baby, could you play along with me?

Красная таблетка, синяя таблетка; они застряли внутри какой-то шутки, затянувшейся, глупой, не вызывающей смеха, нет — только раздражение. "Все твои эмоции мне дороги." Голос в голове отвечает на мысли, пока ты смотришь на таблетки в ладони, хочешь их перепутать, выпить в другом порядке или выкинуть вовсе. Это не твоё желание, ты подмечаешь — и ОНИ в твоей голове ерзают и елейно напевают колыбельную про маленькую звездочку. Еще немного и вот оно, вот оно! — наэлектризованные щупальца ползут от мозжечка к спинному мозгу, но замирают, будто уже знают, что ты ИМ ответишь. — Пойди прочь. Стоило признать — ты всегда готов к тому, что этот эон расплавит тебе мозг за твои слова и действия. ОНИ могли бы не уходить, о, ОНИ могли бы проделать дыры в той части тебя, что еще способна способна составлять логические цепочки, что еще способна планировать и преследовать цель. ОНИ могли бы сделать тебя целым или окончательно разобрать. ОНИ этого не делают. Собираются в отрывки самих себя по разным частям твоей головы и лениво напевают. "Звал — теперь выгоняешь. Не хочу? Энтелехия, если я не хочу — что ты будешь делать? Потопишь меня в амнезиаке?" Ты снова смотришь на таблетки, какой там порядок? Синяя, красная, синяя... откуда взялась еще одна? Не сейчас, ты думаешь, ты думаешь и кладешь их обратно на пошарпанную тумбу, нервно — почти кидаешь; они оказываются на полу подле тумбы. Без разницы, потом подберешь, это слишком несущественно, да и голоса в твоей голове не такие колючие и острые, какими имеют свойство быть временами. Сейчас ты очень хочешь воздуха, воздуха и хоть немного реальности. Подползаешь к окну по смятым простыням, открываешь створку с перетянутыми жалюзи. Реальность смотрит на тебя неоновым баннером с огромной красной надписью и битыми пикселями: ПРИВЕТ, МИР. Понятия не имеешь, к чему это. Правда, учитывая твое состояние, скорее всего на баннере нет ничего странного — это ОНИ снова что-то тебе рассказывают, мыльными образами и вырванными из контекста словами. Реальность встречает тебя гулом снаружи, суетливо метающимися между зданий машинами на антигравитационных двигателях, мелькающими огоньками, бликами, какой-то далекой неразличимой музыкой и небом. Там должны быть звезды — световой шум их накрыл белесой пеленой. Жалость, ты думаешь, и думаешь следом, что зря вообще допустил мысли об этом — ОНИ вставят свои слова при любой удобной возможности между твоих строчек. "Ты их убил." "Ты задушил эти звезды." "Ты своими руками вспорол небу брюхо." Ты уже знаешь, что ОНИ скажут дальше. "Ты уб-" — Ну же, дорогая медуза, мы уже это проходили. В чем смысл повторения одних и тех же слов раз за разом?" Они умолкают в раздумьях, а ты хмыкаешь и высовываешь в окно голову, держась — не особо-то надежно — одной рукой за рамку. ОНИ не лгут тебе, когда прохладный ночной ветер треплет волосы, когда на автостраде напротив твоих окон загораются шесть зеленых огней и становится шумно и оживленно. ОНИ не лгут тебе, когда ты смотришь вниз, в темноту у подножия небоскребов, и понимаешь, что полет вниз займет целую вечность, что падение будет многоэтажно. ОНИ подают голос слабо и осторожно, а у тебя даже от этой мелочи пальцы дрогнули. Пришлось залезть обратно, уронить себя на неопрятную кровать. Твои глаза упираются в белый потолок. "Смысл в его отсутствии." У тебя есть смутное предчувствие, что итог этого диалога тебе не понравится, и что стоило проглотить свои таблетки еще вечером — тогда, быть может, ты бы не проснулся посреди ночи в холодном поту и с космическим неописуемым ужасом, злорадно насмехающимся над тобой в твоей же голове. — О чем ты? "Я есмь то, чем являюсь, Энтелехия. Для меня не имеют смысла эти слова. Не имеют смысла и эти события. Ты — тот, кто придает значение мне." — И я правильно тебя понимаю сейчас? Ты хочешь сказать, что это я тут зациклен на своих ошибках, а не ты указываешь мне на них каждый раз, как "кстати"? Снова пауза. В этот раз короткая. "Я ничего не хочу." — Тогда просто заткнись, слышишь? Сходи нахуй. Без тебя разберусь.

