываются. Как остальные конечности, отделяются от него, словно и не его вовсе.       Но он чувствует боль, и она ему без слов говорит «Сражайся».

***

      Хрустят кости. Сжимается мясо. Выкручивается наизнанку материя.       Нет.       Так оно скидывает панцирь. Так камень отрывается кусками. Так нечто большее разрывает оболочку.       Свет. Белые стены. Узор сот.       Оно ослепляет. Смертный жмурится.       Чувствует искры в глазах. Как краснеют и наполняются влагой из-за света. Света, которого не видел уже давно.       И он чувствует боль.       Ему было приятно чувствовать боль.       Лежит на полу. Белом, холодном полу. На нём лежат и осколки его тела.       За стеной он слышит топот копыт. Кто-то убегает от этого места. Он правда это слышит?       Но он без сил. Они пропали. Осталась му̀ка.       Что-то, что давит снаружи. Это камни. Он в них лежит. Лежит на собственном теле, но оно твёрдое и на прикосновение морозное. Как застывший снег. Как лёд, в который били, разбивая кулаки до крови.       Мягкая кожа. Малейшее движение, и он чувствует, как обо что-то колется. Боль есть, и он радуется ей.       Что-то давит и внутри. Оно тянет, жжёт. Оно сильнее, чем он, но и он не из слабых. Оно его отрывает кусочками, и он терпит. Терпит, потому что иначе проиграет. Потому что он не тот, кто сдастся.       А в теле словно ток. И он — катушка. И это электричество проходит через него импульсом. Затяжной вибрацией. Он трясётся, будто слишком много в нём. Слишком для его ничтожного тела. Слишком, чтобы этим овладел кто-то другой.       Человек наконец-то открывает глаза полностью.       Смотрит в потолок — теперь видет конец неба. Оно то ли давит, то ли даёт пространство. Заканчивает череду бесконечных вопросов в никуда, и позволяет оставить их здесь. Рядом.       Моргает медленно, но не так, как привыкли. Персона не привыкла моргать, потому что не делал этого очень долго. Тогда не нужно было этого делать.       Он открывает рот, и чувствует, что шевелит губами. Чувствует, как воздух проникает в горло. Прохладный. Наэлектизованый. Такой, который он не чувствовал очень давно.       Вдох. Вдох. Вдох...

«...Эта история произошла давным-давно...»

      Задыхается.

«...Он был ещё совсем ребёнком, когда тёмная сторона заставила его мать свернуть на путь зла...»

      И он не слышит голоса в голове, который слышал когда-то тогда. Он не думает о них.       Он хочет дышать.

«...Она боролась как могла, но ей не хватило сил...»

      Предложения рвутся. Секутся. Стают пылью.       Человек выгибается. Рвано глотает воздух, но выдохнуть не может. Горло режут изнутри, намеренно не позволяя ему почувствовать всю прелесть вдоха. Лёгкие сжимаются в жалких попытках сделать что либо, а он дрожит. Дёргает ногами, руками, хватает что-то, сжимая до хруста. Но ему было всё равно.       Нужно дышать. Он не помнит, как дышать.

«...И ты ему ничего не сказал?..»

      Вдох прерывается. Подступившие слёзы не текут по щекам. Не смешиваются с ранами на коже, где сочится липкая жидкость. Зрачки дрожат от напряжения. Сам вздрагивает, глотая вновь воздух.       Вдох — рваные, бесконтрольные выдохи.       Он дышит, и это его калечит. Лёгкие, позабыв как это делать, учатся заново. И сам вспоминает всё по-новой.

«...И в последствии я узнал, что у неё есть ребёнок...»

      Клэй просто смотрит в потолок. Глаза стеклянно что-то ищут в узорах сот. Белый свет тренировочного зала кажется ему теперь тошнотворным.       Щекой чувствует порез. На шее ещё один. На теле, дальше, под слоем брони — ещё. Ещё. И ещё...       Раны бурлят, как лава. Но это не кровь течёт из них. Тело в трещинах, которые когда-то были в его каменном обличии. Но теперь это не оболочка, а плоть.       Мурингтон может повернуть голову. Может поёрзать в куче камней. Может приподнять слабые ноги, а руки...       Воспоминание о них заставляет его скрутится.       Как загнанный зверь, которого подбили стрелой, вертится на месте. Будто стрела не пронзила, а застряла в нём.       Была боль. Сильная боль. Настолько, что хотелось кричать, но он не мог. Не мог, потому что не хотел. Потому что будет слабым, если издаст хоть звук.       Слаб ли он? Нет. Нет...       Слабые сдаются. Они падают, как если бы у них забрали возможность ходить. Но они ходят. А если они могут, значит, всё смогут. Но они слабы. Нет, не могут.       Сильн ли он? Нет. Но...       Намного ближе, чем все слабые и сильные. Ближе к тому, чтобы быть. Ближе, чем кто либо, потому что может. Потому что ни отсутствие тела, ни боль в этой руке не кажетс столь значительной. Сейчас он существует, и это важнее, чем что либо.       А боль? Боль пройдёт. Стихнет.       Эта сила, она...