***

Ты покупаешь скидочное пиво в жестяных банках и что-то еще смутное, полуфабрикатное, чтобы проглотить — не поесть, именно проглотить — и тащишь себя с пластиковым пакетом обратно в тесные апартаменты. Ты бы обошелся и без пива, но голос в твоей голове подозрительно тих и без таблеток амнезиака последние несколько недель. Тебя это почти начинает напрягать — твой безумный космический мемовирус обиделся и не отзывается, даже когда ты обращаешься к нему напрямую, а не просто ищешь ИХ в своем сознании. И это каким-то образом сталось хуже, чем если бы они просто взорвали твой мозг щелчком своих эфемерных пальцев. Банки отправляются в холодильник, скудный ужин в микроволновку, а ты — смотреть на закатывающееся за горизонт солнце; хотя бы эту звезду еще не украли плоды технологического прогресса. Все окна раскрываются настежь, ты хочешь больше пространства, больше кислорода и больше свободы, а давление в грудной клетке никуда почему-то не девается — за прошедшие сутки — или десяток оных — только растет, ты понимаешь: тебе, идиоту такому, действительно тревожно. От того ли, что ОНИ молчат? Да едва ли — голоса в голове ощущаются противно, привязанные к позвоночнику щупальца медуз тоже, и ты почти убежден, что уже ненавидишь эти ИХ ебучие лестницы, которыми они заполонили твои сны. [Упуская, наверное, и наверное — намеренно: без этих ИХ лестниц в твоей голове остаются только немые строчки кода, немой взгляд и пустота, угадай какая? И твой. Рукотворный. Ужас.] ОНИ не про всех, думаешь ты, открывая уже в темноте банку пива, с тихим шипением и запахом дешевого солода. Любой другой на ИХ месте убил бы тебя, как молния, поразившая дурака на холме; скажи "спасибо" невесть откуда взявшейся смелости, что продолжает тебя толкать дальше, даже если перед тобой клацают несуществующими зубами и шелестят абсурдно острыми, но зримо мягкими кружевами медузьих щупалец. Как и ты тоже, думаешь ты — любой другой на этом месте уже давно бы спекся от обилия метафор и смыслов без контекста, перегрелся бы изнутри и перегорел, как старинная лампочка — с громким треском и столпом искр. Глоток. Приятное, холодное. Что-то очень глупое и старое, из юности — "ты не такой старый", они говорили — от чего хочется залезть на стенку от осознаний упущеных возможностей, от собственных ошибок, от громко сказанных слов. Ты забираешься на подоконник, садишься, свесив ноги, уперевшись лбом в рамку, выдох. Еще пива, может, сигарету? Ты чувствуешь себя ничтожным, крошечным и жалким напротив этого неба, небоскребов, даже баннера — с какой-то тупой и бездумно яркой рекламой напитков. Никто больше не лжет тебе — нет битых пикселей, нет слов, вырванных из контекста, нет колыбельных. ИХ нет. Затягиваешься дымом, так, будто тебе шестнадцать, ну правда, Зандар — ты ведешь себя как ребенок. Люди растут на играх. Своего напарника ты обидел грубыми словами, что просто смешно, ОНИ гребанный эон. Ты допиваешь третью уже, ха-а-а, легковес. Может, у тебя просто не будет завтра? Ты неохотно кладешь руку на рамку, держишься и высовываешься чуть дальше, уставившись в мегаструктуру, что сплетается от земли выше, тянется к твоим этажам — но пока еще далека. Прохладный ветер треплет волосы. Фильтр обжигает пальцы, и справедливо идет прочь. Ты слышишь далекую колыбельную, такую далекую, будто она звучит... снизу. "Я слышу, как кричит твоя кожа. Прыгай, Энтелехия. Я поймаю." ОНИ смеются, и этот смех скачет по стенкам твоей черепной коробки. ОНИ уже вплелись в твою нервную систему, а ты и не заметил! Ты догадывался, будь честен. Каких догадок не было, так это тех, в которых ты будешь так рад ИХ слышать. Даже если это последнее, что ты на самом деле услышишь, будучи Зандаром Один Кувабарой. Ты смеешься, истерично, жалко, жалкий, жалкий — ОНИ были правы. Ты тот, кто тащит за собой баласт. — ...В моей пустоте слышен твой голос. ОНИ смотрят, правда, ОНИ смотрят и поют тебе колыбельную про маленькую звездочку. ОНИ не соглали — поймали тебя. Стоило просто высунуться чуточку дальше. "Смерть эго — это состояние (или процесс) полной потери субъективной самоидентичности." Разум Зандара Один Кувабара разобран на девять частей. Умирать, кажется, сейчас совсем необязательно. Его сны — лестницы и медузы, говорящие с ним строчками кода.