«...Возможно, сильнее, чем у твоей матери.

А, возможно, чем у меня...»

      Велика.       Как стают великими? Как её подчиняют?       Или её, или она.       Клэй скручивается калачиком. Жмётся в холодный пол, в камни своего тела. Трётся и крошит, скулит и жмурится.       Он мог сравнить боль в руке с порезами меча. Что прошлись лезвием и оставили рану. Влили туда свинец. После — электричество. Далее — агония.       И таких трещин на теле — не сосчитать. Она прорвала ткани. Но сейчас его правая рука, которой когда-то держал меч, болела сильнее, чем все те раны на коже.       Невыносимо, но Мурингтон терпит.       Он рыцарь, а они не должны чувствовать.       Не должны проигрывать. Не должны...       Нет. Это он не должен сдатся, потому что его это пугает сильнее, чем отпустить меч.       Нужно быть, потому что тело есть тело, но предать дух — стать слабым. Стать теми, кто не выбирает. А он должен.       Он должен хотеть, и он хочет.       Крик. Первый и последний.       Рыцарь жмёт свою руку второй, вдавливая в пол. Её словно разрубают на части. Медленно и муторно проводят горячим металлом по коже. Её изнутри рвут, как если бы в его крови были иглы.       Она вовсе онемела, но он её чувствует. Достаточно, чтобы ощущать жар во всём теле. Как раны на нём не кровоточат, но тянутся. Как кожа стаёт каждый раз тоньше, и из него что-то вырывается.       Вторая рука тоже болит. Мог клястся, что и в ней огромная трещина, но под металлическими перчатками не видно.       Не видно.       Судорожно тянет стяжки. Срывает, освобождаясь. Закатывает рукав гамбезона. Откидывает правую стальную руку к камням, которые напоминают форму его ступней. Он сам лежит на камне. На собственном каменном лице своей тёплой щекой.       И что-то светит ярче, чем эта белая комната.       Боль тихо отступает. Притупляется, потому что поняла — сражатся бесполезно. Он победил. Снова.       Ничего не даётся без последствий.       Смотря на свою руку человек ужасается, но ничего не произносит. Потому что он не знает, как реагировать.       Было ли такое у других? Не один ли он с этим? Поступал ли так кто-то, кроме него? Нарушил ли он какой-то магический закон?       Существует ли он? Единственный ли?       В руке трещина. От самого пульса и вверх, к локтю и разломами дальше. Она покрывает конечность. Разростается дальше. Поглощает его суть, но дальше пойти не может.       Он её держит, или она его?       Внезапно рыцарь ощущает облегчение. Нет, боль есть, но теперь она не в точке. Голова кружится, но он понимает одно — справился.       Упирается локтями в пол. Рука всё ещё светится голубым свечением. Покрывает его кожу, трескаясь дальше. Чувствует, как что-то располщается в глубь, прорываясь на поверхность. А он ползёт. Мёртвые части отваливаются от него. Тёплого.

«...Думаю, что молнией он пробудил дремавшую в тебе силу, о которой я никогда тебе не рассказывал...»

      Клэй сжимает челюсть. Сколько ещё старый маг ему не сказал? А что сказал, но не так, как оно есть?       Без звуков приподнимается. Хватается за косяк металлической двери, с усилием выдыхая. Мышцы позабыли усталость за долгое время беспамятства. Что ж, он напомнит себе, что значит быть живым.       Мутный взгляд приобретает строгость. Черты лица стают серьёзнее, когда он ощущает пульсацию под ногами.       Чьи-то далёкие шаги.       Он вспоминат.       Это заставляет его выпрямится. На шатких ногах упирается в пол, но держится так же, как и несколько месяцев назад. Ещё тогда, когда не было этого проклятого, чужого тела.       Рука колет, будто её жгутом сдавили. Как если бы кровь перестала поступать. Обратив опять внимание, замечает, как она быстро меняется. Что на ней слой блёсток. Что она мерцает небесным светом. Как мелкие пиксели отлетают от него, не останавливаются. Она почти полностью слилась с силой. Сжав кулак, видит собственные вены. В них искрятся звёздочки.       И сердце шипит от того, что не знает, нормальный ли он.       Не важно.       Это всё уже не важно.       Он вспоминает лица. Имена. Голоса.       Мерлок. Что ему скажет его "дядя"? Что он скажет, увидив его таким?       Что он проклятье, каким его считал с рождения? Или что это дар, которого боялся в теле мальчика?       А что он ему ответит?       Чтобы не сказал — его мнение уже не важно.       Он многого не знает. Он и многое не говорит. Древний маг не помнит собственной части жизни, как он может знать, что творилось в жизне его "племянника"?       В последний раз взглянув на осколки, глаза Мурингтона мерцают глубоким синим. Разворачивается и хромает, идя к свету экранов. С каждым движением он чувствует больше свободы. Чувствует, что принадлежит себе.       Ещё один грохот за стенами. Это Коллос. Теперь он помнит.       Он готов ответить.       Прошлое тело остаётся позади, как и белая комната. Впереди ждёт бой и новая боль. Ведь только она заставляет чувствовать себя собой.       «Это моя магия»